Профессиональный риск

      Деннис чувствовал себя невыносимо измученным, не только от беготни, но и от ощущения, что в первый же день стал всего лишь мальчиком на побегушках. Люди едва обращали на него внимание, прежде чем давать задания или обременять его какими-то поручениями. Он всю жизнь трудился и его мозолистые руки были свидетельством его тяжелого труда.       Однако необходимость разбираться с последствиями стрельбы в первый же день в отделении неотложной помощи оказалась совсем не тем, чего он ожидал. Он был напуган персоналом больницы — будь то Сантос, с ее нелепым прозвищем, или Лэнгдон, чьи выразительные брови, казалось, осуждали всех вокруг.       Однако доктор Робинавич, который настаивал, чтобы его называли Робби, пугал его больше всего. Это впечатление создавали не только его внушительная фигура и широкие плечи. Его взгляд, который, несмотря на трудности дня, казался Деннису полным доброты, тоже усиливал чувство тревоги.       Заботиться о своем приемном сыне, попавшим под перекрестный огонь, не суметь спасти его девушку, в то время как медицинский директор постоянно находился рядом, как орел, следя за каждым шагом, и это все, судя по всему, в годовщину смерти своего наставника. На этом фоне Деннис считал, что у него мало причин жаловаться.       В его голове эхом звучал голос матери, призывающий ценить то, что у него есть и помнить, что, хотя у него самого может быть плохой день, кто-то другой, вероятно, переживает что-то похуже.       И доказательством тому служило то, куда он направлялся: временный морг. Место, предназначенное для тех, кто не выжил. Для тех, кого не удалось спасти, несмотря на все отчаянные попытки.       Поэтому, если кто-то просил принести одеяло, чтобы помочь пациенту почувствовать хотя бы небольшое утешение после того, что ему пришлось пережить, он был готов. Он не жалуется.       Он мог кому-то помочь, и в глубине души это для него что-то значило. Это давало ему смысл. Чувство принадлежности, которое не зависело от квалификации или безупречного внешнего вида. За него он и держался.       Он направился к педиатрическому отделению, полагая, что это будет очередное простое дело: взять одеяло и идти дальше. Но как только он открыл дверь, что-то пошло не так. Стерильная комната, отведенная под временный морг, оказалась не пустой.       Его внимание в первую очередь привлекли не одеяла и даже не укрытые тела.       Там был доктор Робби, сидящий на полу.       Его тело дрожало, одна рука крепко прижималась к груди, а другой он изо всех сил пытался удержать себя на ногах. Глаза были широко раскрыты, расфокусированы, слезы текли по щекам, пока он бормотал что-то, чего Деннис не понимал: слова не четкие, смешанные с горем и паникой. — Э-э… ​​ Доктор Робби? — тихо спросил Деннис, не зная, стоит ли ему подходить.       Доктор Робби тяжело вздохнул. Второй рукой, не державшейся за стену, он слабым, почти пренебрежительным жестом отмахнулся от Денниса. — Уйди… , — прошептал он. Слово было хрупким и прерывистым, голос напряжен, как слишком тонкое стекло.       Студент тут же кивнул. Сердце бешено колотилось. Он схватил ближайшее одеяло и повернулся, чтобы уйти. Его движения были быстрыми, автоматическими — он не хотел ничего усугубить. Но как только он переступил порог, что-то внутри него оборвалось. Он замер, одной ногой в коридоре, другой — в комнате.       Он уже видел такое выражение лица. Такое состояние падения. Тихий хаос внутри человека, пытающегося удержать себя на плаву. Он это пережил.       Воспоминания нахлынули внезапно: эта сокрушительная тяжесть в груди, нехватка воздуха, всепоглощающая паника от ощущения себя пленником в собственном теле. Он был там — свернувшись калачиком на полу, молчаливый и пристыженный, надеясь, что кто-нибудь увидит, поймет. И единственное, что когда-либо возвращало его обратно в свое тело — когда кто-то из его семьи оставался рядом.       Его братья, в основном.       Он был младшим из троих. Конечно, его дразнили, он был объектом насмешек, прихвостнем. Но его также никогда не отпускали.       Они садились рядом с ним, даже когда не знали, что сказать. Одного их присутствия было достаточно — молчаливого подтверждения того, что он не тонет в одиночестве.       Отчасти, причина, по которой его родители — и особенно старший брат — так неохотно разрешали ему переезжать в город, заключалась не в страхе перед самим городом. Это был страх перед такими моментами. Перед мыслью о том, что он останется один, когда стены сомкнутся вокруг него. Один, без кого-либо рядом, кто мог бы поддержать объятиями или надежной рукой, напомнить ему, что он не умирает, даже когда каждый панический вздох напоминал об обратном.       В последний раз, когда у него случилась паническая атака, он пережил её в полном одиночестве. Не было ни утешительного голоса. Ни знакомых рук, которые бы оттащили его от края пропасти. Только тишина и всепоглощающая уверенность в том, что он этого не переживёт. Шрам, который она оставила, был невидим, но он был глубоким и постоянным напоминанием о том, на что способна изоляция.       После этого он дал себе обещание: если у него будет такая возможность, никто не должен будет испытывать подобное одиночество под его присмотром.       