Болезненная привязанность

Вечер пятницы, второе декабря. Для обычного жителя этого города это было время завершения рабочей недели, предвкушения выходных и, возможно, первой серьезной закупки новогодних подарков. Но для Даниэля Ломбарди этот вечер стал точкой невозврата. Мир за пределами подъезда Миши Тимофеева тонул в синих сумерках. Снег, выпавший накануне, уже успел схватиться коркой льда, и под светом желтых фонарей тротуары казались усыпанными битым стеклом. Даниэль стоял перед дверью квартиры номер 42, и его дыхание оставляло в морозном воздухе подъезда едва заметные облачка пара. В его голове, обычно четкой и структурированной, как процессорный код, царил хаос. Он должен был встретиться с Мишей в библиотеке — в нейтральной зоне, под надзором строгих библиотекарей и среди бесконечных рядов стеллажей, которые могли послужить отличным укрытием. Но Миша написал короткое сообщение: «Дань, в библиотеке сегодня санитарный день, оказывается. Давай ко мне? Родители на даче, никто мешать не будет. Адрес скину». Это «давай ко мне» ударило Даниэля сильнее, чем любой физический стимул. Даниэль посмотрел на свои руки. Они были сухими и холодными, но внутри, где-то за грудиной, пульсировало странное, тягучее чувство. Он сверился со своими внутренними данными. Страх? Нет, он не знал страха. Злость? Нет. Это было нечто иное — учащенное сердцебиение, легкий тремор пальцев и необъяснимое желание развернуться и уйти, и одновременно с этим — выломать дверь, чтобы оказаться внутри. «Нервозность», — всплыло в сознании определение из учебника. — «Состояние повышенной возбудимости нервной системы». Для человека, рожденного с синдромом яндере, чувства всегда были либо нулевыми, либо зашкаливающими. Промежуточных состояний не существовало. Но сейчас, глядя на обитую темным дерматином дверь, Даниэль чувствовал, как лед в его сердце, копившийся семнадцать лет, начинает не просто трескаться, а истончаться, пропуская тепло, к которому он не был готов. Он поднял руку и нажал на звонок. Звук эхом отозвался в пустом коридоре. Дверь открылась через пять секунд. Миша стоял на пороге в домашнем — на нем была объемная серая толстовка с каким-то выцветшим принтом и мягкие спортивные штаны. Он был босиком, и эта деталь — голые ступни на светлом линолеуме — показалась Даниэлю запредельно интимной. — О, Дань! Заходи, — Миша улыбнулся, и в подъезде как будто стало на несколько градусов теплее. — Извини за бардак, я тут пытался найти старые дедовские папки с документами. Раз. Два. Три. Даниэль перешагнул порог. Запах. В квартире пахло не школьным мелом и хлоркой, а чем-то уютным: корицей, сушеными яблоками и чем-то неуловимо «мишиным». Ломбарди замер в прихожей, методично расстегивая замок куртки. Его движения были медленными, почти механическими. Ему нужно было время, чтобы откалибровать систему. Десять секунд. — Проходи в комнату, вторя дверь направо, — Миша уже убежал вперед, его пятки весело шлепали по полу. — Чай будешь? Или сразу к делу? У меня есть печенье, Наташа вчера заносила, сказала, что это «углеводы для мозга». Упоминание Наташи заставило Даниэля на мгновение сжать зубы. Он вспомнил её слова в школе про волейболиста Артема. Теперь, находясь здесь, он понимал — Наташа была частью этого мира, она знала, где у Миши лежат кружки, знала, какой чай он любит. Это знание обжигало Даниэля сильнее, чем его собственная одержимость. Двадцать секунд. — Воду, — коротко ответил Даниэль, входя в комнату. Комната Миши была именно такой, какой он её себе представлял: много книг, гитара в углу, на стене — карта мира с пометками, и огромное окно, за которым продолжал падать снег. На столе уже стоял ноутбук и лежала стопка пожелтевших фотографий. