Объятия пепла

Теодор лежал в шелковом кратере, уставившись в такой же шелковый купол. Дни сливались воедино, образуя однообразную, мягкую, душную бесконечность. Он почти не двигался. Зачем? Здесь некуда было идти. Даже спуститься на пол казалось подвигом, не оправданным никакой целью. Его мир сузился до размеров этой пещеры, чуть меньше, чем у Лиама, и такой же безликой. Его кормили. Приносили ту же кашу, иногда тушёнку, раз в пару дней — кусочек яблока или горсть ягод. Делали это безмолвные, ловкие средние арахниды, чьё появление сначала заставляло его вжиматься в стенку, а потом он просто перестал реагировать. Они ставили миску у края кратера и удалялись. Он ел механически, потому что нужно было есть. Норрис появлялся редко. Он приходил поздно, когда Теодор уже дремал, и падал на своё место рядом в кратере, пахнущий пылью, чужим потом (если у арахнидов вообще был пот) и чем-то металлическим. Он ничего не говорил, просто обхватывал Теодора своими тонкими, но сильными руками, притягивая к своей прохладной груди, и почти мгновенно засыпал тяжёлым, бездыханным сном. Теодор лежал, чувствуя ритмичное движение хитиновых пластин на боку драука, и ждал, пока и его сознание не отключится. Утром Норрис исчезал раньше, чем Теодор полностью просыпался. Единственное, что требовалось от человека, — это быть здесь. Быть тёплым, молчаливым телом. Игрушкой для отдыха. Или живой грелкой. Теодор не знал и не решался спросить. В свободное время (а у него было только свободное время) он много думал. Мысли кружились, как осенние листья в застое. Он вспоминал отца — крупного, всегда занятого, но неизменно находившего время на воскресные завтраки. Вспоминал старших братьев — Максима, целеустремлённого и сурового, и Марка, весёлого и безрассудного. После смерти матери от скоротечной болезни они словно сомкнули вокруг него кольцо гиперопеки. Они не давали ему ступить и шагу, не просчитав риски. «Тедди, не лезь туда», «Тедди, надень шапку», «Тедди, выбери серьёзную специальность». Они пытались компенсировать потерю, заменив собой целый мир. Их любовь была тяжёлой, удушающей, но искренней. Они хотели для него только «лучшего»: блестящей карьеры, надёжной жены, тихой, предсказуемой жизни в безопасности. Ни курсы фотографии, на которые он записался тайком, ни тонны прочитанных романтических романов с хэппи-эндами не подготовили его к этому. К миру, где не было ни карьеры, ни романтики, ни безопасности. Только паутина, тишина и холодные объятия чудовища. Он скучал по ним. По их назойливой заботе. Сейчас он был бы рад даже их вечным нотациям. В один из таких дней, когда тоска стала физической болью под рёбрами, Норрис вернулся гораздо раньше обычного. Теодор даже вздрогнул, услышав шорох у входа. Драук вошёл и замер, глядя на него. Его взгляд был странным — пристальным, оценивающим, но без привычной отстранённости. В нём читалось беспокойство и какая-то сложная, непонятная решимость. «Что я сделал?» — панически пронеслось в голове Теодора. Он прижался к стенке кратера, готовый к худшему. — Брат… Кирис, — начал Норрис, и его голос звучал необычно тихо, почти неуверенно, — интересуется твоими… перспективами. Теодор молчал, не понимая. — Он считает, — Норрис сделал паузу, подбирая слова, — что твоя аура. Она не сильная, но… стабильная. Не гаснет. Ты не сходишь с ума здесь, в тишине. Для человека это редкость. «Отлично, — горько подумал Теодор. — Я просто слишком апатичен, чтобы сойти с ума. Какая похвала». — Он спрашивает, — продолжил Норрис, и в его тоне появилось что-то, отдалённо напоминающее смущение, — смог бы ты выносить Высшего. Слова повисли в воздухе, густые и непонятные. Теодор уставился на него, его мозг отказывался складывать эти слова в осмысленную картину. «Выносить»? Как мешок? Или… Его взгляд непроизвольно метнулся к стене, туда, где в его воображении всегда висели те самые несчастные с раздутыми животами. Ледяной ужас, острый и мгновенный, сковал его горло. — Стен… стена? — выдавил он тонким, срывающимся голосом. — Меня… на стену? Норрис резко замотал головой, его движения стали почти суетливыми. — Нет! Нет-нет-нет. Ничего такого. Ты останешься здесь. С… со мной. Просто… ты будешь слабеть. Будешь много спать. Но ты будешь в безопасности. Он говорил быстро, как бы стараясь загнать обратно