Вне зоны доступа

Тишина в номере после такой бури казалась почти осязаемой. Слышно было только, как в углу едва уловимо гудит кондиционер и как два сердца, постепенно замедляясь, пытаются вернуться в привычный ритм. Егор не спешил отстраняться — он накрыл Алину собой, тяжелый, горячий, зарываясь лицом в её шею, вдыхая запах её кожи, смешанный с ароматом вина и недавней страсти. Через несколько минут он тяжело перекатился на бок, но тут же притянул её к себе, заставляя закинуть ногу ему на бедро и прижаться к его боку. — Слушай… — его голос прозвучал совсем хрипло, почти неузнаваемо. Он смотрел в потолок, на котором плясали блики от огней ночного города. — Я не спал уже больше суток. Сначала перелет, потом эти нервы, ожидание тебя в лобби… Но прикол в том, что мне сейчас вообще не хочется закрывать глаза. Алина приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз. Её волосы спутались, губы чуть припухли, а в глазах всё ещё стоял тот самый шальной блеск. Она провела кончиками пальцев по его татуированной груди, чувствуя, как его кожа вздрагивает от этого легкого касания. — Понимаю тебя, — тихо отозвалась она, бросая взгляд на светящиеся цифры электронных часов на тумбочке. Было уже около трех ночи. — У меня то же самое. Походу, от переполненных эмоций спать не хочется вообще. Организм, кажется, в шоке, что всё это происходит наяву. Егор усмехнулся, перехватил её руку и прижал её ладонь к своим губам, целуя каждый пальчик. — Восемь лет, Алин… — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. — Восемь лет в телефоне. И три часа здесь. Знаешь, какой масштаб катастрофы в моей голове сейчас? Я чувствую себя так, будто мне снова восемнадцать и я впервые влюбился. Только сейчас всё в сто раз острее. Алина заметно вздрогнула, когда услышала это «влюбился». Слово ударило её сильнее, чем вся предыдущая страсть. Она замерла, и её рука, которую он так нежно целовал, на мгновение стала чужой. Внутри неё всё перевернулось. Ведь ещё час назад, стоя в ванной под гул вытяжки и затягиваясь стиком, она убеждала себя в обратном. Она шла в эту постель с холодным расчётом — закрыть гештальт. Она решила, что это будет просто секс. Физическое воплощение их многолетних фантазий, финальная точка в затянувшемся цифровом романе. Она хотела просто узнать, каков на вкус тот самый Егор, о котором они столько переписывались, и успокоить своё любопытство, разгорячённое алкоголем. А теперь он говорит о чувствах восемнадцатилетнего мальчишки. — Егор... — голос Алины прозвучал тише, и она слегка отстранилась, разрывая ту интимную близость, которая только что казалась нерушимой. — Не говори так. Мы же договаривались... Ну, в смысле, мы оба понимали, что это встреча — эксперимент. Проверка на совместимость реальности и текста. Она села на кровати, не заботясь о том, что простыня сползла, обнажая её плечи. В свете ночного города её силуэт казался хрупким, но взгляд стал колючим. — Я шла сюда, чтобы понять, правду ли ты писал. Чтобы увидеть, как это — когда ты не в кружочке Телеграма, а здесь. Я думала, мы просто... — она запнулась, подбирая слово, которое не звучало бы слишком грубо, — ...