Принц Балтимора

      — Эндрю, — зовет Нил, как раз перед тем, как Эндрю и Бетси выходят за дверь. Эндрю не оборачивается, но останавливается, его плечи замирают — будто он решает, стоит ли это того.  Этой небольшой паузы достаточно, чтобы у Нила сжалось сердце. — Вернись целым и невредимым, хорошо? — говорит он по-немецки. Слова вырываются из его уст, прежде чем он успевает их обдумать. Он не совсем понимает, почему использует немецкий язык; это было его преимуществом перед Эндрю, одна из немногих вещей, которые еще не были у него отняты, секрет, который он мог хранить и использовать в случае необходимости.   Но Эндрю оказался не таким плохим, каким его представлял Нил — не совсем — и, если быть честным с самим собой, Эндрю, вероятно, заслуживал этого секрета больше, чем Нил. Может быть, это было справедливо. Может быть, это был способ снова выровнять отношения между ними. Эндрю наконец поворачивается к нему лицом, медленно и плавно, и на его лице уже играет острая улыбка, словно он уже знал, что из уст Нила выйдет что-то странное. — Хм, — произносит он, а затем на беглом немецком: — Сюрприз-сюрприз.  — Ты говорил, что я тебе интересен, — говорит Нил, стараясь игнорировать учащенное сердцебиение. — Это всё ещё так? — Я также говорил, что ты тупой, — отвечает Эндрю, и его ухмылка расширяется ровно настолько, чтобы обнажить зубы. — В этот раз попридержи свой язык.  Нил автоматически высовывает язык, и старый шрам напрягается от этого движения. Тупая боль пронзает его рот, но он не реагирует. — Целым и невредимым, — говорит он, теперь уже тише, будто слова могут разбиться, если он будет слишком сильно на них давить. Эндрю быстро и оценивающе пробегается по нему взглядом — как будто проверяя, все ли части на месте и в порядке. Затем он поворачивается к Бетси, и они вдвоем исчезают за дверью, не говоря ни слова. После их ухода комната кажется больше, слишком тихой — той стерильной, флуоресцентной тишиной, в которой каждый звук отдается эхом. Нил остается стоять на месте, уставившись на пустое место, где только что стоял Эндрю, будто, если он будет смотреть достаточно долго, Эндрю может вернуться и снова обрести свое лицо. Вместо этого адреналин вытекает из его тела одним махом. Он присаживается на корточки, и это движение болезненно тянет бедро — как раз там, где топор отца рассек плоть, и он кривится от боли, отчего швы, испещрявшие лицо, натягиваются. Боль вспыхивает остро и обжигающе. Но, ну... он приветствует ее. Может быть — только может быть — если он сосредоточится на боли, он забудет картину, которая навсегда отпечаталась в его памяти. Кровь. Кожа. Он выругался про себя и продолжал думать и вспоминать. Снова и снова, как будто его разум застрял в петле, которую он не мог выключить. Он думает о том, что если бы он просто сдох в той яме, если бы Сет остался жив — как и должно было быть — и занял свое место в плане Кевина, не будь самого Нила, который втиснулся в их жизни, точно как подделка, а не человек… тогда, возможно, ничего этого бы не случилось. Нил точно знает, что, по крайней мере, судьба Эндрю была бы другой.   Он бы продолжал жить в замке как обычный рыцарь. Несмотря на то, что его отец уже знал Эндрю, само существование Нила связало его еще крепче — сковало еще сильнее. Превратило в личного рыцаря наследника. Нил с болезненной уверенностью осознает, что если бы его здесь не было, Эндрю не получил бы чип. Не было бы никого, кто убедил бы его встретиться с Лютером. Встретиться с Дрейком. Мысль за мыслью, воспоминание за воспоминанием когтями скребут горло, удушая, не давая пощады. Нил сжимается в комок еще сильнее, впиваясь ногтями в ладони, а ругательства срываются с губ всё резче — будто ими можно заглушить этот гул в голове.  Дверь открывается, и Нил поднимается так быстро, что ему кажется, будто его ноги прилипли к полу, а кровь в его теле хлынула вниз и приклеила его к месту. Он поворачивается к двери, стараясь скрыть свои эмоции. Это Аарон и Ники. Один только вид Аарона заставляет Нила снова опуститься на пол и скрутиться в комок. Не потому, что он похож на Эндрю — хотя это так. Любой, у кого есть глаза, может это увидеть. Скорее из-за того, через что Нилу теперь предстоит провести Аарона.  Нилу нравилось думать, что, несмотря на внешнее сходство с отцом, он на него совсем не похож. Может, он и не добр, но не жесток. Может, он и не вежлив, но не предвзят. Превращение в своего отца кажется ему участью хуже любой другой. Вид Аарона заставляет Нила отшатнуться, потому что теперь Аарону предстоит столкнуться и с отцом Нила. Когда Эндрю сказал Нилу, что жизнь под пристальным взглядом его отца оставляет следы, он был прав. Он не мог быть более точен в своих словах. Но, тем не менее, другого выхода нет.   Нил не может ничего сделать или сказать, чтобы исправить ситуацию. Такова реальность. Аарон должен вести себя как Эндрю. Эндрю должен вернуться без чипа в шее. Кенго должен умереть. Колумбия должна быть реальной, иначе Нил умрет. Нил глубоко вздыхает и наконец говорит: — Нам нужно поторопиться. Прежде чем мой отец заметит что-нибудь неладное.  Аарон ничего не говорит. Как будто его и нет рядом. — Аарон, — мягко зовет Ники, положив руку ему на плечо. — Дружище, мы должны это сделать. Аарон не отвечает. — Я знаю, что это тяжело, ладно? Я понимаю. Но если мы не сделаем тебя похожим на рыцаря, то все это будет напрасным.  Аарон сжимает руки так сильно, что Нил видит, как его костяшки становятся белыми. Комната кажется слишком маленькой, слишком тихой. Воздух тяжелый и затхлый, насыщенный всем, о чем никто из них не говорит. Нил не двигается. Он не считает, что заслуживает этого. Потому что это — дрожащий Аарон, шепчущий Ники, ушедший Эндрю — все это из-за него.  Если бы Нил никогда не приезжал сюда, Аарону не пришлось бы этого делать. Не пришлось бы надевать чужое лицо. Не пришлось бы входить в замок, притворяясь братом, которого он едва понимает, неся в себе призраков, которые никогда ему не принадлежали. — Аарон, — снова пытается Ники, на этот раз мягче. — Пожалуйста. Аарон сглатывает и сжимает челюсть. На мгновение Нил думает, что тот откажется. Вместо этого Аарон кивает головой. — Идемте. — Нил даже не хочет признавать, на что похож его собственный голос. В нем не осталось ничего от него самого — ни одной знакомой ноты. — Нам нужно спешить.  Аарон шел впереди них с жесткой, механической точностью; каждый его шаг был слишком выверенным, словно у заведенного механизма. Он не оглядывался и не замедлял ход, и вскоре оставил Нила с Ники в нескольких шагах позади, будто их присутствие больше не имело значения.  Как будто ему приказали идти вперед и больше ничего. Тишина, которая воцарилась между Нилом и Ники, стала напряженной и неудобной, но Нил не вмешивался. Он не хотел говорить. Он не был уверен, что сможет сказать что-то правильное. Он не винил Ники — ни капельки. Всё, чего Ники когда-либо хотел, было до боли простым: отношения с родителями, шанс поверить на то, что они хоть раз выберут его. Вместо этого они взяли эту надежду и использовали ее, чтобы... Нил не хочет говорить. К сожалению, Ники, похоже, не собирался молчать.  — Тело, — сказал Ники, его голос дрожал так сильно, что слова почти переплетались друг с другом. — Что мы будем делать с телом? Нил не колебался. — Мы ничего не будем делать. Я разберусь с этим. Ники повернулся к нему, вглядываясь в его лицо, и Нил не отвел взгляда.  — Я собираюсь убить твоего отца, — сообщил Нил. — Он подверг опасности рыцаря наследника и тем самым запятнал королевство. — Его челюсть сжалась. — Я предам его суду. И добьюсь его казни. — Он редко был честен с кем-либо, но Ники заслуживал хотя бы этого. Он ожидал, что Ники отшатнется. Начнет дрожать и спорить. Вместо этого Ники застыл. — Ты обязательно должен так говорить? — спросил он. — Как?  — Как наследник, — резко ответил Ники. — Как он. — Ники... — Ты мог бы просто сказать, что это для Эндрю, — прервал его Ники, в отчаянии вскинув руки. — Убей моего отца. Порежь его на куски и скорми собакам, мне все равно. Но хотя бы говори об этом как человек.  Нил сжал руки в кулак. — В твоем отце нет ничего человеческого. — Я не о нем говорю, — отрезал Ники. Его голос дрогнул, и в нем прозвучал гнев и что-то более грубое. — Я говорю об Эндрю. Это заставило Нила замолчать. — Я делаю это для Эндрю, — сказал он, искренне недоумевая. — Зачем бы еще я стал его убивать? — Ты делаешь это, потому что Эндрю — твой рыцарь. — Это одно и то же.  Ники уставился на него, как будто тот сказал что-то непростительное. Он открыл рот, словно хотел возразить, но остановился, явно передумав. Резко покачав головой, он прошел мимо Нила и поспешил вперед, чтобы догнать Аарона, оставив Нила стоять в одиночестве позади них — растерянного и не понимающего, почему разговор так внезапно пошел не в то русло.

***

Они делают это в тишине. Не потому, что кто-то им это велел, а потому, что никто из них не может найти подходящих слов для того, что они собираются сделать. Вначале они пытались говорить. Когда они переступили порог комнаты Нила, Элоди сидела, поджав ноги, на подоконнике и перебирала вещи, которые казалась слишком большими для ее маленьких рук. Она посмотрела на них с тем осторожным, испуганным выражением лица, которое усвоила слишком рано. Поэтому они попытались. Ники пошутил про замазанные грязью ботинки Аарона. Аарон пробормотал что-то в ответ. Нил даже пересилил себя и спросил Элоди про белье, которое она складывала, и она вежливо ответила. Они пытались сделать обстановку более легкой. Потому что тьма, которую они принесли с собой, не должна была приближаться к ребенку. Особенно к той, кто уже знала, какова эта тьма. Но эта затея быстро сошла на нет, когда они поняли, что у них нет рыцарской формы Эндрю — ни доспехов, ни плаща, ни меча. Всё осталось в гостевом крыле после...  Нил вдохнул и остановил мысль, не давая ей дойти до конца, его легкие горели, когда он задержал дыхание, ожидая, пока Ники вернется с запасными доспехами и униформой.  Элоди продолжала складывать одежду медленными, осторожными движениями. Аарон продолжал смотреть в пространство перед собой, его руки дрожали, как бы крепко он их ни сжимал, а Нил закрыл глаза и замер; словно, если он перестанет двигаться на достаточно долгое время, мир забудет о его существовании. Он сильнее прижался плечом к стене, ища опору в холодном камне, и твердил себе то же самое, что повторял с момента их возвращения. Наконец за углом раздались быстрые и неровные шаги, за которыми последовал лязг металла. Ники появился с охапкой доспехов для Аарона, которые он неловко прижимал к себе, а через его плечо была перекинута запасная форма. Он сразу же начал громко болтать, будто надеялся разогнать этим шумом тишину. — Ладно, — сказал он, задыхаясь и улыбаясь так натянуто, что стало ясно: через две секунды он впадет в панику, — хорошие новости, мы импровизируем, а это, в принципе, моя специальность, так что...  Нил выпрямился, не дав ему договорить, потому что понимал, что если они не двинутся с места сейчас, он уже вряд ли сможет себя заставить. — Аарон, — позвал он. Аарон не отреагировал. Нил подошел ближе. — Аарон, давай. Ники поможет тебе надеть это.  На мгновение ничего не изменилось. Затем Аарон медленно и растерянно моргнул, будто только что вынырнул из под воды. Его взгляд медленно поднялся к лицу Нила — нефокусированный, но присутствующий. По крайней мере, живой. Он кивнул один раз. Это было все, что Нил мог получить.  Аарон скованно подошел к Ники и без лишних слов вытянул руки — его покорность отозвалась в животе Нила неприятным, кислым чувством. На этот раз Ники не шутил и не болтал. Он просто принялся за работу: быстро и умело затягивал ремни, подгонял пряжки, расправлял запасную форму — будто если он будет двигаться достаточно быстро, ни у кого из них не останется времени на раздумья.  