И вот, с тихой решимостью, о существовании которой он даже не подозревал, Деннис полностью вернулся в комнату. Он осторожно задернул за собой медицинскую занавеску, скрывая их от любопытных взглядов и суетливых шагов. Он повернулся и опустился на холодный, стерильный пол рядом с доктором Робби. — Доктор Робби, Вам нужно дышать, — тихо сказал Деннис, стараясь сохранить спокойствие в голосе, несмотря на то, что адреналин бурлил в его жилах. — Уходи! — внезапно прохрипел мужчина. Он резко толкнул молодого человека — не сильно, но достаточно, чтобы выбить его из равновесия и опрокинуть на спину.       Деннис моргнул, глядя в потолок, и на мгновение замер. Затем, медленно, но упрямо, снова сел.       Он не собирался уходить.       Он помнил ту же самую безудержную энергию. Отталкивание людей, потому что так казалось безопаснее, потому что, когда кто-то видел тебя таким — таким беспомощным, — страх становился слишком реальным. Но теперь он знал — одиночество только подпитывало панику, давало ей разрастись сильнее. — Нет, — твердо ответил он ровным голосом, подползая ближе. — Вы не одни. Дышите со мной. Давайте … Глубокий вдох.       Глаза Робби были крепко зажмурены, лицо искажено болью. Его губы шептали, слишком тихо, чтобы Деннис мог расслышать, но ритм был похож на молитву. Только тогда Деннис заметил — доктор Робби не просто держался за грудь; его рука крепко сжимала что-то, спрятанное под одеждой.       Золотая звезда Давида.       Она отблескивала на фоне темно-синего цвета его униформы, вспыхнув проблеском уязвимой человечности в мужчине, которого Деннис всегда считал непоколебимым. — Так больно… — выдохнул Робби. Слова вырывались у него с трудом, прерывисто.       На долю секунды Деннис почувствовал, как паника подступает к его собственному разуму. Он сжал кулаки, упираясь в пол, пытаясь удержаться на ногах. Нужно собраться.       Он наклонился ближе, понизив голос до успокаивающего тона. Того самого, который когда-то спас его от края пропасти. — Сосредоточьтесь на моем голосе, — сказал Деннис осторожно и медленно, — Вдох и выдох. Вы сильный. Вы не один.       Он не был уверен, что слов будет достаточно. Но это было единственное, что он мог предложить, и иногда, лишь иногда, этого было достаточно, чтобы человек начал находить свой путь обратно.       Дыхание Робби стало прерывистым, взгляд совсем потерял фокус. Казалось, он застрял где-то глубоко внутри себя и был недоступен. Деннис крепче сжал его руку, снова и снова шепча слова утешения, но это было все равно что кричать в стену.       Занавеска слегка колыхалась от движения снаружи. Приглушенные голоса, торопливые шаги — мир продолжал вращаться, не обращая внимания на тихую катастрофу, разворачивающуюся за тонкой тканью.       Ошеломленный шумом, страхом и чувством беспомощности, сдавливающим его грудь, Деннис совершил безрассудный поступок.             Что-то совершенно отчаянное.       Не задумываясь, даже не до конца осознавая, что он делает, он наклонился вперед и прижался губами к губам Робби.       Это было неуклюже. Не больше моментного касания. Тепло, дрожаще, немного солено от слез. Тихая, отчаянная попытка прорваться сквозь туман — затянуть Робби в настоящее.       На секунду это сработало. Робби резко вдохнул, настоящий выдох прорывающийся сквозь панику.       Но этот хрупкий момент закончился практически мгновенно.       Рука Робби мягко, но твердо оттолкнула его назад. Его взгляд, теперь резко сфокусированный, устремился на ученика в полном шоке. — Что ты…? — голос Робби дрожал, был хриплым и растерянным, содержащим в себе опасную нотку гнева. — Они… Они Вас ищут, — выпалил юноша тихим, дрожащим голосом. Его лицо горело от стыда. Не встречаясь взглядом с Робби, он схватил одеяло и, вскочил на ноги. Сердце колотилось так сильно, что заглушало все остальное.       Не говоря ни слова, он выбежал наружу, быстро — слишком быстро — шагая по шумному отделению неотложной помощи. Он двигался так стремительно, что чуть не столкнулся с Сантос, которая подхватила под плечи, чтобы удержать.       Она что-то говорила — вероятно, поддразнивала, судя по кривой улыбке на лице, — но Деннис не мог расслышать ни слова. У него гудело в ушах, кровь бурлила в голове, как водопад.       Сантос щёлкнула пальцами перед его лицом. — Гекельберри? Эй, ты что, призрака увидел? — усмехнулась она, не задумываясь, бросая несколько одеял в сторону ожидающих пациентов. — Э-э… Я… Я пойду проведаю пациента, — пробормотал Деннис едва слышным шепотом. Не дожидаясь ответа, он повернулся и убежал на другую сторону отделения, пробираясь сквозь толпу, не имея определенной цели.       К счастью, его смена почти закончилась. Ему просто нужно было оставаться незаметным до ее конца. Избегать доктора Робби. Притвориться, что ничего не произошло. Выспаться. Может быть, если повезет, к утру все это покажется каким-то странным, бредовым сном.       Но теперь, неподвижно лежа на незнакомой кровати в гостевой комнате, которую он получил от Сантос, Деннис понимал, что обманывает самого себя.       Этого уже не возможно было отменить. Нельзя было притвориться, что он не переступил черту, о существовании которой даже не подозревал, пока не стало слишком поздно.       Но хуже стыда, хуже паники было мучительное осознание: он понятия не имел, как ему завтра посмотреть в глаза своему начальнику.