удовлетворим этот восьмилетний голод. И всё. Егор тоже приподнялся, облокотившись на подушки. Его лицо, только что расслабленное и счастливое, застыло. Он нахмурился, и в его глазах снова промелькнула та самая опасная искра, которую она видела вечером. — Просто секс? — переспросил он, и в его голосе послышался горький смешок. — Ты серьезно, Алин? Ты думала, я притащил тебя в Дубай, снял нам номера в отеле и  восемь лет выносил тебе мозг только для того, чтобы проверить совместимость? Он резко подался вперед, сокращая дистанцию, которую она только что создала. — Ты можешь врать себе сколько угодно, мамасита. Можешь называть это экспериментом, если тебе так легче спать. Но не смей говорить мне, что после того, как я только что чувствовал твое дыхание у себя на шее, это для тебя — просто проверка связи. Твоё тело говорит об обратном. Твои стоны были не по протоколу. Алина поджала губы, чувствуя, как алкогольная храбрость начинает сменяться пугающим осознанием: она заигралась в холодную стерву, а Егор, кажется, действительно поставил на кон всё. Алина молча поднялась с кровати. Прохладный воздух кондиционера коснулся её обнаженной кожи, заставляя вздрогнуть. Она быстро отыскала свою футболку, брошенную на полу, и натянула её — ткань всё еще хранила слабый запах её парфюма и тепла его тела. Егор не шевелился, провожая её взглядом, в котором смешались недоумение и глухое раздражение. Егор остался лежать на измятых простынях, глядя в потолок, на котором застыли тени от оконных рам. В комнате всё еще витал запах её волос и того самого вина. Она прошла к столику, механически наполнила бокал остатками вина — рука слегка подрагивала, — подхватила айкос и, не оборачиваясь, вышла на балкон. Стеклянная дверь бесшумно скользнула в сторону, и на неё обрушился ночной Дубай: густой, влажный зной, шум далёких автострад и бесконечные огни небоскребов. Прислонившись к перилам на сороковом этаже, Алина сделала затяжку. Дым медленно растворялся в ночном небе. —Чёрт…— пронеслось у неё в голове. Она сделала глоток вина, чувствуя, как оно обжигает горло. Нужно было признать честно: Егор не просто соответствовал своим текстам. Он превзошел их. Каждое слово, каждая грязная фантазия, которую он расписывал ей бессонными ночами в Телеграме — всё оказалось правдой. В постели он был именно тем доминантным, уверенным и ненасытным мужчиной, которого она себе представляла. Никакой фальши, никакой неловкости первого раза.Было ощущение, что они занимались этим всю жизнь. Но именно это её и пугало. —Хорошо, Алин, ты узнала. Ты проверила. Гештальт закрыт?— спросила она себя, глядя на сияющую башню Бурдж-Халифа вдали. Ответ был горьким: нет, не закрыт. Стало только хуже. Потому что теперь это не просто буквы на экране, которые можно удалить или проигнорировать. Теперь это осязаемая память кожи. А послезавтра ночью… сказка закончится. У него билет в Москву — к гастролям, съемкам и толпам фанаток, среди которых обязательно найдется еще одна рыжая, готовая на всё. У неё — билет в Барсу, к её размеренной жизни, работе и попыткам забыть этот дубайский угар. — И что дальше? — прошептала она в пустоту ночи. — Снова кружочки в Телеграме? Снова видеозвонки по ночам, только теперь с привкусом того, как его руки сжимали мою грудь? Она понимала, что «просто секс» не сработал. Вместо того чтобы поставить точку, они открыли огромную, кровоточащую рану, которую не заклеить пластырем из пары сообщений в день. Расстояние в три тысячи километров между Барселоной и Москвой сейчас казалось ей пропастью, которую невозможно перепрыгнуть, как бы технично он ни двигался в этой кровати. Он чувствовал себя так, будто его только что выпотрошили и собрали заново. Восемь лет он строил в голове образ этой женщины, шлифуя каждую деталь её характера по сообщениям и коротким видео. И вот сейчас, когда она вышла на балкон, оставив его в этой оглушительной тишине, он понял: реальность оказалась в сотни раз сложнее и болезненнее. —Просто секс?— эта фраза пульсировала в его висках, как невыпущенная пуля.  