Доспехи были достаточно похожи на доспехи Эндрю, чтобы с расстояния их можно было принять за одни и те же. Но вблизи было видно, что это не так. Они висели на плечах Аарона более свободно, пластины нелепо прилегали к его телу, ткань собиралась складками на талии. Эндрю носил свои доспехи так, будто они были частью его тела — словно это был еще один слой кожи. На Аароне они выглядели как одолженные. Временные. Как на ребёнке, который надел на себя слишком большую одежду. — Они не подходят, — сказал он без выражения. Ники поднял на него глаза. — Нил... — Плечи не на месте, — продолжил Нил, игнорируя его. — И нагрудник висит слишком свободно. На Эндрю он сидит плотнее. Аарон замер. Нил продолжал. — Рукава тоже короткие. У Эндрю руки длиннее. Выглядит так, как будто ты украл его вещи и надеялся, что никто не заметит. — И что я должен с этим делать? — Аарон сжал руки в кулаки. — Я не он, это я понял. И что теперь? — И у него руки больше, — повторил Нил. — Заткнись, — пробормотал Аарон. — Это же очевидно, — сказал Нил. — Любой, кто взглянет дважды, сразу... — Я сказал — заткнись! — голос Аарона резко полоснул по комнате, прозвучав громче всего, что они наговорили за ночь. Он вскинул голову; взгляд наконец сфокусировался — теперь глаза не были пустыми, в них полыхала ярость. — Я понял, ясно? Я не он. Я никогда не буду им. Тебе не обязательно постоянно это повторять. Слова эхом отдавались в голове дольше, чем следовало. И тогда, почти клинически, в сознании Нила утвердилась мысль. Разгневанный — это лучше.  Гнев Аарона означал крики, толчки и оскорбления, бросаемые как ножи. Нил знал, как обращаться с ножами. Он вырос в окружении острых предметов. Пустота — вот что его пугало, тишина, этот опустошенный взгляд и то, как Аарон, казалось, уплывал куда-то, где никто из них не мог его достать. Злость означала, что он все еще здесь. — Элоди, — позвал Нил, поворачиваясь к окну. — Что ты думаешь?  — Не впутывай ее! — сразу же резко ответил Аарон. — Ты такой придурок. Если бы Аарон сейчас хоть немного соображал, он бы понял, что Нил не пытается его опозорить. Элоди была напугана, и Нилу это не нравилось. Ему также не нравилось, что он вдруг стал ответственным за эмоции всех остальных. — Э-э... — тихо начала Элоди из глубины комнаты.  Все посмотрели на нее. Она замерла, как загнанное в угол животное, сжимая пальцами ткань, которую складывала. — Я думаю... что все, что ты говоришь, вероятно, правильно, — сказала она, и ее голос дрогнул на последней фразе. Аарон тихо выругался и провел рукой по лицу. — Отлично. Просто фантастика. Теперь ты еще и ее напугал. Нил нахмурился. — Это я её пугаю? — Он указал на себя. —  Это ты орешь так, будто снова оказался на улице. — Потому что ты специально меня злишь! — отрезал Аарон, размахивая руками, будто Нил только что доказал его правоту. Что было справедливо.  — С доспехами всё в порядке, — быстро вмешался Ники, вставая между ними, прежде чем ситуация могла перерасти во что-то более неприятное. В его голосе слышалась та звонкая, хрупкая нотка, которую он использовал, когда был в двух секундах от паники. — Все в порядке. Ты похож на Эндрю. У тебя буквально такое же лицо, черт возьми.  — Видимо, у меня не такие руки, как у него, — пробормотал Аарон. — Никто не посмотрит на твои руки, — сказал Ники. — Так же как и на руки Эндрю. — Нил явно смотрел. Это заставило их обоих обернуться.  Они смотрели на него так, будто пытались решить сложную задачу, словно Нил был математическим уравнением, которое никак не сходилось. Нил спокойно выдержал их взгляды. — Да, — сказал он. — И они не похожи на твои. Прежде чем обстановка накалилась, и Аарон успел огрызнуться чем-то более громким и колким, Нил продолжил: — Ты — не он, так что перестань пытаться подражать ему. Это только делает разницу очевиднее. Аарон открыл рот, готовый возразить, но заколебался. Медленно, почти неосознанно, его поза изменилась. Его плечи чуть опустились. Напускная напряженность в осанке исчезла, а кулаки разжались. В его облике не было уверенности — и близко нет — но теперь он больше походил на самого себя. Меньше напоминал жалкое подражание. Меньше походил на человека, который готовился к роли, которую он не знает, как играть. — Мой отец не заметит разницы, — сказал Нил, коротко кивнув, как будто этим все было решено. — Ему будет плевать, в чем ты будешь, и как ты будешь выглядеть. Он сначала оценит твою осанку. Посмотрит, как ты дышишь. Он поймет, о чем ты думаешь, еще до того, как эта мысль дойдет до конца. — Я не понимаю! — резко ответил Аарон, наконец не выдержав. — Я должен вести себя как Эндрю или нет?  — Ты хоть достаточно хорошо его знаешь, чтобы вести себя как он? — отрезал Нил. Слова прозвучали резче, чем он хотел, с оттенком чего-то неприятного и оборонительного. Аарон все равно вздрогнул. — Просто стой в доспехах, — продолжил Нил, и его голос снова стал ровным, деловым и холодным. — Не ерзай. Не задумывайся. И улыбайся. Аарон замер. — Чёрт. — Что? — Нил нахмурился. — Ничего. — Аарон отвернулся, сжав челюсти. — Я просто забыл, что нужно улыбаться. Нил посмотрел на него секунду, а потом искренне спросил: — Ты ведь знаешь, как это делается, да?  — Ой, да пошёл ты нахуй, — ответил Аарон. Но губы Аарона всё равно дёрнулись, что-то среднее между гримасой и ухмылкой — неловкое, неправильное и совершенно не свойственное Эндрю. — Нам конец, — сказал Нил. Аарон попытался снова, выдавив некое подобие улыбки, при которой слишком сильно оскалился. Это выглядело мучительно и натянуто. Нил подошел и с силой опустил плечи Аарона. — Расслабь шею. Ты выглядишь так, как будто тебя сейчас казнят. — Возможно, так и есть. — Тогда хотя бы выгляди скучающим. Аарон шумно выдохнул через нос, расправил плечи, и выражение его лица сменилось на более холодное, злое и скорее раздраженное, чем испуганное.  — Хорошо, — тихо сказал Ники, поправляя последний ремень. — Это все, что мы можем сделать. Нил в последний раз взглянул на Аарона. — Оставайся злым, — пробормотал он. Аарон толкнул его плечом, проходя мимо. — Оставайся невыносимым. Нил позволил себе вздохнуть. И потом... Сильный удар сотряс дверь. Звук разнесся по комнате, как выстрел. Дерево ударилось о камень с такой силой, что завыли петли. На мгновение все замерли. Затем дерево раскололось. Дверь распахнулась, ударившись о стену. Из косяков посыпалась пыль.  Натан Веснински вошел, потому что он был хозяином этого места, а Лола следовала за ним на полшага позади с ленивой уверенностью, будто они только что не вынесли запертую дверь, чтобы попасть внутрь. Сначала мозг Нила пытался нормально обработать эту сцену, пытался каталогизировать угрозы, как он всегда делал — позу Натана, нож Лолы, выходы, расстояние, углы... ...и тогда его взгляд упал на руки Натана. И всё замерло. На секунду Нил не понял, на что он смотрит. Форма была неправильной, слишком маленькой, чтобы быть тем, чем хотел ее видеть его мозг, и слишком тяжелой, чтобы быть чем-то другим.  Затем он увидел волосы. Темные. Спутанные. Увидел безжизненный рот. Лицо Дрейка смотрело на них — остекленевшие серые глаза, выражение застыло где-то между шоком и яростью, а там, где шея обрывалась неровным рваным краем, запекалась черная кровь. Натан держал голову Дрейка за волосы, словно это было ничто. Рядом с ним Аарон издал небольшой, сдавленный звук, а затем проглотил его. Ники полностью перестал дышать. Нил убедился, что его тело находится перед Элоди, прикрывая ее. Натан взглянул на голову в своей руке, будто почти забыв, что держит ее, а затем снова посмотрел на них с легким любопытством.  — Итак, — сказал он приятным тоном, как будто это было незначительным неудобством во время завтрака, — кто хочет рассказать мне, почему командир армии был найден мертвым в моем гостевом крыле?  — Отец, — сказал Нил. Слово с трудом вылетело из его горла. Горло было сдавленным, сухим, как будто он проглотил пыль. Он не смотрел на Аарона. Не мог. Вместо этого он молился — не кому-то конкретному, не богу, в которого бы верил, а просто пустой, безразличной вселенной — о том, чтобы Натан, глядя на Аарона, увидел Эндрю. — Я как раз собирался тебе рассказать, — с трудом вымолвил Нил. Взгляд Натана скользнул к нему и пригвоздил его к месту. Когда Нил был маленьким, он всегда думал, что мечи и топоры — самые опасные вещи, которые носит его отец. Но он быстро понял, что ошибался. Самым опасным было его внимание.  Когда Натан смотрел на тебя, мир вокруг просто переставал существовать. — О? — мягко спросил Натан. От одного только этого слога у Нила внутри всё сжалось. — Ты собирался мне рассказать, — повторил Натан, как будто пробуя на вкус эти слова. — Как это мило с твоей стороны.  Лола зевнула рядом с ним, бездумно чистя ногти кончиком ножа, уже скучая. Натан слегка приподнял голову Дрейка, осматривая ее, как поврежденный товар. — Странно, — продолжил он. — Потому что с моей точки зрения это больше похоже не на «рассказ», а на «сокрытие тела» в моем королевстве. Аарон дышал слишком быстро. Нил слышал это.  Перестань, — подумал он. — Успокойся. Не выгляди виноватым. Не выгляди как добыча. Потому что при Натане нельзя было показывать слабость. Он чуял её за версту. Одна капля крови в воде — и он набросится на тебя, прежде чем ты даже поймешь, что истекаешь кровью. — Я разобрался с ним, — быстро сказал Нил. — Он становился проблемой.  Боль взорвалась по всей коже головы, когда что-то сильно дернуло его, и через долю секунды его череп с отвратительным, глухим звуком ударился о камень, от чего перед глазами побелело. На мгновение он даже не понял, что произошло. Затем он осознал, что кулак Натана крепко сжал его волосы, пальцы впились в корни, удерживая его на месте, как будто он ничего не весил. Натан пересек комнату так быстро, что Нил даже не заметил его движения. В голове зазвенело. Что-то стекло по его лицу. Кровь. Глупо, — рассеянно подумал Нил. Как же глупо. Он был так сосредоточен на Аароне — на его слабости, на том, как тот истекал кровью на глазах у Натана, — что забыл о себе. Нил осмотрел рану Аарона, но не свою. Он истекал кровью на глазах у этой проклятой акулы. — Разобрался? — зарычал Натан. Звук разнесся по комнате, такой внезапный и яростный, что даже не походил на человеческий.  — Когда ты в своей жизни хоть с чем-то разбирался, мальчишка? — прорычал он, с такой силой впечатав голову Нила в стену, что камень содрогнулся. — Срез слишком чистый, чтобы это был ты. Кто его убил? В глазах Нила вспыхнули звезды. У него застучали зубы. — Мой рыцарь, — прохрипел Нил, с трудом выдавливая слова из пережатого горла. — Дрейк напал на меня первым. Эндрю просто защищал меня.  Ложь далась ему легко. Как всегда. Натан слегка ослабил хватку, не из-за мягкости, а из-за расчета, и его внимание переключилось на кого-то другого, словно уже теряя к Нилу интерес. Натан отпустил его, небрежно оттолкнув. Нил пошатнулся, но удержался, упершись в стену. Перед глазами потемнело, теплая кровь стекала по его подбородку на пол.  Пожалуйста, он снова молился, даже не зная, кого он умоляет. Пожалуйста, пусть это сработает. Он обернулся. Аарон улыбался. Не той неловкой, раздраженной ухмылкой, которой обычно улыбался Аарон. Не той натянутой гримасой с оскаленными зубами, которую он делал раньше. Эта улыбка была другой. Она была острой и сдержанной. Она была пустой. В течение одной ужасной секунды Нил вообще не видел Аарона. Натан изучал его с явным интересом.  — Это правда, Эндрю? — спросил Натан, и его голос снова стал почти приятным. — Я приказываю тебе сказать мне правду. Аарон медленно выпрямился, как будто невидимые нити подтягивали его вверх, плечи расправились, подбородок слегка приподнялся, а холодная улыбка расширилась с легкостью и точностью. Нил отдаленно подумал, что, возможно, ему придется взять назад все плохое, что он когда-либо говорил об Аароне. — Да, Ваше Высочество, — ровно ответил Аарон. — Дрейк был предателем. У меня есть все основания полагать, что он совершал измену короне. Он первым нацелил оружие на принца. Я устранил угрозу. — Ты устранил угрозу, — мягко повторил Натан. — В одиночку.  — Да, Ваше Высочество. — И ты не подумал сразу же доложить об этом.  — Я поставил безопасность принца на первое место, — ровно ответил Аарон. — Тело Дрейка было второстепенным. Натан задумчиво промычал. Затем, без предупреждения, он нанес удар. Его рука выстрелила вперед и схватила Аарона за подбородок с такой силой, что его голова отклонилась в сторону, а пальцы впились в челюсть, словно он проверял зубы у лошади. Все тело Нила застыло. Натан наклонился ближе, его глаза сканировали лицо Аарона, ища что-то — страх, может быть, вину, или малейшую трещину в маске. — Ты дрожишь, — тихо сказал Натан. — Если я дрожу, — ровно ответил Аарон, — то лишь от долгого ожидания.  