вырвавшийся страх. Теодор слушал, всё ещё дрожа. Ужас перед стеной был сильнее, чем перед неизвестностью. Но и неизвестность пугала. — Я… я не понимаю, — прошептал он. — Зачем? Почему я? — Потому что я хочу, — тихо сказал Норрис, и впервые за всё время его голос прозвучал без привычной покорности или отстранённости. В нём слышалась простая, чистая жажда. — Я хочу своё яйцо. Высшего. А брат… он считает, что ты можешь подойти. Если ты… если ты не будешь сопротивляться. Если ты будешь помогать. Я не причиню тебе боли. Я обещаю. Теодор молчал, переваривая. Его страх перед Кирисом был иррационален, почти животным. Тот драук был силой природы, неумолимой и холодной. Норрис же… Норрис был другим. Он был тихим. Иногда в его действиях проскальзывала неуклюжая осторожность. Он приносил мармеладки. И вдруг, из самой глубины своего запутанного, одинокого сознания, Теодор задал вопрос, который удивил его самого: — А… а что будет с ребёнком? Норрис замер, будто его ударили. Его большие глаза расширились от чистого, неподдельного изумления. Он был готов к истерике, к проклятиям, к немой ненависти — ко всему, что он видел на лицах носителей, которых приводили к его брату. Он ожидал страха и отторжения. Но не… этого. — С… с ребёнком? — переспросил он тупо. — Да, — Теодор немного оживился, приподнявшись на локте. Его страх на мгновение отступил перед внезапным всплеском любопытства и чего-то ещё, давно забытого. — Он останется с тобой? Его будут воспитывать? А я… — он запнулся, покраснел, но продолжил, — а я смогу… ну, участвовать? Смотреть? Может, даже… помогать? Норрис продолжал смотреть на него так, будто перед ним открылась портальная трещина в стене. Его мозг, настроенный на выживание, подчинение и простые инстинкты, с трудом обрабатывал эту информацию. — Ты… ты не боишься? — наконец выдохнул он. — Не ненавидишь? Это же… это будет часть меня. Чужое. Внутри тебя. — Я боюсь твоего брата, — честно признался Теодор. — И боюсь боли. Но ты сказал, что боли не будет. А ребёнок… — он опустил глаза, играя краем шелкового покрывала. — Я всегда… мечтал стать хорошим отцом. Таким, как мой папа. Заботиться, учить, защищать. После того как всё рухнуло, я думал, это уже невозможно. Никто в такое время не будет заводить детей. Это безумие. Но если ребёнок уже будет… — он поднял глаза, и в них, сквозь остатки страха, пробивался крошечный, хрупкий огонёк надежды. — Разве это плохо? Заботиться о нём? Норрис был потрясён. Он видел в людях добычу, угрозу, хрупкие сосуды или, в лучшем случае, странных, непредсказуемых питомцев. Идея о том, что человек может хотеть его потомство, пусть даже в такой странной, опосредованной форме, не укладывалась в его картину мира. Он заметил, как Теодор, говоря это, казался менее похожим на самцов его, Норриса, вида — агрессивных, конкурентных — и больше напоминал самок, которые после откладки яиц проявляли к ним инстинктивную, не рассуждающую заботу. «Брат, конечно, удивится, — мелькнула у него мысль. — С таким воспитанием и генами… вряд ли получится сильный воин». Но тут же его охватила другая мысль, острая и жгучая: Кирис разрешил. После долгих лет в тени, после того как отец смотрел на него как на бракованного, а Кирис долго сомневался в его способностях… Ему дали шанс. И его странный, хрупкий человечек… не протестовал. Он соглашался. Более того, он интересовался. Страх, что либо Кирис передумает, найдя более сильного носителя, либо сам Теодор испугается и сломается, пронзил Норриса острой иглой. Медлить нельзя. — Ты… ты уверен? — переспросил он в последний раз, его голос дрогнул. Теодор, после секунды колебания, кивнул. Не решительно, но твёрдо. Это был первый по-настоящему осознанный выбор, который он сделал за долгие месяцы. Норрис не стал ждать. Он развернулся и почти вылетел из пещеры, его движения были порывистыми, полными нехарактерной для него стремительности. Он мчался за своим собственным, давно заветным чемоданчиком, сердце (или его арахнидский аналог) бешено колотясь от смеси ужаса, надежды и ликования. Тем временем в соседней пещере царила деятельность, граничащая с хаосом. Лиам, получив негласное добро на обустройство, впал в состояние, близкое к мании. Он не мог сидеть сложа руки. Ему нужно было действовать, создавать, менять. Это был его щит от мыслей о