Он прокручивал в голове каждую секунду их близости. То, как она выгибалась под ним, как впивалась ногтями в его плечи, как шептала его имя — это не было проверкой совместимости. Это была капитуляция. Егор знал женщин, знал, как они притворяются и как они сдаются, но Алина... она была настоящей до последнего вздоха. И то, что она сейчас пытается выстроить между ними стену из иронии и айкоса, бесило его до темноты в глазах. Он встал, не заботясь о том, чтобы одеться — накинул только те же шорты, в которых был вечером. Он видел её силуэт через стекло: хрупкая фигура в огромной футболке, окутанная облаком дыма на фоне ночного Дубая. Егор толкнул стеклянную дверь и вышел на балкон. Дверь балкона позади неё тихо открылась. Она почувствовала его присутствие еще до того, как он заговорил. Он не прикасался к ней, просто встал рядом, упираясь ладонями в перила. В слабом свете уличных фонарей его татуировки на груди казались глубокими шрамами. — Пытаешься просчитать в уме, как быстро забудешь вкус этого вечера, когда сядешь в самолет? Алина медленно обернулась. Она сделала глубокую затяжку, глядя на него сквозь облако дыма. Её лицо в свете неона казалось бледным, а губы, все еще припухшие от его поцелуев, дрогнули в горькой усмешке. — А ты уже всё просчитал, Егор? — она пошла в атаку, не давая ему вставить ни слова. — Ты хоть на секунду задумался, что будет послезавтра?Когда у тебя будет регистрация на рейс до Москвы, а у меня — гейт на Барселону? Когда между нами снова лягут эти три тысячи километров и один часовой пояс? Она поставила бокал на парапет с резким стуком, который в тишине ночи прозвучал как выстрел. — Знаешь, что самое паршивое, Егор? — она сделала шаг назад, увеличивая дистанцию, словно его близость физически причиняла ей боль. — Я стою здесь, курю этот чертов айкос, смотрю на этот сверкающий город и понимаю… Я жалею. Егор замер. Его челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей. — Повтори, — хрипло бросил он, и его взгляд стал пугающе острым. — Я жалею, — повторила она громче, и в её глазах блеснули злые слезы. — Какой бы ты ни был ахуенный в постели… А ты был. Ты чертовски хорош, Егор,и ты об этом знаешь.Твои слова в чатах не врали, ты действительно знаешь, как довести женщину до безумия. Каждое движение, каждый вдох — всё было именно так, как ты обещал. Но это того не стоило. Она обвела рукой пространство между ними, указывая на дверь в спальню. — Раньше у меня был ты в телефоне. Иллюзия. Красивая сказка, в которую я сбегала, когда в Барселоне становилось скучно. У меня была мечта, понимаешь? А теперь… теперь у меня есть память о том, как твои руки сжимали мои бедра, и осознание того, что  завтра ночью ты испаришься. Ты улетишь в Шереметьево, а я останусь с этим послевкусием лучшего секса в жизни, который больше никогда не повторится в реальности. Она всхлипнула, но тут же зло вытерла щеку тыльной стороной ладони. — Мы сломали нашу сказку, Егор. Мы превратили восемь лет ожидания в одну душную дубайскую ночь. Это пытка, а не подарок. Лучше бы мы так и остались пикселями на экране. Честно? Я жалею, что решилась на это. Егор молчал несколько секунд, переваривая этот удар. Он смотрел на неё так, будто она только что разрушила всё, что он строил годами. — То есть для тебя это было ошибкой? — его голос стал пугающе тихим, почти бесцветным. — Всё, что произошло там, на этой кровати… Ты хочешь сказать, что лучше бы я тебя не касался? Что те восемь лет были ценнее, чем то, как ты только что выкрикивала моё имя? Слова Алины подействовали на Егора как открытый огонь на канистру с бензином. Его самообладание, которое он по крупицам собирал последние сутки, разлетелось в щепки. Он сделал