Эта дерзость выбила из комнаты весь воздух. Даже Лола тихонько рассмеялась от удивления. Мозг Нила кричал ему: Заткнись, заткнись, заткнись! Натан замер. Затем медленно улыбнулся. — Вот ты где, — пробормотал он. Он слегка, почти небрежно, оттолкнул лицо Аарона.  Затем Натан повернулся к Нилу, и чувство облегчения так же быстро исчезло. Потому что Аарон, возможно, убедил его. Но Нил нет. Натан снова подошел ближе и большим пальцем вытер кровь, все еще стекавшую по виску Нила, с отстраненным интересом изучил ее, а затем размазал по щеке Нила — как клеймо. — А ты, с другой стороны, — тихо сказал он, — всё еще выглядишь как добыча.  Эти слова проникли под кожу Нила, как лезвие. — Я думал, я отучил тебя от этого. Нил заставил себя смотреть ему в глаза. Заставил себя дышать медленно. Заставил свое лицо оставаться бесстрастным. — Я в порядке, — сказал он. Рука Натана сильнее прижалась к его щеке — не то чтобы он душил, просто напоминал о себе. — С каждым днем ты всё меньше походишь на нее, — сказал Натан. И в то же мгновение, Нил перестал быть полностью собой. Это случалось каждый раз, когда речь заходила о его матери — будто кто-то залез ему в череп и щелкнул выключателем. Края комнаты размылись, звуки стали приглушенными и тягучими, а собственное тело — далеким, легким и словно чужим. Он наблюдал за происходящим откуда-то из-за своего плеча. —  Наступит день, — спокойно продолжил Натан, — когда от тебя ничего не останется, кроме меня. Нил услышал, как произнес эти слова, еще не успев сознательно их выбрать. — Все говорят, что я похож на тебя, отец. Натан тихо и довольно прогудел: — Это так. Его рука соскользнула со щеки Нила вниз к груди, а затем он с силой надавил пальцем на грудину, прямо над сердцем. — Но не здесь, — тихо произнес Натан. Его палец один раз стукнул Нила в грудь, словно он стучался в дверь. — Здесь всё еще мягко. Затем его рука поднялась, быстро и резко, и прижалась к порезу на виске Нила. Прямо в рану. Нил зашипел, не успев сдержаться. Под пальцем Натана запульсировала свежая кровь. — Вот здесь, — произнес Натан, почти разговорным тоном, — я и хочу быть. — Он провел большим пальцем по крови и посмотрел на нее, как на доказательство чего-то. — Вот здесь я всегда и буду.  Натан еще на долгую секунду удерживал Нила, а затем наконец отпустил его, словно потеряв интерес. — Убери эту грязь, — сказал он Лоле, слегка толкнув ботиноком голову Дрейка. — И в следующий раз предупреждай меня, прежде чем начинать перестраивать мою структуру командования. Его взгляд перемещался между ними. — Я ясно выразился? — Да, Ваше Высочество, — сразу ответил Аарон. Нил сглотнул. — Да, сэр. Глаза Натана задержались на Ниле чуть дольше, будто он все еще обдумывал какое-то неприятное решение. Затем он повернулся и вышел тем же путем, каким пришел, — спокойный, как и всегда. Лола последовала за ним со вздохом и ленивым салютом, уже волоча голову за волосы. Дверь за ними осталась висеть криво, едва держась на петлях. Тишина снова наполнила комнату. Никто не произнес ни слова. В течение нескольких долгих секунд единственным звуком было биение сердца Нила, которое гудело в его ушах. — …Получилось? — прошептал Аарон. Нил издал слабый, истеричный смешок, который мог бы сойти за смех. — Да, — сказал он. Затем, тише: — Ты звучал точно так же, как он. Похоже, Аарон не счел это комплиментом. Прежде чем кто-то из них успел что-то добавить, тишину прорезал тонкий, прерывистый звук. Сначала Нил подумал, что это просто звон в ушах наконец-то стихает. Но звук повторился. Резкий, влажный и слишком частый. Дыхание. Кто-то задыхался. Он повернулся. Элоди все еще находилась позади Нила, но в какой-то момент она сползла по стене. Ее колени были прижаты к груди, руки обхватили их, как будто она пыталась свернуться калачиком, а лицо было уткнуто в ткань. Ее плечи так сильно дрожали, что казалось, будто ей больно. Каждый вздох был коротким, паническим, как будто ей не хватало воздуха. Ох.  У Нила сжалось сердце. Конечно. Конечно, она всё видела. Он быстро пересек комнату и присел перед ней, стараясь двигаться медленно и осторожно, словно приближаясь к пугливому животному. — Элоди, — тихо позвал он. Она не подняла головы. Ее дыхание только ухудшилось — стало прерывистым и затрудненным. — Элоди, — повторил он, на этот раз более мягко. Ничего. — Я знаю, что он пугает тебя, — тихо сказал Нил. — Но он не сделает тебе больно. Он хочет сделать больно только мне.  Он подошел немного ближе, и опустился на пол перед ней, вместо того чтобы стоять над ней, пытаясь сделать себя меньше — менее угрожающим. —  Он шумный и склонный к театральности, — ровным, размеренным голосом продолжил Нил. — Ему доставляет удовольствие пугать окружающих. В этом вся суть.  Это было не совсем правдой, но довольно близко к ней. — Но ты не в его списке, — сказал он. — Ты в безопасности. Хорошо? Он тебя даже не замечает. Элоди наконец подняла на него глаза. Ее глаза были красными, широко раскрытыми и испуганными. На лице Нила все еще была застывшая кровь. До него слишком поздно дошло, как это выглядит в её глазах. Точно. Он быстро вытер ее рукавом. — Видишь? — тихо сказал он. — Если бы он хотел тебя ранить, он бы это сделал. Он не стал бы ждать.  Мрачно. Вероятно, не очень утешительно. Нил попробовал еще раз. — Ты в порядке, — сказал он. — Ты здесь, с нами. Сейчас ничего не происходит. Просто дыши, ладно? Медленно. Вот так. Он утрировал, делая глубокий вдох носом и выдох ртом. Элоди все еще прерывисто дышала, но теперь пыталась повторять за ним. Спустя мгновение Элоди перестала обнимать колени, и одна её маленькая ручка потянулась к нему — робко, будто она не знала, позволено ли ей это. Он позволил ей схватить себя за рукав, и она крепко ухватилась за него, впиваясь пальцами в ткань, словно стоит ей отпустить, и он тоже исчезнет. — Я не хочу, чтобы он тебя обижал, — прошептала она. — Ты добр ко мне.  Эти слова застали его врасплох. Из всех эпитетов, которыми его называли в жизни — лжец, беглец, проблема, оружие, разочарование — «добрый» никогда не был одним из них. На секунду он не знал, что сказать.  Его мозг продолжал пытаться поправить ее. Но она смотрела на него, как на кого-то безопасного. Как на кого-то надежного. Будто он был единственным в этой комнате, что не внушало ужаса. — Он не сделает мне больно, — тихо сказал Нил. Элоди покачала головой. — Он уже сделал. — Ее взгляд упал на кровь, которую он не вытер должным образом. Нил последовал за ее взглядом и выдохнул что-то, что почти напоминало смех.  — О, — сказал он легко, словно это было пустяком. — Это? — Он снова вытер лоб, размазывая кровь костяшками пальцев. — Выглядит хуже, чем есть на самом деле. Бывало и похуже. Элоди не выглядела убежденной. — Ты не должен был этого делать, — сказала она.  Нил тяжело сглотнул и отвел взгляд прежде, чем его лицо успело выдать какую-нибудь глупую эмоцию. — Эй, — мягко сказал он, коснувшись её колена, чтобы заставить снова посмотреть на него. — Меня не так-то просто сломать, ясно? Ты когда-нибудь пыталась прихлопнуть таракана, который всё живет, живет и живет, несмотря ни на что? Так вот, это я. Элоди издала негромкий, дрожащий звук, который мог бы сойти за смех. После она просто кивнула и наклонилась вперед, аккуратно уперевшись лбом в его руку, словно была слишком утомлена, чтобы продолжать себя удерживать.  Нил замер на полсекунды. Затем, он неловко положил руку ей на спину. Он медленно поглаживал её между лопаток — так, как, по смутным воспоминаниям, когда-то мечтал, чтобы мать гладила его самого, когда ночные кошмары еще только начали ему сниться. — Всё в порядке, — пробормотал он. — Ты в порядке. Я с тобой.  — Ты хороший, — повторила Элоди, будто ей нужно было, чтобы он в это поверил. — Мой брат тоже был хорошим. Нил сделал вид, что не заметил слова «был», заставив свое лицо оставаться бесстрастным и невозмутимым, словно это слово не застряло где-то под его ребрами, и слегка сдвинулся, чтобы поудобнее опереться о стену и позволить ей навалиться на него всем весом, не опасаясь, что он пошатнется. — Моя мама тоже так говорила, — сказал Нил через мгновение, его голос был тихим и ровным, как будто они просто обсуждали погоду. — Что я хороший.  Это было неправдой. Нил помнил множество случаев, когда она била его за то, что он был слишком похож на Натана — за то, что у него было не то лицо, не та кровь. Но в конце концов, ее любовь к сыну перевесила ее ненависть к человеку, на которого он был похож. Она сохранила ему жизнь. Скрывала его. Держала подальше от него. И для Нила этого было достаточно.  Элоди слегка наклонила голову на его руку. — Да? — Да. — Свободной рукой он принялся ковырять ниточку, выбившуюся из рукава. — Но это не помогло. Я стал плохим. Она тихо фыркнула. — Ты не плохой. — Видела бы ты меня, когда я не в духе. Они сидели так некоторое время, ее дыхание постепенно выравнивалось, прижавшись к его боку, каждый вдох был менее дрожащим, чем предыдущий. На другой стороне комнаты Аарон сполз по противоположной стене и тоже сел, доспехи тихо звенели, когда он откинул голову на камень. Он выглядел изможденным до глубины души, гнев наконец сменился чем-то более тусклым.  Ники крутился поблизости, делая вид, что проверяет ремни, которые не нуждались в проверке.

***

Все, что они делают, это спорят. С того момента, как солнце поднимается над горизонтом, и до того, как оно наконец исчезает за стенами, Аарон и Нил только и делают, что спорят. Они спорят о том, что Аарону приходится оставаться в покоях Нила, пока тот спит, — словно он стоит в карауле или считает каждый его вдох. Спорят о том, как держать меч, о постановке ног, о том, какая стойка безопаснее, быстрее, расчетливее. Они спорят о важных вещах и о вещах, которые не имеют значения. Они спорят просто для того, чтобы заполнить воздух. Если Нил посмотрит на это со стороны, слегка прищурившись, это почти напомнит ему их с Эндрю. Почти. У споров с Эндрю были зубы. Они кусались. Искрили. Каждое слово было словно удар кремня о сталь — острое, опасное и живое. Сначала это было раздражающе, отчаянно, как борьба за пространство, но потом превратилось в нечто другое. Нечто электрическое. Веселое, в самом извращенном смысле этого слова. Самое веселое, что можно было испытать, будучи прикованным цепями к отцу и притворяясь, что это называется жизнью. Споры с Аароном не имеют к этому никакого отношения. Они плоские, скучные, и безжизненные.  Как рубить тренировочный манекен и ждать, что он закричит. Аарон не дает такого отпора, от которого сердце Нила пустилось бы вскачь. Он просто... говорит. Поправляет и читает нотации. Снова и снова, пока слова не сливаются в шум, и Нил не чувствует, что его череп набит ватой. — Ты не так держишь меч, — в десятый раз процедил Нил сквозь зубы. — В десятый раз повторяю. Аарон даже не выглядит смущенным. Он просто смотрит на него, как будто Нил — тот, кто неправ. — Я ничего не буду делать, пока тебе не снимут швы. У Нила дергается глаз. Он на мгновение подумывает вырвать меч из рук Аарона и вонзить его ему в череп, чтобы положить конец этой беседе.  — Я сделаю это позже, — говорит Нил. — Ты сделаешь это позже? — фыркает Аарон. — Да. Позже. — Швы так не работают, Нил. Они не исчезают по волшебству, из-за того что тебе стало скучно. — Мне не скучно. — Ты буквально хромаешь. — Я в порядке. Аарон неопределенно машет рукой в его сторону, словно весь облик Нила является доказательством обратного. — Ты чуть не отключился десять минут назад.  — Я просто слишком быстро встал. — Ты потерял сознание. — Я просто моргнул. Аарон пристально уставился на него. Нил уставился в ответ. Сегодня они уже три раза спорили об этом. Возможно, четыре. Время становится странным, когда ты заперт во дворе с одним человеком и мечом, которым ни один из вас не пользуется. — Отдай мне меч, — безэмоционально заявляет Нил. — Нет. — Ты неправильно его держишь. — Я держу его надежно. — Ты держишь его, как метлу. — Это называется «не разрывать швы».  