тяжёлой ноше внутри и о будущем, туманном и пугающем. Он задействовал всех, кого смог «достать» — в основном несчастных средних арахнидов, которых Кирис, видимо, назначил ему в помощники или которые просто проходили мимо в неудачный момент. Сначала они смотрели на его активную жестикуляцию и крики с немым недоумением. Но Лиам, используя смесь пантомимы, простейших ментальных образов (он не был уверен, работало ли это, но пытался) и тыкания пальцем, сумел донести свою волю. Им предстояло сначала убрать старую, местами слипшуюся паутину со стен и потолка — ту самую, что создавала ощущение кокона. Это была ювелирная работа: нужно было не обрушить свод. Потом — укрепить потолок и постелить линолеум, прикатав его к земле. Затем внести и уложить огромный пушистый ковёр, от которого у Лиама захватило дух — он был так мягок, что тонул по щиколотку. Собирать мебель оказалось проще — средние, с их множеством ловких конечностей и врождённым пониманием структур, справлялись с инструкциями на удивление хорошо. Шкаф и комоды выросли как грибы. Круглый матрас идеально лёг в кратер, и Лиам, нацепив первый попавшийся комплект постельного, с наслаждением швырнул на него все подушки, создав подобие гигантского, уютного гнезда, но уже человеческого. Он так увлёкся, руководя установкой торшера в углу, что не услышал бесшумных шагов сзади. Отступая, чтобы оценить перспективу, он споткнулся о рулон оставшегося линолеума и пошатнулся. Падение было стремительным, но коротким. Его поймали. Легко, почти без усилий. Сильные, прохладные руки обхватили его сзади за плечи и талию, стабилизируя. — Стоило бы быть осторожнее, — прозвучал над ухом низкий, знакомый голос. — Ты теперь не один. Лиам выпрямился, слегка смущённый, и вывернулся из объятия. Перед ним стоял Кирис, держа в руках знакомую железную миску и бутылку. Но сегодня от миски пахло не кашей, а чем-то мясным, пряным и невероятно аппетитным. — Принёс поесть, — сказал драук, оглядывая преображающуюся пещеру с плохо скрываемым интересом. — Прогресс налицо. — Да, спасибо, — отмахнулся Лиам, его взгляд уже бежал к среднему, который пытался прикрутить ножку к столу явно не с той стороны. — Эй, нет! Другая сторона! Смотри на картинку! Отложи, я сам… — Он сделал шаг вперёд, но Кирис мягко, но неумолимо взял его за плечо. — Поешь сначала. Это не просьба. — Я не голоден! — буркнул Лиам, пытаясь вырваться. — Я сейчас, буквально на минуту… — Лиам, — голос Кириса приобрёл ту самую стальную нотку, которая не терпела возражений. Он повернул человека к только что собранному обеденному столу, усадил на стул и поставил перед ним миску. Внутри лежал сочный, запечённый кусок мяса (оленина? кабан?), с овощами и какой-то крупой. И ещё несколько знакомых пакетиков — с сухофруктами, орехами. — Ты тратишь энергию. Её нужно восполнять. Для тебя. И для того, кто внутри. Ешь. Лиам взглянул на его лицо, встретил непробиваемый взгляд и сдался. Он был действительно голоден. Он взял ложку и принялся есть. Мясо таяло во рту. Он почти застонал от удовольствия — после месяцев консервов и каш это был пир. Пока он ел, украдкой покрикивая указания помощникам («Нет, картину вешаем НАД комодом, а не ПОД ним!»), он наконец задал вопрос, который вертелся у него в голове с самого начала. — Кирис. Сколько… сколько мне ещё носить это? — Он жестом указал на свой живот. Кирис, прислонившийся к дверному косяку, следивший за работой своих подданных, повернул к нему голову. — В идеале? Для полного созревания высшему нужно три месяца земного времени, — ответил он деловито. — Но в носителе оно пробудет всего половину срока. Примерно полтора месяца. Лиам перестал жевать. — Почему так мало? И… что потом? — Потом яйцо начнёт быстро расти, набирать массу и требовать всё больше ресурсов, — объяснил Кирис. Его тон был спокоен, как у лектора. — Если его не извлечь вовремя, оно просто… разорвёт тебя изнутри. Я не заинтересован в такой потере. Я надеюсь, — он сделал паузу, и его взгляд стал пристальным, — что это будет не единственное яйцо, которое ты вынесешь. Ты сильный. Твой разум устойчив. Самое критическое — это первый период, сейчас. Когда эмбрион слишком слаб, чтобы выжить вне специальной среды твоего тела. Мы переживём этот рубеж — дальше будет проще. Лиам кивнул, проталкивая кусок мяса, который