резкий шаг к ней, сокращая дистанцию до минимума, и его тень накрыла её, отрезая путь к отступлению. — Ошибкой?! — Егор выдохнул это слово ей прямо в лицо, и его голос вибрировал от ярости и обиды. — Ты серьезно сейчас, Алин? Ты стоишь здесь,в одной футболке,без трусов ,которые я снял с тебя своими же пальцами ,которыми потом проникал в тебя…со следами моих пальцев на бедрах, и называешь это ошибкой? Ты просто чертовски боишься! Боишься, что теперь твой телефон тебя не согреет, что экран больше не заменит тебе живого человека. Тебе было удобно видеть пиксели, потому что они не требуют ответственности! Он резко перехватил её за локти, заставляя смотреть прямо на него. В его глазах метались молнии. — Ты кричала моё имя так, что стены дрожали, а теперь включаешь холодную суку? Ты хочешь сказать, что эти восемь лет переписки стоили больше, чем то, что мы сейчас пережили? Да ты просто трусиха, которая прячется за вонючим дымом айкоса и вином, потому что реальность оказалась слишком острой для тебя! Алина дернулась, пытаясь высвободиться, но его хватка была железной. Её задело то, как точно он попал в цель, и она решила нанести ответный удар — самый подлый и болезненный из всех возможных. — Хочешь правду, Егор? — выкрикнула она, и её голос сорвался на высокой ноте. — Хочешь знать, что я чувствую на самом деле? У меня сейчас такое ощущение, будто я просто поставила галочку в своём списке переспать со звездой! Вот и всё! Она увидела, как он на мгновение замер, словно от пощечины. — Ты был в моем виш-листе восемь лет, — продолжала она, нанося удар за ударом, не в силах остановиться. — Красивый рэпер из телика, запретный плод. Я получила своё. Проверила, каков ты на вкус, убедилась, что техника на высоте. Галочка поставлена. Миссия выполнена. А теперь я хочу вернуться в свою жизнь, где нет этого пафоса, этих драм и этого ожидания. Для меня это был просто качественный секс с кумиром юности. Полегчало? Егор медленно разжал пальцы. Его руки бессильно упали вдоль тела. В его взгляде что-то окончательно надломилось. Ярость сменилась ледяным опустошением. Он смотрел на неё так, будто видел перед собой совершенно чужого человека, а не ту Алину, которой доверял свои самые сокровенные мысли восемь лет подряд. — Значит, галочка? — тихо, почти шепотом переспросил он. — Галочка в списке... Он сделал шаг назад, к двери в номер, и на его лице на мгновение промелькнула такая гримаса боли, которую не смог бы сыграть ни один актер в мире. — Знаешь, — он горько усмехнулся, качая головой. — А я ведь, как последний идиот, думал, что мы сегодня наконец-то встретились. А оказалось, я просто обслужил твой список желаний. Он развернулся и вошел в комнату, и эта его тишина, тяжелая и глухая, ударила Алину сильнее любого крика. Она видела его напряженную спину, видел, как он замер у окна, не оборачиваясь. Внутри у нее всё сжималось. Она понимала, что только что совершила эмоциональное самоубийство. Слова про галочку и звезду были ложью, ядовитым щитом, которым она закрылась от собственного страха потери. Она перегнула палку, переломила её с хрустом, но гордость и алкогольный туман не давали подойти и извиниться. Отступать было некуда. Алина молча зашла с балкона, стараясь не смотреть в сторону Егора. Она поставила пустой бокал на стол. Быстро, почти лихорадочно, она нашла свои трусики и шорты, натянула их, чувствуя себя до ужаса голой под его взглядом, который кожей ощущала на своей спине. Схватила сумку, телефон и, не проронив ни звука, вышла из его люкса. Дверь за ней захлопнулась с тяжелым щелчком. Она дошла до своего номера, зашла внутрь и просто рухнула на кровать, не включая свет. В голове набатом била одна мысль: «Всё. Конец. Именно этого ты и боялась». Тишина её комнаты казалась стерильной и враждебной после того электричества, которое искрило между ними. Спать? Об этом не могло быть и речи. Адреналин и горечь жгли изнутри. Алина резко поднялась, подошла к мини-бару и, игнорируя вино, достала маленькую бутылочку виски. Скрутила пробку, плеснула в стакан, даже не добавляя льда. Первый глоток обжег горло, но ей нужно было это пламя. Ей нужно было услышать чей-то голос. Матео.