Нил делает шаг ближе — достаточно близко, чтобы схватить рукоять, если бы он того захотел. Достаточно близко, чтобы увидеть упрямо сжатые челюсти Аарона. — Отдай. Мне. Меч. — Нет. — Ради Бога... — Никаких тренировок. Приказ врача. — Ты не врач. Это заставляет Аарона дернуться. Незначительно — просто напряжение вокруг глаз, однократное подергивание челюсти — но Нил замечает это и улыбается. — Я врач, — говорит Аарон отрывисто и обиженно. — Конечно, ты врач.  — Я буквально врач. — Ты едва ли человек. Аарон уставился на него. — Это даже не имеет смысла. — Либо начни уже пользоваться этим мечом, либо отдай его мне, — говорит Нил. Аарон даже не поднимает головы. Он прислонился к невысокой каменной стене, как будто это самое скучное место на земле, меч висит у него в руке, и каждый раз, когда он двигается, острие оставляет на земле слабые следы. — Это бесполезно, — бормочет Аарон. — Зачем мне вообще нужно учиться этому?  Нил просто смотрит на него, будто у него выросла вторая голова. Молчание тянется так долго, что становится оскорбительным. — ...Что? — равнодушно спрашивает Аарон. Нил моргает. — Ты ведь знаешь, что Эндрю — рыцарь. Да?  Аарон сжимает челюсти. — Я знаю, что ваши отношения разваливаются и всё такое, — продолжает Нил, неопределенно махнув рукой, — но глаза-то у тебя есть? Ты же заметил доспехи? Мечи? Всю эту историю с «присягой королю». — Не надо, — говорит Аарон. — Что «не надо»? — Разговаривать. Нил игнорирует его. — Его здесь нет. Во внутреннем дворе слишком светло. Он открытый, и это заставляет Нила чувствовать себя уязвимым, и старое, беспокойное чувство — как всегда бывает в замке — ползет по его позвоночнику. Ветер скребет пыль по камню. Где-то вдалеке сталь сталкивается со сталью. — Если за мной придут, — говорит Нил, — он не будет тем, кто окажется рядом. Аарон насмешливо фыркает. — Да? Тогда тебе конец. — Остаешься ты. — Я просто позволю тебе умереть. Это заставляет Нила вздрогнуть, и он видит, как Аарон ухмыляется. — Ты бесконечно изводил меня из-за состояния моих швов, — говорит Нил. — Жаловался на инфекцию, на то, что они расходятся, и на то, какой я идиот. Но моя фактическая смерть — это нормально? — Это другое, — отвечает Аарон. Он говорит это с такой убежденностью, что Нил почти начинает сомневаться в себе. — Я накладывал тебе швы.  Нил рефлекторно нахмурился. — Нет. Это сделал твой брат.  Аарон резко поворачивает к нему голову. — Я их доделывал, — чеканит он. — После того как ты, как последний идиот, разодрал половину из них. Сначала был Эндрю. Его руки были спокойными и тёплыми. Эндрю говорил не шевелиться. Эндрю вязал узлы. Это всё, что осталось в памяти Нила. Поэтому он качает головой. — Нет. Это сделал Эндрю. Аарон усмехается, но в этом смехе нет ни капли юмора. Только оскал. — Ты как заезженная пластинка. Нил моргает. — Что? — Каждое твое предложение — это Эндрю. Эндрю сказал это. Эндрю сделал то. Эндрю зашил мне рану. — Его челюсть напрягается. — Это утомляет.  В груди Нила что-то неприятное скручивается. — Я не... — Ты так делаешь. — Нет, ты сказал, что наложил мне швы. Это ложь. — Это не так. — Да, так. — Я их перешил, — огрызнулся Аарон. — Не спал половину ночи, переделывая их, потому что ты не переставал кровоточить. Ты знаешь, как это было раздражающе? Аарон выглядел разъяренным. И измотанным. Только сейчас Нил заметил, какие глубокие тени залегли у него под глазами. — Не всё в этом мире связано с ним, — пробормотал Аарон. Эти слова звучат тяжелее, чем должны. На секунду оба замолкают. Затем Аарон резко протягивает ему меч. — Вот. Раз это для тебя так важно.  Нил перехватывает меч прежде, чем тот успевает коснуться земли. Аарон скрещивает руки на груди. — Покажи еще раз. — Ты же сказал, что это бесполезно. — Я не собираюсь сражаться, — говорит Аарон. — Мне просто нужно знать, как его держать. Словно это временно. Словно ему это никогда не понадобится. Нил смотрит на него — по настоящему смотрит. На напряженные плечи. На упрямый рот. На то, как он продолжает притворяться, что все это не имеет значения. — ... Ноги на ширине плеч, — наконец бросил Нил. — Ослабь хватку. Ты в него буквально вцепился. Аарон перехватил рукоять — неуклюже и с явным раздражением. — Выше, — Нил подошел ближе и точным движением поправил его запястье. — Если будешь так держать, у тебя его выбьют в два счета. Аарон хмурится, но не спорит. Нил снова помогает ему. И снова. И снова. — Расслабь запястье. — Перестань сгибать локоть. — Ты же не дрова рубишь, Аарон. Время от времени Аарон бормочет что-то себе под нос, но все равно корректирует свои движения, которые остаются жесткими и неловкими. Каждая поправка происходит с опозданием на полсекунды, будто его тело принципиально отказывается. Нил обходит его, пинком корректируя стойку, вправляя плечо на место, отбивая костяшки Аарона плоской стороной клинка, когда тот сжимает рукоять слишком сильно. Меч скрежещет. Ботинки скрипят по гравию. Металл тихо гудит в воздухе.  Работа идет медленно и нудно, до одурения. Аарон не ужасен — что раздражает — но он осторожен. Слишком осторожен. Каждый удар выглядит отрепетированным, осторожным, как будто он боится, что меч взорвется, если он двинется слишком быстро. Нет искры. Через пятнадцать минут Нил чувствует, что умирает от скуки. — Итак, — начинает Нил непринужденно, будто комментируя погоду, — как дела у Кейтлин? Реакция не заставляет себя ждать.  Аарон резко поворачивается, так что под его ботинками разлетается гравий. Меч следует за ним — не контролируемо, не отрепетировано — просто по чистому инстинкту. Прямо в голову Нила. Нил рефлекторно отскакивает назад. Лезвие рассекает воздух там, где полсекунды назад было его лицо, так близко, что он чувствует щекой движение воздуха. Металл свистит. На долю секунды все становится четким, ярким и живым. Нил отпрянул на шаг, сердце тяжело билось в груди. — Ого, — сказал он.  Аарон смотрел на него так, будто Нил только что совершил государственную измену. — Ты придурок, — огрызается Аарон. Нил ухмыляется, тяжело дыша: — Это было самое быстрое твое движение за весь день. — Я мог тебя приложить. — Не льсти себе, ты не настолько быстрый. — Я был близок. — Да, — говорит Нил, ухмыляясь, — и теперь ты научился правильно пользоваться мечом. Видишь? Я отличный учитель. Аарон выглядит так, будто серезьно обдумывает убийство. —  Не смей о ней говорить. — Настолько всё плохо, да?  — Клянусь Богом, Нил... — Что? Я просто поддерживаю разговор. — Ты подстрекаешь. — Семантика. Аарон издает горловой звук — не то смешок, не то рычание — и внезапно роняет меч. Он не падает плавно. Он падает с лязгом. Металл ударяется о камень — громко, неприятно и окончательно. Звук разносится по двору, отражаясь от стен, словно колокольный звон. — Вот, — говорит Аарон. — Я научился, этого достаточно. Я хочу вернуться наверх.  Нил моргает, глядя на него. — И это всё? — Да. — Это жалко. Аарон даже не огрызается. — Ты не всегда получаешь то, что хочешь, — подначивает Нил. Голос звучит легко, язвительно; он ждет, пока тот сорвется. — Мог бы уже и привыкнуть. Обычно Аарон огрызнулся бы чем-нибудь колким, личным и слегка убийственным. Но не в этот раз. Он просто делает шаг вперед и тычет пальцем прямо в лицо Нилу. — Я серьезно, — говорит Аарон. Нил хмурится. — О чем...  — О твоих швах. — Рука Аарона не дрожит. Его палец завис в паре дюймов от щеки Нила, а затем опустился ниже, неопределенно указывая на бедро — туда, где под одеждой скрывались бинты. — Их нужно удалить.  Это сразу же вызывает новый спор. Нил даже не задумывается. Сопротивление происходит автоматически, оно заложено в нем — как дыхание. Если кто-то скажет ему сидеть смирно, он встает. Если кто-то скажет ему отдыхать, он бежит. Если кто-то говорит ему, что он ранен, он из чистой злобы притворяется, что с ним все в порядке. Они препираются снова и снова — голоса звучат ровно и раздраженно, они ходят кругами по одним и тем же темам, пока слова не начинают терять смысл. Нил бросается оправданиями просто ради того, чтобы хоть что-то сказать. Он твердит, что ему не больно, твердит, что бывало и хуже, твердит, что всё заживет само. Аарон разбивает каждый довод, не повышая голоса и не поддаваясь эмоциям — он говорит ровно, неумолимо и невыносимо практично.  Это как спорить со стеной. Обычно Нил выигрывал в подобной ситуации. Он быстрее наносит оскорбления, лучше подбирает фразы, которые задевают собеседника за живое. Но Аарон не заглатывает наживку. Он не ведется на провокацию. Он просто стоит, сложив руки на груди, и повторяет одно и то же снова и снова, пока у Нила не заканчиваются силы раньше, чем упрямство. В итоге, хоть оба этого и не признают, победа остается за Аароном. Нил в итоге сидит на краю кровати, а Аарон работает с тихой, клинической сосредоточенностью, бормоча под нос что-то про: «инфекцию», «рубцовую ткань» и «идиотов, которые считают себя бессмертными». Ножницы холодят кожу Нила. То, как натягивается вытягиваемая нить, ощущается неправильно — так, что плечи невольно напрягаются. Руки Аарона работают технично, но не ласково, словно его раздражает сам факт того, что Нил требует от него столько усилий. Всё заканчивается быстрее, чем Нил ожидал. Аарон отшвыривает использованную марлю, велит ничего не трогать и уходит мыть руки с таким видом, будто Нил лично оскорбил его самим фактом наличия у него крови. Нил остается один. Через несколько минут он обнаруживает, что стоит перед зеркалом, не помня, как туда дошел.  В комнате тихо, за исключением слабого капания воды в умывальнике и отдаленных звуков из двора. Позднее послеполуденное солнце проникает через окно — бледное и пыльное, отражаясь от краев стекла и делая все вокруг немного мягче, чем оно есть на самом деле. Нил опирается руками о комод и поднимает взгляд. Он обычно не утруждает себя этим. Зеркала для него никогда не были проявлением тщеславия. Они нужны, чтобы проверять выходы, маскировку, и для того достаточно ли ты еще похож на кого-то другого, чтобы сойти за своего. Лицо всегда было лишь очередным инструментом — чем-то временным, что можно сменить, когда оно станет неудобным. Он давно не смотрел на себя по-настоящему. Не так, как сейчас. Шрам невозможно не заметить. Он тянется от уголка рта через всю щеку, обрываясь чуть не доходя до уха. Кожа грубая и неровная, местами всё еще розовая и лоснящаяся; в тех местах, где ткани срослись слишком туго, форма лица слегка искажена. Когда лицо расслаблено, шрам едва заметно оттягивает губу — словно незавершенная улыбка, которая так и не сложилась до конца. Как будто кто-то пытался вырезать ухмылку на его лице, но остановился на полпути. Кривой, кособокий изъян. Если он наклонить голову под правильным углом, то создается впечатление, будто он ухмыляется самому себе. По крайней мере, с одной стороны. Он изучает ее дольше, чем ожидал. Он ждет, когда почувствует что-нибудь. Возможно, гнев. Раздражение. Какую-то утрату. Но ничего не происходит.  Его внешность никогда не имела для него большого значения, если только она не была полезна. Волосы растут. Имена меняются. Лица стираются. Он потратил годы на то, чтобы зашлифовать части себя, скрыть всё, что можно было бы узнать, пытаясь выглядеть никем. Но всегда была одна вещь, от которой он не мог избавиться. Лицо его отца. Форма его рта. Линия его челюсти. Тот же чистый, острый взгляд. Нил всегда видел это, если смотрел слишком долго. Это нежелательное сходство, глядящее на него в ответ, словно угроза. Теперь этот шрам — вместе со всеми остальными — разрушает его. Рассекает лицо точно по краю, портя симметрию. Он слегка касается его двумя пальцами. Кожа там жесткая и наполовину онемевшая — ощущение тупое и странное, будто она принадлежит кому-то другому.  Это некрасиво. На самом деле, это даже довольно уродливо. За его спиной скрипит открывающаяся дверь. — Не трогай это, — говорит Аарон, уже раздраженным голосом. — Ты только сделаешь хуже. Нил тут же опускает руку — будто и не стоял только что целых пять минут, уставившись на собственное отражение. — Я не трогал. — Ты трогал. — У тебя галлюцинации. Аарон издает долгий, измученный вздох, словно сожалеет о каждом жизненном выборе, приведшем его сюда. — Просто... ничего не разрывай. Я не буду тебя снова зашивать.  Нил тихо фыркает и в последний раз смотрит в зеркало. Кривая полуулыбка смотрит на него в ответ.