внезапно показался безвкусным. Полтора месяца. Шесть недель. Не так уж и много в масштабах того ада, что был снаружи. Но здесь, в этой пещере, каждая минута могла тянуться вечностью. Он доел под молчаливым наблюдением Кириса, который несколько раз мягко, но твёрдо удерживал его на стуле, когда тот порывался вскочить. Когда миска опустела, Лиам отодвинул её и, глядя на драука, задал другой, давно зревший вопрос. — А что вы будете делать, когда люди… ну, кончатся? Когда всех переловите или они сами вымрут? Ведь мы — ваш основной ресурс, да? Кирис замер. Вопрос, видимо, застал его врасплох своей масштабностью и прямолинейностью. Он долго молчал, его тёмные глаза были непроницаемы. — Во-первых, — начал он наконец, обдумывая каждый ответ, — мы не питаемся исключительно людьми. В лесах, на окраинах, ещё много зверья. Олени, кабаны, мелкие грызуны. Я ввёл ограничение на их охоту, чтобы популяция восстановилась. Низшие вполне могут охотиться на них. — Во-вторых, — продолжил он, — если гнездо станет достаточно сильным, мы сможем расширять территорию. Захватывать другие места. Моя разведка, например, сообщает о крупном лагере выживших в соседнем городе. Там несколько сотен человек. Территория, правда, оспаривается стаей гоблинов, но… — он показал нечто вроде улыбки, — гоблины тоже могут стать пищей. Война за ресурсы — это естественно. Лиам слушал, и его охватывало странное чувство. Он беседовал не с чудовищем из кошмара, а с прагматичным правителем, планирующим долгосрочную стратегию выживания своего народа. — В-третьих, — Кирис скрестил руки на груди, — я не стремлюсь уничтожить людей полностью. Если бы хотел, занял бы все продовольственные склады, источники воды и просто ждал. Нет. Я стараюсь не трогать группы, где есть маленькие дети. Иногда даже могу… отдать им какой-нибудь магазин, отозвав оттуда своих на время. Пусть берут. Дети — будущее вида. Глупо уничтожать будущее, в котором могут быть новые сильные носители. Он помолчал, давая словам улечься. — Я впускаю людей в город. Редких, одиночных, отчаявшихся. Они ищут припасы, лекарства. Но выпускаю… с большим трудом. Хотя некоторым везунчикам удаётся ускользнуть. Дисциплина патрулей не идеальна. — И последнее, — его голос стал тише, задумчивее. — Сейчас разведчики ищут следы ракобеев. — Рако… чего? — Ракобеи. Небольшие, с ракообразным панцирем, неразумные, но опасные в стае существа из нашего мира. Мелкие, плодовитые, всеядные. В нашем старом гнезде… мы их разводили. Это хлопотно, их никогда не хватало на всех, но именно они спасли нас от полного вымирания, когда добычи не было совсем. Если найти и принести сюда хоть пару особей, адаптировать… это могло бы стать стабильным, возобновляемым источником белка. Не таким ценным, как разумный носитель, но… надёжным. Лиам сидел, потрясённый. Перед ним выстраивалась целая экосистема, экономика, политика подземного царства. Это было чудовищно и грандиозно. Он хотел спросить ещё что-то — о гоблинах, о других существах из Разломов, но Кирис выпрямился. — Мне нужно идти. Дела. — Он кивнул на пещеру. — Продолжай обустраиваться. Но не забывай отдыхать. Это не просьба. Сказав это, он развернулся и исчез в туннеле, оставив Лима наедине с его мыслями и суетящимися средними. Лиам почувствовал странную опустошённость, смешанную с возбуждением. Он хотел обсуждать услышанное, разбирать, спорить. Но здесь не было никого. Ни Кая с его мечтами о муралах у моря, ни выживших у костра с их страшными историями. И тогда он вспомнил о Теодоре. Юном, запуганном, но, судя по той короткой встрече в источниках, не сломленном окончательно. Он мог попросить у Кириса разрешения навестить его. Провести время. Поговорить. Выпить чаю, если удастся раздобыть заварку. Мысль о простом человеческом общении, о возможности поговорить с кем-то, кто понимал язык и контекст этого безумного мира, стала вдруг насущной потребностью. Он взглянул на свой почти обустроенный уголок, на книги, которые начнут завтра заносить в соседнюю пещеру. У него будет библиотека. И, возможно, сосед. Это было больше, чем он мог надеяться ещё неделю назад. Мир под землёй обретал грани. И он, Лиам, бывший студент-художник, становился частью этого. Добровольно или нет — но становился. И это было страшнее и интереснее, чем просто ждать смерти в темноте.