Тот был её безопасной гаванью в Барселоне — единственный человек, который знал всю подноготную её восьмилетней цифровой драмы. Маттео, со своим искрометным гейским юмором и абсолютным отсутствием предрассудков, всегда был тем, кто выслушивал её нытье про мужика из России. Трубку сняли на третьем гудке. В динамике послышался приглушенный бит клубной музыки и сонный, но узнаваемый голос. —Слушаю, крошка.— Маттео явно только что вышел из клуба. — Ты звонишь в четыре утра, значит, либо ты в раю, либо ты всё сожгла к чертям. Алина опустилась прямо на ковролин у кровати, прижимая телефон к уху так сильно, что оправа впилась в кожу. Стакан с виски стоял рядом, отражая холодный свет ночного Дубая. — Маттео, я дура, полная идиотка! — выпалила она, и испанская речь полилась из неё горьким, быстрым потоком. — Ты спрашиваешь, что случилось? Сначала я была в раю, Маттео. В самом настоящем гребаном раю! Она зажмурилась, и перед глазами вспыхнули кадры: руки Егора на её талии, его губы, то, как он смотрел на неё, когда входил в неё. — Ты же знаешь, сколько лет я этого ждала. Восемь лет, Маттео! И реальность... она оказалась круче любого текста. Он был идеальным.Он делал со мной все то,о чём я писала ему все эти годы.Он тупо все выучил наизусть. Она сделала паузу, судорожно вздохнув, и её голос сорвался на хрип. — А потом всё сгорело к чертям. Я сама всё сожгла. До пепла, Маттео. Я испугалась. Представляешь? Испугалась того, как сильно он может на меня влиять. Испугалась рейса в Барселону. И я ударила первой. Самым грязным способом. Алина сделала большой глоток виски, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, но не заглушает внутреннюю боль. — Я сказала ему в лицо, что он для меня — просто галочка в списке переспать со звездой.Понимаешь? Я обесценила всё: наши восемь лет, эту ночь, его чувства. Я видела, как у него в глазах что-то погасло. Он просто замолчал и ушел. А я... я трусливо сбежала в свой номер. Маттео на том конце провода молчал несколько секунд, а потом выдал длинное испанское ругательство. —Мамасита?Ты ебанулась? Ты сделала что? Ты же понимаешь, что он не просто звезда, он мужчина с огромным эго и, судя по твоим рассказам, с огромным сердцем. Ты ударила его в самое больное место. Зачем? Чтобы тебе было легче паковать чемодан? — Да! — выкрикнула она в трубку, и слезы всё-таки брызнули из глаз. — Чтобы не сдохнуть от тоски в самолете! Но мне не легче, Маттео. Мне кажется, я совершила самую большую ошибку в жизни. Я сижу в своём номере, пью виски и ненавижу себя так сильно, что хочется выйти в окно. Я всё испортила. Алина сидела на полу, сжимая в одной руке телефон, а в другой — стакан с виски, и захлебывалась испанскими словами, выплескивая Маттео всю свою боль. Она как раз договаривала фразу о том, как сильно ненавидит себя за эту галочку,когда входная дверь её номера содрогнулась от мощного удара. —Всё,Маттео,потом договорим. Она открыла двери и Егор влетел в её номер. Егор выглядел страшно. Всклокоченные волосы, бешено раздувающиеся ноздри и глаза, в которых полыхала не просто обида, а настоящая, неконтролируемая