***

Несмотря на всю хваленую славу Ямы, ее почти никогда не используют. Ее строили ради зрелища. Каменные ярусы, уходящие круто ввысь, железные ворота, каждое утро аккуратно разглаженный песок — будто кто-то и впрямь ждет представления. Стражники говорят о ней как о чем-то легендарном, будто кровь впиталась так глубоко в землю, что ее уже никогда не отмыть. Но чаще всего здесь пусто. Чтобы были соперники, нужны живые заключенные. А Натан никогда не был достаточно терпелив для этого. Большинство из них вешали еще до того, как они добирались до камер. И потому Яма почти всегда стоит заброшенной, тихой и бесполезной, собирая лишь пыль и старые слухи. Столько камня. Столько железа. И всё впустую. Однако сегодня у них нашлись соперники. Нил наблюдает за тем, как на рассвете охранники тащат их через внутренний двор: цепи звенят, сапоги шаркают. Двое мужчин, изголодавшиеся и спотыкающиеся о собственные ноги; их лица уже в синяках — будто кому-то стало скучно ждать, и он начал пораньше. Прошло три дня с тех пор, как Эндрю уехал, и Нил чувствует каждый из них каждой клеткой своего тела.  Отсутствие не дает о себе знать сразу, оно наступает постепенно, как синяк, который замечаешь только тогда, когда на него нажимаешь. Утром это особенно тяжело. Он все время ждет, что услышит знакомые звуки, издаваемые Эндрю, когда тот передвигается поблизости — тихое скрежетание ботинок, мягкий звон доспехов, устойчивое, успокаивающее доказательство того, что кто-то опасный и надежный находится рядом — но каждый раз ничего не слышно, только Аарон.   Тишина кажется неправильной, и он не может объяснить почему, словно все вокруг слегка сместилось. Кенго первым наклоняется с балкона, чтобы обратиться к людям — его поза прямая и собранная, руки аккуратно сцеплены за спиной, словно это церемония, а не наказание. Натан следует за ним секундой позже — медленнее, нарочито, будто ему нравится заставлять людей ждать. Даже с такого расстояния Нил чувствует, как по внутреннему двору проходит волна напряжения. Охранники вытягиваются в струнку. Никто не проронит ни слова. Затем начинаются обвинения.  Сначала Нил слушает только вполуха, взглядом блуждая по яме, отслеживая выходы, и считая охранников, измеряя расстояния скорее по привычке, чем из интереса. На данный момент это уже мышечная память. Он, наверное, мог бы составить карту всего места вслепую.  Только когда Аарон застывает рядом с ним, Нил отрывает взгляд от песка. Движение незначительное, почти незаметное. Просто легкое напряжение в плечах, пауза, когда его дыхание на полсекунды становится слишком поверхностным. Но этого достаточно. Нил не знает Аарона достаточно хорошо, чтобы понимать его так же, как он понимает Эндрю. С Эндрю все просто: он все выдает мельчайшими деталями, если знаешь, на что смотреть. И Нил постарался научиться этому. С Аароном же Нил даже не пытался ничего выяснить. Не учился тому, куда смотреть.  И сейчас большая часть его лица даже не видна. Его лицо скрыто за рыцарским шлемом, темный металл поглощает все выражения. Это был приказ Натана, отданный холодно и беспрекословно. Никто не должен знать, что рыцарь наследника был поврежден. Никто не должен был видеть улыбку, вырезанную на его лице. Единственный способ скрыть это — полностью скрыть его самого.  Поэтому шлем остается на месте. Это превращает его в нечто менее человечное и более похожее на статую — сплошные острые углы и тени, которые невозможно прочесть. Нил все равно изучает его, пытаясь что-то понять по одной только позе, по тому, как рука Аарона слегка сжимает рукоять у его бока. Он не знает Аарона достаточно хорошо, чтобы понять, что означает эта реакция, но он достаточно умен, чтобы понять, что она что-то значит. Он заставляет себя снова сосредоточиться. Вернуться на балкон. Вернуться к голосам.  Он уже пропустил их имена. — Несанкционированное проникновение в нижние склады, — читает Кенго. Один из заключенных сразу же отчаянно качает головой, будто может отменить это, если будет двигаться достаточно быстро. — Кража зерновых пайков. Нил наблюдает, как мужчина бесполезно напрягает запястья, скованые цепями. Второе обвинение следует без паузы. — Оказание помощи дезертиру из королевской гвардии.  Затем слово берет Натан, его голос ровный и почти скучающий: — Укрытие указанного дезертира в течение трех ночей. Отказ сообщать о его местонахождении при допросе. Ложь в отношении старшего офицера. Нил чувствует, как что-то холодное опускается ему в желудок. Ему не нужно гадать, что это значит. Кто-то постучал в дверь. Кто-то голодный и раненый попросил о помощи. И кто-то внутри сказал «да». Этого было достаточно.  Внизу один из заключенных пытается что-то сказать, его голос срывается, когда он кричит что-то, что до них не доходит — что-то, что звучит слишком отчаянно, чтобы быть ложью. Охранник ударяет его рукояткой копья по коленям и заставляет опуститься на песок. Обвинения звучат без малейшего колебания. — Распределение краденой еды среди неугодных семей, — спокойно продолжает Кенго. — Подстрекательство к беспорядкам среди рабочих низшего звена. Поощрение зависимости от ресурсов, не санкционированных короной.  Рядом с ним Аарон становится еще более неподвижным. Нил медленно выдыхает через нос и снова устремляет взгляд на песок, потому что слишком долгое наблюдение за заключенными вызывает у него неприятное чувство в груди, слишком похожее на чувство вины.  Это слишком напоминает ему о всех тех случаях, когда кто-то мог сдать его, но не сделал этого. Пока зачитываются обвинения — спокойным, размеренным и ужасающе будничным тоном — Нил чувствует, что его внимание рассеивается самым неожиданным образом: фокус смещается с балкона и голосов наверху, оседая где-то глубже, в каком-то неуютном месте. Впервые он думает о соперниках, которые были с ним в Яме. Не о сегодняшних пленниках, не о людях, дрожащих внизу на песке, а о тех, из того самого дня — о тех, с кем он сражался, когда всё еще казалось далеким, неизбежным и заранее предрешенным.  Тогда он не обратил на них внимания. Ему было все равно. К тому времени, когда его затащили на арену, он уже смирился со смертью, уже предполагал, что все закончится тем, что его тело окажется лицом вниз в песке, и поэтому люди напротив него не воспринимались им как люди.   Они были просто движением, шумом и оружием, приближающимся слишком быстро, препятствиями между ним и несколькими дополнительными секундами дыхания. Выживание сузило его мир до чего-то маленького и уродливого, и в нем не было места для имен, лиц или вопросов.   Единственное имя, которое он помнит, — это Сет, и то только благодаря Элисон. Теперь же, слушая, как Кенго перечисляет преступления, такие как кража зерна, укрывательство дезертиров и кормление семей без разрешения, Нил чувствует, как в его желудке появляется медленное и неприятное чувство, когда он осознает, как мало нужно было, чтобы оказаться там. Не измена. Не убийство. Ничто, что действительно угрожало короне. Просто голод. Просто доброта. Просто глупость, которая заставила помочь не тому человеку в не то время. Если бы кто-то из них совершил настоящие преступления, те, которые действительно волновали Натана, их бы не бросили в яму для публичного зрелища. Натан не тратил ресурсы на людей, которые имели значение. Эти люди исчезали тихо, их вешали до захода солнца, или держали для чего-то личного и уродливого, что никогда не выходило за пределы запертых дверей. Яма была не для врагов. Она была для примеров. Для людей, достаточно незначительных, чтобы их страдания можно было превратить в развлечение. А это значит, что те, с кем Нил сражался в тот день, вероятно, не были монстрами, предателями или убийцами. Вероятно, они были просто... людьми. Люди, которые воровали еду. Люди, которые лгали охранникам. Люди, которые предпочли доброту самосохранению и были за это наказаны. Люди, которые, возможно, просто не хотели умирать от голода.  Теперь эти воспоминания лежит в его голове тяжелым грузом, как никогда раньше. Он пытается представить их лица, но перед глазами лишь пустота, и это почему-то кажется еще страшнее, чем если бы он помнил. Все, что у него осталось — это обрывки вспышек: летящий в рот песок, глухой удар лезвия о кость и чей-то прерывистый вдох за спиной, прежде чем всё окончательно стихло.  В тот момент все казалось далеким и механическим, как будто он наблюдал за своими движениями, а не был там сам, но теперь расстояние исчезло, и осталось только осознание того, что он даже не задался вопросом, кем они были. Он никогда не спрашивал себя, что они сделали. Он просто убил их. Ведь в яме только так и жили. Ты либо убивал, либо умирал сам, а мораль не задерживалась здесь достаточно долго, чтобы иметь значение. И все же мысль — упрямая и горькая — не отпускала: он вполне мог прикончить того, чья единственная вина заключалась в том, что он разделил хлеб не с тем человеком. Песок внизу казался уже не ареной, а кладбищем, где каждый поединок лишь наслаивает одно тело на другое, и неважно, помнит о них кто-то или нет. Натан заканчивает список тем же тоном, каким обычно читают прогноз погоды: — Приговор: суд поединком. Нил снова — лишь на миг — косится на Аарона, гадая, что именно того зацепило — еда, укрывательство или сам факт того, что простой помощи достаточно, чтобы тебя бросили в яму на потеху толпе. Он не спрашивает. Аарон все равно не ответил бы. Но Нил откладывает эту мысль в долгий ящик, потому что для человека, твердящего, что он дал бы Нилу умереть, хватка Аарона очень похожа на хватку того, кто ненавидит смотреть, как людей наказывают за то, что они сохраняют жизнь другим. — Пусть решит Яма! Сам того не желая, Нил опускает взгляд на свои руки. Шум ямы отходит на задний план, объявления превращаются в нечто далекое и невнятное, и вдруг он не видит ничего, кроме собственных ладоней, безвольно раскрытых по бокам, будто они принадлежат кому-то другому.   Кожа на них покрыта старыми повреждениями.  Лоснящаяся в одних местах, неровная в других; тонкая паутина ожогов натянута туго и бледно там, где все зажило неправильно. Текстура так и не восстановилась: линии на ладонях искажены и прерваны, словно кожа сначала расплавилась, а потом ее небрежно слепили обратно. Даже сейчас, когда он сгибает пальцы, они кажутся слишком стянутыми — будто кожа стала ему мала. Они исцелились, потому что должны были. Технически, они зажили, но только в том смысле, что треснутая тарелка все еще пригодна для использования, если не смотреть на нее слишком внимательно. Он потирает рану большим пальцем и почти ничего не чувствует. В некоторых местах кожа онемела, в других — стала чрезмерно чувствительной.  Его тело всегда было таким, думает он. Никогда не заживало как следует, а просто заклеивалось настолько быстро, чтобы он мог продолжать двигаться. Шрамы накладывались на шрамы, старые травмы накапливались под новыми, пока не сливались во что-то постоянное. На мгновение, отстраненно и безучастно — словно он разглядывает незнакомца, а не самого себя, — Нил задается вопросом: а не настигнет ли его всё это однажды разом?  Не проснется ли он в один день от того, что каждый плохо заживший порез, каждый перелом и каждое невылеченное сотрясение наконец решат, что с них хватит? И тогда боль обрушится на него, как коллекторский долг, а тело просто сдастся, потому что слишком долго держалось на одном лишь упрямстве. Такая смерть выглядит логичным завершением его пути. Тем не менее, это бесполезно, а Нил никогда не тратил время на бесполезные мысли.  Поэтому он откладывает эту мысль, как и все остальные, задвигая ее в глубину своего сознания вместе со всеми другими: «что, если» и «может быть», и снова поднимает голову, обращая внимание на Яму, заставляя себя сосредоточиться на песке, пленниках и настоящем моменте — потому что смотреть на то, что перед ним, всегда было безопаснее, чем слишком много думать о том, что может случиться позже.  Кенго садится рядом с Нилом и наклоняется к нему. Когда он говорит, его голос низкий и размеренный, предназначенный только для Нила, — пронизанный спокойствием, которое исходит от абсолютной уверенности.  — Любопытно, — говорит он, не отрывая взгляда от ямы внизу, — как быстро природа исправляет свою слабость. Его руки спокойно лежат за спиной, поза расслаблена — будто это лекция, а не вынесение приговора. — Когда кто-то долго зажат в углу, он перестает быть добычей. Он учится кусаться. Его взгляд метнулся в его сторону, оценивая Нила так, как оценивают клинок. — Люди в этом плане удивительны. Посади их в клетку, и они не будут просить пощады — они заострят зубы. Они с удивительной эффективностью теряют свою мягкость, как будто милосердие — не более чем неудобная роскошь. Внизу заключенные начинают драться друг с другом. Кенго наблюдает за происходящим, не мигая.  — Большинство людей любят верить, что между хищником и добычей есть какое-то моральное различие, будто только добродетель разделяет этих двух. На самом деле разница гораздо проще. Добыча — это просто хищник, который еще не дошел до отчаяния. Его губы слегка изогнулись, но это была не совсем улыбка. — В момент, когда выживание находится под угрозой, милосердие умирает первым. Сострадание следует за ним вскоре после этого. Остается только инстинкт. Наконец, он переводит взгляд прямо на Нила. — И инстинкт, — говорит он, — это единственный закон, которому действительно подчиняется все. —  Кенго, — вмешался Натан, стоявший по другую сторону от Нила. Его голос был сухим от скуки, будто он прерывал затянувшийся анекдот. — Всё уже кончено. Нил снова опускает взгляд на яму.  