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать. Даниэль резко отвел взгляд от Миши, который как раз входил в комнату со стаканом воды. Ломбарди уставился в окно, фокусируясь на отдельной снежинке, прилипшей к стеклу. Контакт разорван. Перезагрузка. — Садись здесь, — Миша указал на стул рядом со своим. — Я подумал, что нам стоит взять тему летчиков-истребителей. Смотри, я нашел информацию про твоего однофамильца, кстати. Ну, почти. Был такой летчик, который после ранения вернулся в строй... Они начали работать. Даниэль старался максимально погрузиться в текст, чтобы не смотреть на профиль Миши, который находился в опасной близости. Он читал наградные листы, вникал в сухие строчки отчетов о сбитых самолетах, но его периферийное зрение постоянно фиксировало малейшие движения напарника: как Миша покусывает колпачок ручки, как он хмурится, когда не может разобрать почерк на старом фото, как он поправляет волосы. — Дань, смотри, — Миша пододвинул к нему фотографию. — Это мой прадед. Он не был героем с обложки, он был механиком в тылу. Но без таких, как он, самолеты бы не летали. Эдуард Янович говорил, что важно показать «человека за строками». Как ты думаешь, о чем он думал в декабре сорок первого? Даниэль посмотрел на фото. Пожилой мужчина с добрыми глазами, очень похожий на Мишу. — Он думал о том, чтобы выжить, — бесцветно ответил Даниэль. — И о том, чтобы те, кто ему дорог, тоже выжили. Это единственный логичный приоритет в условиях тотальной войны. Миша внимательно посмотрел на него. В его взгляде не было страха перед холодным тоном Ломбарди, только мягкое сочувствие. — Наверное, ты прав. Но мне кажется, им двигало что-то еще. Любовь, может быть? Ну, знаешь, когда ты делаешь что-то не потому, что это «логично», а потому что не можешь иначе. Раз. Два. Три. Даниэль почувствовал, как в груди что-то болезненно кольнуло. «Не можешь иначе». Это было самым точным описанием его состояния. Он не мог не прийти сюда. Не мог не смотреть на Мишу, даже если это причиняло ему почти физическую боль от перенапряжения нервной системы. — Любовь — это деструктивный фактор в условиях войны, — Даниэль заставил себя смотреть прямо в глаза Мише. — Она делает человека уязвимым. Она — точка давления. Десять секунд. Миша не отвел взгляд. Он чуть наклонил голову, изучая Даниэля. — Или она — то, что дает силы стоять до конца, когда логика говорит, что всё потеряно. Знаешь, Дань, ты иногда кажешься таким... — Миша замялся, подбирая слово, — застегнутым на все пуговицы. Булат говорит, что ты всегда такой, но я почему-то не верю. Мне кажется, там, внутри, у тебя целая антарктида, которая просто ждет лета. Двадцать секунд. Даниэль чувствовал, как его «система безопасности» начинает выдавать критические ошибки. Слова Миши проникали глубже, чем он позволял. Его пальцы на столе непроизвольно сжались в кулаки. Он видел отражение лампы в зрачках Миши. Слишком красиво. Слишком больно. Двадцать пять секунд. — Ты ошибаешься, — выдохнул Даниэль. — Там ничего нет. Только холод. Тридцать секунд. Он резко встал, едва не опрокинув стул. Ему нужно было пространство. Срочно. — Эй, ты чего? — Миша испуганно вскинул руки. — Я что-то не то сказал? Извини, я иногда ляпаю лишнего, Наташа всегда говорит, что у меня язык впереди мозга бежит. Даниэль стоял у окна, тяжело дыша. Он чувствовал, как его «яндере-сторона» начинает нашептывать: «Он твой. Он говорит с тобой. Он смотрит на тебя. Запри дверь. Оставь его здесь навсегда. Пусть он смотрит только на тебя». Эти мысли были как темная вода, заливающая легкие. Даниэль сжал подоконник так сильно, что костяшки побелели. — Всё нормально, — сказал он через плечо, пытаясь вернуть голосу ледяную уверенность. — Просто душно.