ярость. Он не шел — он надвигался на неё, как шторм. — Галочка, значит?! — прорычал он, и этот звук заставил Алину вжаться поясницей в изножье кровати. — Решила просто пополнить коллекцию?! Егор выглядел страшно. Всклокоченные волосы, бешено раздувающиеся ноздри и глаза, в которых полыхала не просто обида, а настоящая, неконтролируемая ярость. Он не шел — он надвигался на неё, как шторм. — Галочка, значит?! — прорычал он, и этот звук заставил Алину вжаться спиной в изножье кровати. — Решила просто пополнить коллекцию?! Он резко сократил расстояние и, не давая ей опомниться, схватил её за плечи, буквально вздергивая с пола. — Ты думала, ты просто уйдешь в свой номер, выпьешь бухла и всё закончится?! — он тряхнул её так, что её голова откинулась назад. — Ты восемь лет вползала мне под кожу, Алина! Ты заставляла меня ждать каждой секунды в сети! И теперь ты смеешь говорить мне в лицо это дерьмо про «звезду»?! Он прижал её к стене рядом с зеркалом, нависая сверху всем своим мощным телом. Его лицо было в сантиметре от её, и она чувствовала запах его гнева — тяжелый, острый. — Посмотри на меня! — Егор ударил ладонью по стене рядом с её головой, отчего Алина вздрогнула и зажмурилась. — Открой глаза, черт тебя подери! Посмотри на то, что ты наделала! Ты думала, я позволю тебе так просто обесценить всё, что между нами было? Ты думала, я дам тебе улететь в твою Барселону с чувством выполненного долга? Алина тяжело дышала, её сердце колотилось где-то в горле. Она видела, как ходят желваки на его лице, как напряжена каждая жила на его шее. — Егор, пусти… ты делаешь больно… — прошептала она, но её голос дрожал. — Больно?! — он горько рассмеялся, и в этом смехе было столько яда, что ей стало физически плохо. — Ты понятия не имеешь, что такое боль, Алин. Боль — это когда ты восемь лет строишь храм, а баба, ради которой ты это делал, заходит в него и справляет нужду прямо в центре. Он впился пальцами в её подбородок, заставляя смотреть на него. — Ты сейчас пойдешь со мной. Или я сам тебя перенесу. Мы не закончили этот разговор. И ты не уедешь отсюда, пока не признаешься — себе и мне — что ты наврала на том балконе. Каждое слово было ложью, признай это! Слова про храм стали последней каплей. Внутри Алины что-то с треском лопнуло, выметая остатки страха перед его яростью. Она резко дернулась, сбрасывая его руки со своих плеч, и шагнула вперед, почти упираясь своей грудью в его напряженный торс. — Храм?! Ты серьезно сейчас, Егор?! — её голос сорвался на крик, вибрируя от накопившейся за восемь лет горечи. — Ты себя святым возомнил? Архитектором чувств? Очнись! Она толкнула его в грудь, вкладывая в этот жест всю свою злость. Егор пошатнулся от неожиданности, но не отвел взгляда. — Ты все эти годы прекрасно знал, где я живу! У тебя были мои координаты, мой адрес в Барселоне, мой номер. И что? Ты хоть раз прилетел? Хоть раз купил билет не в отпуск, а ко мне?! — она задыхалась, слова вылетали как пули. — Ты общался со мной, клялся в вечной связи, а сам в это время перебирал баб как четки! Егор попытался что-то вставить, но Алина перекрыла его голос, сорвавшись на истеричный смех. — Ладно отношения, черт с ними! Но ты же сам мне всё сливал! Ты забыл наши честные вечера? Когда ты трахал очередную модель или шлюху, а через час звонил мне и ныл в трубку, какой ты, бедный, одинокий, и как никто тебя не понимает так, как я! Ты вытирал об меня ноги, Егор! Ты использовал меня как бесплатного психолога и эмоциональную помойку после своих грязных тусовок! Она снова толкнула его, на этот раз сильнее. — Ты был с ними, ты засыпал с ними, а потом в кружочках