Всё кончено. Должно быть, поединок закончился, пока Кенго говорил, а Нил был слишком занят тем, что его изучали как зверушку, чтобы это заметить. Песок внизу уже был истоптан и потемнел, аккуратные линии от граблей исчезли, а охранники расходились с той же усталой эффективностью, с которой делали это всегда. Оба пленника лежат на земле. Ни один из них не шевелится. Один неестественно вывернут на бок, рот открыт, будто он пытался что-то сказать в самом конце. Другой лежит лицом в песке, кровь медленно растекается по песку, образуя уродливое пятно. — Жаль, — легкомысленно говорит Кенго. — Я думал, они продержатся дольше. — Его взгляд лениво скользит в сторону Натана. — Ты никогда не умел их выбирать, Мясник.  Натан не возмущается. Скорее, он выглядит развеселенным. — Они не должны были продержаться, — говорит он. — Они должны были послужить уроком. — Невнятным уроком, — отвечает Кенго. — Зрелищу нужна выносливость. Страх проникает глубже, когда он длится долго.  Натан хмыкает. — Мертвый — значит мертвый. Послание донесено в любом случае. — Возможно, — говорит Кенго, снова скрещивая руки за спиной. — Но раз уж ты даешь представление, мог бы выбрать «материал», способный на сопротивление. Зрелище безвольно падающего скота едва ли назовешь занимательным. — Они преступники, — бесстрастно бросает Натан. — Они сломленные люди, — поправляет Кенго. — Есть разница. Под ними стражник подхватил тело под мышки и потащил к воротам; пятки прочертили по песку две параллельные борозды.  Натан без особого интереса следит за происходящим. — В следующий раз выдерну кого-нибудь из нижних секторов. Воров. Может быть, пару дезертиров. У них, как правило, больше духа. — Или, — небрежно бросил Кенго, — ты мог бы использовать кого-то из чипированных.  Слова звучит тихо и резко. Нил чувствует, как Аарон снова напрягается рядом с ним. — Их зря тратят на жалких слуг и крестьян, — продолжает Кенго. — Если отчаяние порождает хищников, представь, что может сделать в яме тот, кого должным образом сломали. Ты, наконец, получишь свое зрелище. Натан тихо смеется. — Заманчиво. Уголки губ Кенго едва заметно дрогнули — это нельзя было назвать улыбкой, скорее праздное любопытство. Словно ему в голову пришла случайная мысль, и он не мог удержаться, чтобы не обкатать её в уме. — Мне действительно интересно, — говорит он почти легкомысленно, — что бы произошло, если бы ты приказал ему не умирать. Если бы ты приказал ему, — продолжает Кенго, возвращая взгляд к яме, где тела уже уносят, оставляя длинные следы на песке, — действительно приказал. Сказал ему оставаться на ногах. Продолжать сражаться. Выжить. Его тон задумчивый. Почти научный. Словно он предлагает провести эксперимент.  — Чип заставил бы тело подчиниться? Или плоть сдалась бы первой? Натан фыркает. — Он перекрывает работы мозга. Не вижу причин, почему он не перекрыл бы и остальное. — Так что даже шок, кровопотеря, отказ органов... — тихо напевает Кенго. — Всё это можно преодолеть, пока приказ остается в силе. — Боль не имеет значения, если они не могут ей противостоять, — говорит Натан. — Они будут двигаться, пока что-то физически не сломается.  Кенго задумчиво кивает. — Удивительно, чего можно достичь с помощью послушания. Внизу охранник переворачивает другой труп, чтобы проверить, не шевелится ли он. Ничего не происходит. — Какая трата, — мягко добавляет Кенго. — Все это обучение, а мы используем их для ничтожеств.  Нил замирает, и в его груди оседает небольшое, тихое осознание. По-видимому, его отец тоже способен хранить секреты, даже от короля Эвермора. Кенго не знает о чипированном рыцаре в Балтиморе. Натан пожимает плечами. — Они — инструменты. — Инструменты, — повторяет Кенго. — Верно. И инструменты нужно тестировать. Рядом с Нилом Аарон делает движение, прежде чем Нил успевает полностью осознать ситуацию. Один шаг вперед. Металл прошелестел, когда он наполовину обнажил свой меч. Звук небольшой, почти бесшумный, но Нил все равно его улавливает. Этот знакомый, смертоносный звук. Нил вскакивает слишком быстро, ботинки громко скрежещут по каменной скамье; это резкое движение намеренно неуклюже — он толкает Аарона в плечо достаточно сильно, чтобы тот пошатнулся. — Отец, — произносит Нил громче, чем нужно. Это слово оставляет неприятный привкус во рту, но громкость сейчас важнее гордости. — Могу я идти? Натан даже не смотрит на него. Он просто неопределенно машет рукой в сторону Нила — жест небрежный и пренебрежительный, словно он отмахивается от слуги. — Уходи, — говорит он. — Ты мешаешь смотреть. Нил мгновенно хватает Аарона за предплечье, впиваясь пальцами в броню так, словно ему нужна опора — будто у него повело голову после того, как он слишком резко встал. Со стороны, пожалуй, кажется, что он просто пытается удержать равновесие. — Иди, — бормочет Нил под нос. Аарон не сопротивляется, но и не расслабляется. Его рука под хваткой Нила неподвижна, а каждая мышца напряжена так сильно, что это чувствуется даже сквозь доспехи. — Младший. Нил замирает, даже не до конца осознавая, что делает это. Это происходит автоматически, реакция мгновенная и унизительная, его тело замирает так же, как и в детстве. — Завтра будет бал, — сообщает Натан. — В Эверморе. Будь готов. — Обязательно. Они двигаются быстро, но не торопливо, худшее, что он может сделать здесь, — это выглядеть так, будто он сбегает. Нил идет ровным, неторопливым шагом, как будто ему просто скучно и он устал смотреть — будто ничего и не произошло. За их спинами снова раздается шум из ямы — крики охранников, скрежет цепей, чей-то смех — жизнь продолжается так, словно двое мужчин только что не погибли. Нил не оглядывается. Он не отпускает Аарона. Лишь когда они проходят сквозь двери, по коридору, за два поворота и лестничный пролет, камень мало-мальски поглощает шум двора, пока не остается ничего, кроме эха их шагов и хриплого дыхания Аарона внутри шлема.  Только тогда Нил усиливает хватку. Он практически тащит его последний отрезок пути. Мимо последнего поворота. В его покои. Дверь захлопывается сильнее, чем он хотел. Звук раздается по всей комнате. На секунду наступает тишина. Затем Нил поворачивается и отталкивает Аарона.  Сильно. Аарон впечатывается в стену — доспехи отзываются глухим ударом о камень, дыхание сбивается. Прежде чем он успевает хоть как-то среагировать, Нил перекрывает ему кислород, прижав предплечьем и не давая сдвинуться с места. — О чем, чёрт возьми, ты только думал? — шипит Нил. Он протягивает руку и срывает с Аарона шлем. Аарон не отвечает. Нил хватает его за переднюю часть доспехов и встряхивает. — Хотел направить меч? На них? Ты с ума сошел?  — Они говорили о... — Я знаю, о чем они говорили, — резко отвечает Нил. — Думаешь, я не слышал? Аарон сжимает руки в кулаки. — Они не могут просто...  — Могут, — перебивает его Нил. — Они так и делают. В том-то и дело. — Он сжимает руку. — Если бы ты вытащил клинок, ты бы умер, даже не успев вынуть его из ножен. Твоя смерть не стала бы героическим подвигом или важным событием. Ты просто превратился бы в труп на этом полу. И они бы даже не стали марать руки, чтобы вынести твоё тело. — Я что, должен был просто стоять и смотреть? — рычит в ответ Аарон. — Я должен был... — Ты должен был что? — перебивает его Нил резким и низким голосом. — Доказать свою правоту? Устроить сцену? Подставиться под удар? — Они говорили о нем, как о животном, — срывается Аарон. Он вскидывает руки и с силой толкает Нила в плечи — так резко, что тот едва не теряет равновесие. — Как о сломанном инструменте. Как об эксперименте. Как будто можно просто приказать кому-то не умирать и посмотреть, что будет... — Я знаю, что они говорили. — Тогда почему ты так спокоен? — Я не спокоен, — говорит Нил, и ему не нравится, как ровно звучит его голос.  Аарон издает сдавленный звук, полный ярости, и с размаху бьет кулаком в каменную стену рядом со своей головой. Удар гулким эхом разносится по комнате, металл со звоном впечатывается в камень. — Они говорили о том, чтобы бросать чипированных рыцарей в яму, словно это шутка, словно это развлечение. И ты ждешь, что я буду просто стоять и слушать это? — Да, — моментально отвечает Нил. Аарон смотрит на него, как будто тот только что ударил его. — Да, — повторяет Нил, снова приближаясь к нему и прижимая к стене. — Это именно то, что ты должен делать. Стоять там, молчать и не высовываться, потому что в тот момент, когда ты дашь им повод посмотреть на тебя дважды, тебе конец.  — Они и так на меня смотрят, — выпаливает Аарон. — Не так. — Не как на угрозу. Не как на проблему. Не как на что-то, что нужно устранить.  Нил в отчаянии проводит рукой по волосам, а затем снова хватает Аарона за нагрудник, как будто ему нужно что-то твердое, за что можно ухватиться. — Думаешь, они не ухватятся за такой повод? Думаешь, Натан не будет улыбаться, когда они затащат тебя туда, просто чтобы проверить, работает ли чип так, как он думает? Аарон не отвечает. Потому что они оба знают, что так и будет. — Они даже не будут злиться, — продолжает Нил, теперь уже тише. — Им будет любопытно. А это еще хуже. Наступающая тишина кажется тяжелой, давящей со всех сторон — настолько густой, что даже звуки их дыхания звучит слишком громко в комнате.  Аарон все еще выглядит взвинченным, словно натянутая до предела струна. Как будто, если Нил отпустит его хотя бы на секунду, он сразу же выбежит обратно и совершит что-нибудь самоубийственное. — Ты такой глупый, — наконец говорит Нил, потому что Аарон действительно глуп. — Ты действительно думаешь, что сможешь свергнуть монархию с помощью меча, который едва можешь удержать?  — Я отлично отрубил голову Дрейку, — парирует Аарон. В его голосе слышится дрожь, небольшая, но заметная, и от этого у Нила скручивает живот. Он даже не понимает, зачем Аарон вспомнил об этом, если это до сих пор так сильно волнует его.  — Дрейк не был королем, — говорит Нил, и ему не нравится, что его собственный голос тоже дрожит. — Это не одно и то же. Они даже не похожи. Ты не представляешь, насколько они могущественны. Аарон всё равно делает шаг вперёд — яростный, безрассудный и настолько болезненно человечный, что на него почти больно смотреть. — Я мог убить твоего отца и спасти тебя.  Нил издает короткий, безрадостный смешок. — Допустим, у тебя бы вышло, — говорит он. — Допустим, тебе повезло, и ты действительно это сделал. Ты правда думаешь, что Кенго просто стоял бы и смотрел, как его друг истекает кровью? Он бы даже не дрогнул. Он бы устроил из тебя показательную расправу. Долго, на глазах у всех. Так, чтобы это длилось вечно.  Он не хочет это представлять, но представляет. Кенго слегка улыбается. Аарон кричит. Весь двор смотрит. — Он бы обрек тебя на участь хуже смерти, — заканчивает Нил. Аарон возмущается. — А тебя почему это волнует? — спрашивает он. — Только не говори мне, что тебе не все равно. — Не извращай мои слова, — огрызается Нил, хватая Аарона за нагрудник и снова впечатывая его в стену. — Я утащил тебя оттуда ради Эндрю. Будь моя воля, мне было бы плевать, останешься ты жив или твой труп вывесят во внутреннем дворе на всеобщее обозрение.  — Но в таком месте, ты ничего не исправишь своей смертью, — продолжает Нил, и его голос становится ровным и холодным. — Ты просто станешь еще одним телом, которое они отволокут в сторону. Аарон уставился на него. Смотрел так, будто видел Нила впервые — словно перед ним стоял незнакомец.  — ...Но какой ценой? — спрашивает он, и на этот раз его голос дрожит, а не повышается. — Ценой женщин и детей? Отцов и сыновей? Мы просто будем стоять и смотреть, как они убивают всех, кто им мешает? Его руки сжимаются в кулаки так сильно, что кожа скрипит. — Когда это закончится, Нил? Вопрос повис между ними — болезненный и невозможный. Нилу даже не нужно думать над ответом. Он уже знает его. — Когда Кевин станет королем, — говорит он. Он говорит это не как о мечте или надежде. Он произносит это как факт, как нечто уже решенное — будто мир в конце концов просто сам подстроится под этот исход.  После этого Аарон замолкает. Напряжение постепенно спадает с его плеч, руки опускаются по бокам, будто кто-то перерезал веревки, которые его держали. Боевой дух вытекает из него, оставляя после себя что-то меньшее и уставшее.  Нил выдыхает. — Я пообещал твоему брату, что сохраню тебе жизнь, — говорит он так обыденно, будто это просто очередное обязательство. — Не усложняй мне задачу. Аарон выпрямляется. — Что? Нил хмурится на него. — Что? — Он сказал тебе защищать меня? — спрашивает Аарон, будто эти слова не имеют смысла в таком порядке. — Да? Аарон пораженно смотрит на него. Затем он откидывает голову назад и позволяет ей мягко удариться о каменную стену. Один раз, потом два. Не так сильно, чтобы было больно. Просто из-за разочарования. — Этот ублюдок, — бормочет он, глядя в потолок. Нил смотрит на него, сбитый с толку. — В чем теперь проблема? Аарон проводит руками по лицу, и металл его перчаток слабо скрежещет о шлем. — Невероятно. — О чём ты? — Он и меня заставил пообещать. Нил моргает. — ...Что? Аарон опускает руки и смотрит на него так, будто это самая раздражающая вещь в мире. — Перед тем, как мы пошли к Хэммикам. Он отвёл меня в сторону и велел, — Аарон продолжает, намеренно делая голос плоским в плохой попытке подражания: — Постарайся не дать ему умереть, пока меня не будет. — Он звучит не так, — замечает Нил. — И это всё, что ты вынес из моих слов? — спрашивает Аарон недоверчиво. — То, как я его изобразил? — Я к тому, что вышло непохоже. — Он манипулировал нами, — рявкает Аарон, и его самообладание дает трещину. — Как и всегда. Он сказал это так, будто всё уже решено, будто я уже согласился, и я… — Он запрокидывает голову и снова с глухим стуком ударяется затылком о камень. — Почему это тебя так беспокоит? — спрашивает Нил, и он действительно хочет это знать. Для Нила Эндрю просто сдержал свое слово. Аарон замирает, услышав этот вопрос. На мгновение Нил думает, что тот просто не ответит — что он снова уйдет в себя, в то тихое, бронированное молчание, которое он носит так же легко, как шлем.   Вместо этого Аарон медленно выдыхает. — Потому что он так поступает, — наконец говорит он. — Как поступает? — Решает за всех. — Голос Аарона теперь напряжен, он пытается контролировать его, но видно, что ему это дается с трудом. — Он переставляет людей, как фигуры на доске, и называет это защитой. Он никогда не спрашивает. Никогда не объясняет. Он просто выбирает, а все остальные должны послушно занимать свои места. Нил хмурится. — Он пытался сохранить нам жизнь. — Дело не в этом. — В этом-то всё и дело. Аарон отталкивается от стены и подходит ближе, его доспехи тихо скребутся по полу. — Ты этого не видишь, да?  — Чего? — Он никогда не доверяет нам право выбирать самим, — говорит Аарон. — Ни тебе, ни мне. Он сам решает, что нам нужно, а потом навязывает это как нечто неизбежное. — У него была причина, — отрезает Нил. — У него всегда есть причина. — Да, — вскидывается Аарон. — И это всегда его причина.  Слова повисают в воздухе. Нил чувствует, как в его груди вспыхивает защитная реакция, прежде чем он успевает ее остановить. — Он сохранил тебе жизнь, разве нет? — Это не делает его поступки правильными. — Зато ты дышишь. — Не ему было это решать! Яростный голос Аарона отдается эхом от камней, прозвучав громче, чем оба планировали. Они оба замолкают. Аарон понижает голос, но тот дрожит. — Ты хоть знаешь, каково это — когда кто-то раз за разом решает всё за тебя? Когда всё сводится к тому, что «так будет лучше для тебя», хочешь ты этого или нет? Челюсть Нила сжимается. — Он постоянно так со мной поступает, — говорит Аарон, так сильно стиснув зубы, что слова звучат натянуто. — Снова и снова. Он манипулирует мной, затягивая в свои игры до того, как я вообще успеваю понять, что он затеял. А когда я наконец осознаю, отказываться уже слишком поздно. Нил внимательно смотрит на него. — Может быть, — медленно говорит он, — ты просто никогда не пытался его понять. Аарон издает короткий, недоверчивый смешок. В нем нет веселья. Он резкий и пустой, словно звук чего-то ломающегося. — Понять его? — повторяет он. — А он когда-нибудь пытался понять меня? Нил открывает рот, но затем задумывается. Аарон отталкивается от стены и начинает ходить по небольшому помещению; броня тихо звенит при каждом шаге.  — Он решает, как будет лучше. Всегда решал. Куда мне идти. Что делать. Что мне позволено знать. Он называет это защитой, будто это делает его поступки благородными. — Обычно так и есть, — тихо говорит Нил. — От этого они не становятся менее удушающими. Они на секунду замолкают, воздух между ними становится тяжелым и затхлым. Затем Аарон тихо добавляет: — Он убил мою мать. Эти слова оседают между ними, как пыль — как что-то старое и хрупкое, что лежало нетронутым в течение многих лет. В комнате наступает тишина. Нил не сразу отвечает.  Он уже знает, что собирается сказать, но все равно выжидает секунду — словно выстраивает мысль в ровную линию, словно хочет убедиться, что она прозвучит четко, а не жестоко. — Ты убил Дрейка, — наконец произносит Нил, так же тихо. — Разве ты не понимаешь?  Аарон поднимает голову так быстро, что это выглядит почти болезненно. Его покрасневшие глаза горели яростью и блестели от слез, наличие которых он бы в жизни не признал. Какое-то время он просто смотрел на Нила, будто тот произнес нечто кощунственное. Затем опускает взгляд на свои руки. Они дрожат. — Это было не его дело, — голос Аарона ломается. — Но он всё равно вмешался. Нил следит за каждым его движением. — Ты сделал то же самое. Аарон не поднимает глаз. — Ради него, — добавляет Нил тише, но голос всё еще подводит. — Ты не спрашивал Дрейка, чего тот хочет. Ты не ждал. Не колебался. Ты увидел, что он делает, и покончил с этим. Правда лежит на поверхности — простая и неизбежная. — Ты решил, что он больше не имеет права причинять Эндрю боль, — продолжает Нил. — Ты решил за него. Аарон сжимает пальцы в кулак. — Ты не имеешь права притворяться, будто всё иначе, только потому, что на этот раз клинок был в твоих руках. Между ними наступает напряженная тишина. Голос Нила теряет резкость, становится тише. Не мягче — просто уставшим. — Его намерения никогда не были туманными, — говорит он, — говорит он. — Это должно меня утешить?  — Он сделал это не для того, чтобы причинить тебе боль, — говорит Нил. — Он сделал это, потому что она причиняла тебе боль. — Он не спросил меня, чего я хочу. — Ты думаешь, он стал бы ждать? — спрашивает Нил. — Думаешь, он рискнул бы тем, что тебе будут причинять боль и дальше, только чтобы убедиться, что ты согласен с этим решением?  Аарон не отвечает. Вместо этого он отворачивается, сжимая челюсти; его плечи поднимаются и опускаются в такт медленному, сдержанному дыханию. —  В этом-то и дело, — произносит он наконец. — Он никогда не ждет. Никогда не спрашивает. Видит что-то, что считает неправильным, и устраняет это, будто это ничего не значит. Нил откидывается на комод и наблюдает, как тот ходит по комнате. — Он относится к проблемам как к людям, — продолжает Аарон. — Он сохранил тебе жизнь, — повторяет Нил. — Ценой чего? — парирует Аарон. — Ты называешь это жизнью? Этот вопрос застает Нила врасплох.  Аарон разочарованно делает неопределенный жест; слова теперь льются быстрее. — Он решал, где я буду жить. С кем я буду разговаривать. Что я буду знать. Половину времени я даже не осознавал, что он ведет меня куда-то, пока я не оказывался там. Каждый выбор, который я считал своим, оказывался чем-то, что он запланировал на три шага вперед. — Он пытался защитить тебя, — настаивает Нил. — Я не хотел чтобы меня защищали, — резко отвечает Аарон. — Я хотел брата. Я хотел иметь право голоса. Возможность самому принимать решения. Нил наклоняет голову. — Ты чуть не обнажил меч перед двумя монархами. — Суть не в этом. — В каком-то смысле, именно в этом.  Аарон бросает на него яростный взгляд. Нил на мгновение смотрит на свои руки, на шрамы, покрывающие его ладони, на все то, чего ему стоили его выборы на протяжении многих лет. — Ты не всегда можешь решать, — говорит он. — Но это не значит, что он имеет право отбирать у меня это. В комнате снова воцаряется тишина. Не то напряженное молчание, что было раньше, и не та хрупкая тишина, что предвещает чьи-то жестокие слова, а нечто более тяжелое и изнуренное — словно у обоих просто закончились силы на злость. — Почему ты тогда хочешь поехать в Колумбию? — тихо спрашивает Нил. Аарон выдыхает и проводит рукой по лицу, скребя ладонью о металл шлема — будто ему хочется вообще его снять и начать всё заново.  — Потому что я дал ему глупое обещание, — говорит он. Нил не перебивает его. — Если он защитит меня, — продолжает Аарон, теперь медленнее, будто каждое слово приходится вытягивать из себя силой, — то я останусь с ним. Вот что я сказал. Нил долго смотрит на него, не произнося ни слова. Как для человека, который вроде бы хоть немного пытался понять Эндрю, Нил не мог избавиться от мысли, что Аарон, возможно, оказался совершенно не на той стороне его личности. Аарон говорит о манипуляциях и контроле так, будто ими всё и ограничивалось; будто каждое решение Эндрю было сухим расчетом, а за каждым проявлением доброты обязательно стояло какое-то условие. Но Аарон сам это сказал. Всё, что Эндрю хотел от этого обещания, — это чтобы он остался рядом.  Это такая маленькая, глупая просьба, и тем не менее Эндрю сумел обернуть ее так неудачно, что она казалась ловушкой, а не выбором.  Это, больше всего, похоже на Эндрю. Он никогда не умел просто чего-то хотеть. Все у него получается не так, как надо. Искажается до чего-то более острого, чем нужно. Он не просит. Он договаривается. Он не объясняет. Ему все равно, поймешь ты его или нет. А если ты этого не сделаешь, он никогда не утруждает себя тем, чтобы поправить тебя. Большинство людей ушли бы, думая, что он холодный, эгоистичный или жестокий.  Аарон, по-видимому, так и считал. Эндрю легко поддается неправильному пониманию. Возможно, он предпочитает, чтобы так и было. Если люди посчитают тебя бессердечным, они перестают ожидать от тебя чего-либо другого. Ожидания опасны. Они дают людям рычаги влияния. Вместо этого он скрывает все настоящее за контролем.  Он предлагает верность как контракт, а заботу — как угрозу, и хранит безразличие, когда никто не видит их истинной сути. Аарон смотрел на это обещание и видел клетку. Нил смотрит на него и видит нечто, максимально близкое к мольбе, на которую только способен Эндрю. Он не уверен, какая интерпретация хуже. — Он не заставлял тебя, — наконец произносит Нил, тише, чем раньше. — Ты сам выбрал это. Аарон насмешливо фыркает. — Неужели? — Да. — Он сделал так, что это казалось неизбежным. — Это не одно и то же.  Аарон не отвечает. Нил еще немного наблюдает за ним, замечая его напряженные плечи и то, как разочарование не покидает его, когда речь заходит об Эндрю — как будто оно теперь живет в нем постоянно, застряв где-то между гневом и чем-то, что опасно похоже на боль. — Уже поздно, — говорит Нил спустя какое-то время. — Позови Ники и Элоди, чтобы они принесли мне ужин. Аарон шумно и обречённо выдыхает через нос. —  Мне что, опять нужно будет смотреть, как ты спишь? Нил пристально смотрит на него. На мгновение балкон за окном кажется ему чрезвычайно привлекательным. — Ты... — Он останавливается, прижимая ладонь к лицу и медленно проводя ею по щеке, будто хочет стереть разговор. — Ты не обязан смотреть, как я сплю, — говорит он, с трудом сдерживая раздражение. — На самом деле, я бы предпочел, чтобы ты этого не делал. Просто оставайся в комнате.  Аарон переминается с ноги на ногу. — Я здесь плохо сплю. Нил закрывает глаза. — Тогда уходи. Аарон раздраженно фыркает. — Эндрю сказал мне сохранить тебе жизнь. На этот раз Нилу приходится приложить значительно больше усилий, чтобы подавить внезапное, непреодолимое желание пройти мимо него и со злости броситься с балкона. Они только что провели большую часть времени, споря об Эндрю — о его контроле, о том, как он распоряжается жизнью Аарона, не спрашивая его мнения, об обещаниях и манипуляциях, о том, что ему никогда не дают выбора — и вот Аарон, послушно выполняет именно то, что, по его словам, он ненавидит. Без колебаний. Без вопросов. Словно ему даже в голову не приходило поступить иначе.  Нил не думает, что когда-нибудь поймет их. — И я жив, — бросает Нил бесстрастно. — Удивительно, но это так. Твое ночное наблюдение за мной не улучшит ситуацию. — Может быть. — Не улучшит. Нилу сейчас хотелось броситься с балкона, чем продолжать дискуссию. И так проходит весь остальной вечер. Каждый раз, когда Нил сдвигается с места, Аарон двигается вместе с ним. Каждый раз, когда он движется к окну или двери, внимание Аарона следует за ним, как тень, от которой он не может избавиться. Они кружат вокруг одного и того же спора, меняя его на более тихую вариацию — ни один из них не уступает, и не хочет оставить другого в покое.  Это скорее не разговор, а тупиковая ситуация. В конце концов, усталость берет верх над упрямством. В комнате наступает нечто, напоминающее тишину. Но это длится недолго. В дверь стучат — мягко, без спешки. Аарон мгновенно выпрямляется. — Войдите, — говорит Нил. Элоди входит первой, Ники следует за ней, осторожно удерживая поднос обеими руками. Ужин Нила. Сначала доносится запах — теплого хлеба, чего-то жареного и чего-то сладкого — нелепо нормальный на фоне всего, что произошло за вечер.  Ники пересекает комнату и с привычной осторожностью ставит поднос на стол. — Ваш ужин, Ваше Величество, — легко произносит он. Слова правильные. Тон правильный. Всё правильно. И всё же... «Ваше Величество». Нил мгновенно замечает это. Ники слишком осторожно опускает поднос, как будто он концентрируется больше, чем нужно. Его плечи под пиджаком напряжены, подняты к ушам. Обычная для него непринужденность, постоянная беспокойная энергия — исчезли. Улыбка формально была на лице, натянутая, словно так и должно быть, но она казалась тонкой и вымученной. Это была улыбка, существующая лишь в силу привычки, и она совершенно не отражалась в его глазах.  А его глаза... Они широко раскрыты, но это не имеет ничего общего с весельем. Как будто что-то сильно потрясло его, и он еще не успел прийти в себя. Он выглядит потрясенным, и это выходит за рамки нервозности или формальности; это потрясение, которое возникает, когда видишь то, что не должен был видеть.  