Телеграма рассказывал мне сказки про ту самую единственную. Ты сам превратил наш храм в притон, Егор! Так почему тебя так задело, что я сегодня решила поменяться с тобой ролями? Почему мне нельзя просто поставить галочку, если ты делал это годами, прикрываясь высокими чувствами?! Она замолчала, тяжело дыша, и в комнате повисла звенящая, удушливая тишина. Алина смотрела на него снизу вверх, её лицо было мокрым от слез, а взгляд — полным такой невыносимой правды, которую Егор явно не ожидал услышать в лоб. — Очнись, Егор... — уже тише, но с надрывом закончила она. — Ты не жертва. Мы оба в этом дерьме по самые уши. Просто я сегодня впервые сыграла по твоим правилам, и тебе это, оказывается, совсем не понравилось. — Да, я был уродом! — выкрикнул он ей в самое лицо, и его дыхание обжигало её щеки. — Слышишь? Был! Трахался с кем попало, пытался вытравить тебя из головы каждым новым телом, каждой новой квартирой! Но ни одна из них, Алина, ни одна из этих кукол не значила для меня и сотой доли того, что значишь ты! Он встряхнул её, заставляя смотреть в свои безумные, потемневшие глаза. — Ты серьезно сейчас?! Ты реально сравниваешь дешевый перепих на одну ночь, о котором я забывал через десять минут, с тем, что у нас?! Когда я знал каждый твой вдох по голосовым сообщениям? — А что у нас, Егор?! — Алина с психами вырвала одну руку и ткнула пальцем ему в грудь. — Что?! Тысячи гигабайт текста? Ты называешь это отношениями? Ты звонил мне, когда тебе было плохо, а когда тебе было хорошо — ты был с ними! У нас не жизнь, у нас гребаный сериал, который затянулся на восемь сезонов! И я устала быть зрителем, Егор! Я устала ждать своей очереди между твоими турами и твоими бабами! Егор на секунду замолчал, его челюсти сжались так, что послышался хруст. Он вдруг притянул её к себе вплотную, сминая её хрупкое тело в стальных объятиях. — У нас — это когда я сейчас стою здесь и готов сжечь этот чертов город, лишь бы ты не смотрела на меня так, будто я чужой! — прохрипел он ей в губы. — Ты говоришь, я не прилетал? Да, я боялся! Боялся, что встречу тебя и пойму, что всё, что я себе напридумывал — пшик! А оказалось... оказалось, что ты в сто раз круче. И ты сейчас бьешь меня под дых этой галочкой, потому что тебе страшно, что я снова уйду в экран? Он прижал свой лоб к её лбу, тяжело и рвано дыша.Алина резко отшатнулась, разрывая контакт, и почти физически выставила перед собой невидимую стену. Её трясло, но взгляд стал холодным и отрешенным, как у человека, который только что принял решение о собственной казни. —Егор,давай честно.Это просто мимолетная вспышка. — Что ты несешь? — хрипло спросил он. — Какая вспышка? — Яркая, горячая, одноразовая, — Алина начала мерить комнату шагами, нарочито спокойно поправляя футболку на плече. — Мы восемь лет копили это электричество. В Дубае оно просто бахнуло. Замкнуло цепь, понимаешь? Мы переспали. Мы узнали, о чем писали. Мы выпустили пар. Это был просто секс, Егор. Потрясающий, животный, лучший в моей жизни — окей, я это признаю! Но это вспышка, которая погаснет, как только мы пройдем паспортный контроль в разных терминалах. Она говорила это быстро, почти без запинки, вонзая каждое слово себе в сердце, лишь бы убедить в этом его — а главное, саму себя. Она строила этот барьер из цинизма, чтобы завтра, когда она окажется в своей пустой квартире в Барселоне, ей было не так больно осознавать, что его рук больше нет на её теле. Ей нужно было обесценить эту ночь сейчас, чтобы не сойти с ума от тоски потом. — Ты вернешься в свой шум, к своим бабам и фанатам. А я вернусь к своему вину на веранде, — она остановилась и посмотрела