Это не могло быть более очевидным. У Нила внутри всё оборвалось прежде, чем он успел найти этому объяснение. Что-то произошло. — Ники, — говорит Нил, тише, чем хотел бы, — что случилось? Он игнорирует то, как двое других присутствующих оборачиваются на его голос, не замечает их замешательства от вопроса. Ему плевать. Всё его внимание сосредоточено исключительно на Ники. На том, как его плечи ползут к ушам. На том, как пальцы слишком сильно впиваются в края подноса. На том, как дрожат его губы, прежде чем он плотно сжимает их, словно физически заставляя себя сохранять самообладание. — Ники, — повторяет Нил, теперь уже более твердым тоном. — Скажи мне. Ники не отвечает. Это, больше всего на свете, заставляет Нила почувствовать холодный озноб по спине. Он резко отодвигает стул, вставая из-за стола, и тот громко скрежещет по полу. Еда остаётся нетронутой. — Что... — Я думал, ты мне скажешь, — внезапно выпаливает Ники; его голос звучал слишком тонко и уже срывался. — Прежде чем ты это сделаешь. Нил смотрит на него. — Прежде чем я сделаю что?  Ники беспомощно разводит руками; теперь, когда он начал говорить, паника буквально изливается из него. — Ты сделал... ну, технически ты сказал, что собираешься это сделать, я просто не думал, что это будет сегодня вечером, и я действительно не хотел это видеть, и я определенно не хотел узнать об этом таким образом...  — Ники, — резко перебивает его Нил. — О чем ты говоришь? —  Я к тому, — говорит Ники, тяжело сглатывая, — что не обязательно было делать всё настолько плохо. Самоубийство? Серьезно? Кто в это поверит?  Слова замирают в воздухе. И тут все становится ясно. — Лютер, — говорит Нил. Выражение лица Ники меняется. Он сжимает брови, губы дрожат еще сильнее. — Кого еще ты убил? На секунду Нил просто смотрит на него, слишком ошеломленный, чтобы ответить.  Затем раздражение прорезает его замешательство. — Я его не убивал, — говорит он ровным тоном. Ники моргает. — Что? — Я его не трогал. — Но... все говорят... — Я его сегодня даже не видел, — сообщает Нил. — Но он мертв, и ты был последним, кто с ним разговаривал, а потом он... — Ники с трудом сглатывает. — Они сказали, что он выбросился с западного балкона. Просто... прыгнул. Нил медленно выдыхает через нос. — Он покончил с собой, — произносит он. — Это не имеет ко мне никакого отношения.  Ники вглядывается в его лицо, словно пытается поймать его на лжи, как будто он хочет, чтобы она была, потому что тогда всё это стало бы более понятным. — ...Все об этом говорят, — говорит он тише. — Не про тебя. Только... про него. Священник, Нил. Священник не просыпается утром и не решает прыгнуть с балкона. Люди потрясены.  Нил сдерживает раздражение, не давая ему проявиться на лице, делая его бесстрастным, холодным и деловым. — Ты знаешь, почему? — спрашивает он. Ники качает головой. — Нет. Я думал... я думал, что это ты.  — Вероятно, он сделал это, потому что боялся, — говорит Нил, слегка пожимая плечами. — Он думал, что я расскажу королю про него. Я сказал ему, что не буду, но, возможно, он мне не поверил. Это звучит вполне разумно. Страх заставляет людей постоянно совершать иррациональные поступки. Он видел это слишком часто, чтобы подвергать это сомнению. — Или, — нерешительно произносит Ники, — может, он боялся тебя. Нил издает короткий звук, похожий на смешок. — Настолько боялся, что сбросился с балкона? Ники вздрагивает. Реакция небольшая, но очевидная, и Нил с опозданием понимает, что сказал не то, что нужно.  Не то чтобы жестоко. Просто неосторожно. Горе плохо влияет на других людей. Оно делает их мягкими, и Нил никогда не мог этого понять. Он ничего не чувствует по поводу смерти Лютера. Ни вины, ни печали, ни какой-либо связи. Этот человек был в худшем случае неудобством, а в лучшем — незаметным. Утрата, которую переживает Ники, его не трогает. В его картине мира нет места таким чувствам. Если бы завтра умер его собственный отец, Нил почти уверен, что это был бы самый счастливый день в его жизни. Эта мысль приходит легко. Естественно, без сопротивления.  Позади него Аарон шевелится, его доспехи тихо шелестят, когда он наклоняется к Элоди, чтобы что-то шепнуть ей на ухо, их голоса слишком тихие, чтобы разобрать. Звук смешивается с остальными звуками в комнате. Мир продолжает двигаться. Как и всегда. Нил разминает плечи, пытаясь избавиться от скованности, и снова переводит взгляд на поднос. Только сейчас он осознаёт, насколько он голоден. Голод — острый и приземлённый — пробивается сквозь всё остальное с простым упорством, поэтому он без лишних слов садится обратно и пододвигает тарелку ближе. Еда дается легче, чем разговор. Он ест размеренно: сначала механически, затем быстрее, когда острое чувство голода притупляется. Хлеб, мясо, овощи — всё исчезает с той же тихой эффективностью, с какой он подходит к любому другому делу. Он почти не чувствует вкуса, лишь отмечает текстуру, тепло и то, как медленно уходит пустота в желудке. На другом конце комнаты Ники, Аарон и Элоди продолжают играть свои роли, как ни в чем не бывало.  Нил продолжает есть. К тому времени, когда он заканчивает, остаются только пирожные. Он долго смотрит на них. Он всегда ненавидел пирожные. Слишком жирные. Слишком приторные. От одного только запаха его воротит. На секунду он даже задумывается о том, чтобы оставить их. Но их вид беспокоит его больше, чем следовало бы: где-то глубоко в груди что-то сжимается, и это никак не связано с голодом. Они выглядят точно так же, как и всегда — блестящие от сиропа, аккуратно выложенные, чересчур сладкие даже издалека — и на мгновение он просто смотрит на них, испытывая необъяснимое раздражение от самого их существования.  — О, Нил, — внезапно говорит Ники, словно кое-что вспомнив. — Тот, кто уносит твой поднос, сказал, что ему сообщили, будто ты обожаешь пирожные, так что сегодня вечером их добавили побольше. Нил не отрывает взгляда от тарелки. — Я сказал, что обожаю пирожные? — спрашивает он. — Э-э… может быть? — Ники колеблется. — Может, это сказал Эндрю. В любом случае. — Он слегка пожимает плечами. — Ты получишь больше пирожных. Нил медленно выдыхает через нос и подносит руку к лицу, скрывая улыбку прежде, чем она успеет полностью расцвести. Он проводит ладонью по губам, словно пытаясь стереть её — будто это выражение лица было чем-то постыдным, вырвавшимся наружу без его разрешения. Нил тянется к пирожным и намеренно выбирает самую плохую из них — ту, где глазурь застыла по краям неровными лужицами. Ту самую, которую он обычно молча пододвинул бы через стол, потому что Эндрю всегда забирал их без лишних слов. Он вертит её в пальцах, изучая на секунду дольше, чем нужно. Сказал им, что мне нравятся пирожные, — думает он. Прежде чем он успевает это пресечь, на губах снова появляется улыбка — на этот раз шире, слабая, личная и совершенно неоправданная. — Эндрю забавный, — говорит Нил. Слова вылетают неосознанно. И только произнеся их, он понимает, что разговор в комнате всё еще продолжался: Элоди и Ники что-то вполголоса и спешно обсуждали, а Аарон их слушал. А теперь все они замолчали. Сначала Нил не обращает внимания на тишину. Пока она не начинает давить на него. Он поднимает глаза. Все смотрят на него. Словно он только что ляпнул нечто совершенно неуместное.  Где-то позади Аарон устало и раздраженно выдыхает: — Боже правый.  Нил убирает руку от лица, прежде чем кто-либо успеет что-то заподозрить, и заталкивает тарталетку в рот, будто так и было задумано с самого начала.  Сахар кажется слишком сладким и густым, он неприятно обволакивает язык; текстура настолько приторная, что желудок сводит, но он все равно жует и с видимым усилием сглатывает. Вкус застревает в горле — неправильный и тяжелый. Он тут же тянется за следующей. Раз они здесь, значит, будут съедены. Нет смысла оставлять их на тарелке. Ни к чему раздумывать, как они здесь оказались. Он заталкивает в себя вторую с тем же упрямым упорством, будто пытается что-то доказать самому себе, или Эндрю, или вообще никому. К тому времени как тарелка пустеет, в желудке появляется тяжесть и легкая тошнота. Он отодвигает стул и встает.  — У кого-нибудь есть сигарета? — спрашивает он, уже наполовину отвернувшись. И Аарон, и Ники качают головой. Ответ не должен был его беспокоить. Но все равно беспокоит. Не настолько остро, чтобы назвать это разочарованием, но близко к этому — слабое раздражение, которое он не может точно определить, словно он тянется к чему-то, что всегда было рядом, а вместо этого натыкается на пустоту. Он сжал губы, раздражаясь на себя за то, что вообще задал этот вопрос. — Неважно. — И направился к балкону, не дав никому из них сказать и слова. Двери за ним закрываются с мягким глухим стуком, приглушая музыку и голоса, пока те не превращаются в далекое неясное пятно — тишина, наступившая следом, кажется мгновенной и абсолютной.  Один, — автоматически подсказывает ему разум. Это слово отозвалось внутри странным чувством. Там, за дверями — шум, толпа и вечно следящие за ним глаза. Там всегда кто-то рядом. А здесь — лишь ночной воздух, холод камня и темная бездна садов под ногами. Ни шагов за спиной. Ни чужого присутствия. Ни знакомого силуэта, прислонившегося к перилам так, будто ему здесь самое место. Пространство рядом с ним кажется шире, чем должно быть. Нил опирается ладонями об холодный камень и, сжав челюсти, устремляет взгляд на горизонт. Через мгновение дверь открылась. — Привет, — тихо сказал Ники. Нил не обернулся. — Прости за… то, что было раньше. — Не беспокойся об этом, — ответил Нил. — Мне всё равно. Ты не задел мои чувства. — Я знаю, — говорит Ники, потирая затылок. — Но всё равно чувствую себя виноватым. Что я тебя так обвинил. — Это был бы я, — буднично произносит Нил. — Если бы он не сделал этого сам, это сделал бы я. Никки морщится: — Не особо утешает. — И не должно. Они снова замолкают. Здесь, на улице, воздух прохладнее, и из-за этого дышится легче. — Ты в порядке? — спрашивает Нил через минуту. Ему кажется, что он должен спросить, даже если не понимает, почему Ники расстроился — если он действительно расстроился. — Да, — отвечает Ники. — Как ни странно. Думаю, меня больше всего расстроило то, что ты, возможно, убил его и не сказал мне об этом. Нил позволяет тишине затянуться, надеясь, что Ники поймет это как сигнал и оставит его в покое. Он наблюдает, как мерцают факели вдоль садовых дорожек внизу, и позволяет своим мыслям плыть, куда им вздумается. Они пристают к чему-то странному. — Кто-нибудь должен научить Элоди читать, — говорит он наконец. Ники поворачивает голову. — А? — Ты умеешь читать? — спрашивает Нил. — Да, — медленно кивает Ники. — А что?  Нил глотает слюну, прежде чем ответить, не совсем понимая, почему это воспоминание так прочно засело у него в голове. — Она сказала мне, что не умеет, — говорит он. — Сказала, что тот человек сделал то, что сделал, потому что она не смогла что-то прочитать. — Он пожимает плечами, как будто это очевидно, как будто вывод прост. — Может, если бы она…  Он замолкает. Это не имеет никакого смысла. Из разряда тех вещей, которые звучат ужасно глупо, стоит только произнести их вслух. — Не думаю, что это так работает, — мягко говорит Ники. — В смысле… если кто-то твердо решил сделать подобное, чтение вряд ли его остановит. — Возможно, — соглашается Нил. Он опирается предплечьями на перила и вглядывается в темноту. — Но всё равно. Ей нужно это уметь. Это пригодится. Ники на мгновение пристально изучает его. — Ты мог бы её научить. Нил тихо фыркает. — Я не учитель. — Ты же умеешь читать, разве нет?  — Это не одно и то же. — Достаточно близко. Нил качает головой. — Я бы не знал, с чего начать. — Начни с букв, — говорит Ники с легкой улыбкой. — Так поступают большинство людей. — Звучит ужасно. — Для тебя или для нее? — И то, и другое. Ники тихо смеется, а затем слегка толкается плечом о перила. — Она тебе доверяет, знаешь ли. Наверное, она предпочла бы учиться у тебя, а не у какого-нибудь придворного наставника, который разговаривал бы с ней свысока.  Нил промолчал. Он просто выдыхает, долго и устало, и звук этого выдоха растворяется в ночном воздухе, словно это требует больше усилий, чем должно. Доверие. Он не уверен, что именно видят в нем люди, когда смотрят на него, что заставляет их думать, будто это хорошая идея.  — Подумай об этом, — добавляет Ники через мгновение, теперь уже мягче. — Тебе не обязательно принимать решение сегодня вечером. Нил слегка кивает, не давая четкого ответа. Ники задерживается, будто хочет сказать еще что-то, но потом, похоже, передумывает. Он легонько хлопает Нила по плечу и проскальзывает обратно внутрь, дверь закрывается с приглушенным щелчком, поглощающим последние звуки. И вот так, Нил снова остался один. На этот раз по-настоящему.  Балкон вокруг него широкий и пустой, камень холоден под его руками, а сады внизу безмолвны и темны. В воздухе слабо пахнет влажной землей и отдаленным дымом факелов, но ничто из этого не находится достаточно близко, чтобы прилипнуть к нему. Никакого табачного дыма, лениво вьющегося в воздухе рядом с ним. Ничьей тихой фигуры, прислонившейся к перилам так естественно, будто ей там самое место. Никого за плечом — настолько близко, что никогда не возникало нужды оглядываться. Пространство кажется неправильным, и он не может объяснить почему. Он и не осознавал, как сильно привык к этим мелочам: праздному щелчку зажигалки, едва уловимому запаху табака, игре, которая оставляла его в дурном расположении духа. Он не осознавал, что так сильно привык к Эндрю. Без него Нилу нечем отвлечься. Тишина чаще всего оставляет в его груди неприятное ощущение, словно послевкусие тех пирожных — слишком сладкое, слишком тяжелое, затягивающееся дольше, чем следовало бы. Нил опирается предплечьями на перила и смотрит на горизонт, пока зрение не затуманивается, прислушиваясь к шелесту ветра в кронах деревьев внизу.