ему прямо в глаза, стараясь, чтобы её голос не дрогнул. — Не надо делать из этого драму на века. Мы просто закрыли гештальт. Перегорели. Больше искрить нечему. Егор сделал шаг к ней, и в его взгляде была такая смесь ярости и жалости, что Алина едва не задохнулась. — Ты врешь, — тихо сказал он, и от этой тишины у неё пошли мурашки. — Ты сейчас себе этот гипс накладываешь, чтобы не чувствовать, как у тебя кости ломаются. Ты думаешь, если назовешь это вспышкой, то когда я улечу, тебе не будет хотеться выть? — Не будет, — солгала она, задирая подбородок. — Я взрослая девочка, Егор. Я получу удовольствие от воспоминаний и пойду дальше. И тебе советую сделать то же самое. Галочка поставлена. Искры нет. Она видела, как он сжал кулаки так, что затрещали суставы. Он понял её игру, понял, что она пытается спастись бегством в этот холодный цинизм, но его это задело сильнее, чем любая истерика. Егор не стал слушать дальше. Он видел её насквозь: видел, как она дрожит, как прячется за этим ледяным тоном, как судорожно сжимает край футболки.  Он навис над ней, тяжело дыша, и его голос сорвался на опасный, вкрадчивый шепот: — Ты думаешь, если ты назовешь это гештальтом, то твоё тело забудет мои руки? Что ты сможешь спокойно пить своё вино в Барселоне и не вспоминать, как ты стонала подо мною  всего час назад? Никакая это не вспышка. Это пожар, который мы раздували восемь лет, и ты сейчас пытаешься залить его этим дешевым враньем. Алина дернулась, ее глаза лихорадочно блестели от слез и злости. — Да! Вранье! Потому что так проще! Уходи, Егор! Просто исчезни! Егор на мгновение замер, его лицо исказила жесткая, почти болезненная усмешка. В его глазах вспыхнул опасный азарт человека, которому больше нечего терять. — Раз это просто вспышка, — его голос упал до хриплого шепота, — раз тебе так легко и просто, и раз нам обоим уже нечего терять... значит, мы выжжем эту ночь до конца. Чтобы в твоей Барселоне от тебя не осталось ничего, кроме пепла. Он не стал ждать ответа. Егор резко, почти грубо впился в её губы поцелуем, в котором смешались вкус виски, соли её слез и неконтролируемая ярость. Алина рванулась, пытаясь оттолкнуть его, но он перехватил её руки одной ладонью, фиксируя над головой, а второй — рывком стащил с неё футболку. Ткань затрещала, обнажая её кожу, мгновенно покрывшуюся мурашками от резкого контраста температур. — Нет... Егор... — выдохнула она, но это было не сопротивление, а мольба. Он игнорировал её протесты. Его руки двигались по её телу жестко, собственнически, словно он заново переписывал карту её кожи. Алина еще пару секунд боролась с собой, пытаясь сохранить остатки своей защитной брони, но когда его зубы коснулись чувствительной кожи на её шее, она сломалась. Её тело, предав все её логические доводы, само выгнулось навстречу ему. Это был секс на грани фола. Без лишних слов, без нежности — только дикая, первобытная потребность уничтожить друг друга в этой страсти. Они сталкивались телами так, будто пытались проломить стену между своими реальностями. Алина впивалась ногтями в его напряженную спину, оставляя глубокие отметины, а Егор двигался так резко и глубоко, что у неё темнело в глазах. В этом акте было всё: и его обида на её слова о галочке, и её страх перед завтрашним днем, и их общая восьмилетняя жажда, которую невозможно было утолить одним разом. Они занимались сексом так, будто это была их последняя битва, где победителем не выйдет никто. Когда всё закончилось, они рухнули на ковер прямо у окна. Тяжелое, рваное дыхание двоих людей, которые только что вывернули друг друга наизнанку, было единственным звуком в номере.