Болезненная привязанность

Воскресный полдень стелился по комнате Даниэля длинными, ленивыми тенями. После утреннего потрясения, когда грань между гиперреалистичным сном и серой действительностью была стерта запахом маминых блинчиков, Ломбарди чувствовал себя опустошенным. Его разум, обычно холодный и аналитический, сейчас напоминал перегретый процессор, который отчаянно нуждался в перезагрузке. Он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел на старый, обтянутый потертой искусственной кожей фотоальбом. Этот предмет казался пришельцем из другой эпохи — тяжелый, пахнущий пылью и старой бумагой. Мать хранила его в нижнем ящике комода, и Даниэль сам не знал, почему сегодня его потянуло именно к нему. Возможно, в мире, где будущее с Мишей было либо запретным, либо иллюзорным, ему захотелось найти точку опоры в прошлом. В том времени, когда «болезненная привязанность» еще не имела имени, но уже пускала свои ядовитые корни. Даниэль открыл первую страницу. С пожелтевшего снимка на него смотрел младенец с неестественно серьезным взглядом. У него не было той пухлой беззаботности, которая обычно присуща детям. Даже тогда, зафиксированный старой камерой, он казался наблюдателем, а не участником жизни. Он перевернул страницу. Групповое фото из детского сада. Группа «Ёжики». Даниэль помнил этот день удивительно четко, будто это произошло вчера, а не тринадцать лет назад. На фото он стоял в углу, в то время как остальные дети сгрудились вокруг воспитательницы. Воспоминание вспыхнуло в голове ярким, болезненным кадром. Ему было пять лет. В тот день в садике была суматоха: их группу пытались объединить с другой на время ремонта. Воспитательница, полная женщина с вечно пахнущими заварным кремом руками, схватила его за ладонь, пытаясь увести из привычного угла к остальным «ёжикам». Маленький Даниэль не чувствовал страха. Он не чувствовал обиды. Он почувствовал только холодное, острое нарушение его личного пространства. Это было похоже на физическую боль — когда кто-то чужой, совершенно неважный, пытается изменить траекторию твоего существования. Он не плакал и не кричал. Он просто посмотрел на ее пухлую руку, обхватившую его запястье, и... укусил. Сжал челюсти так сильно, что почувствовал на языке металлический привкус крови. Воспитательница вскрикнула, отшатнулась, а Даниэль просто вытер рот рукавом и вернулся в свой угол. Его не пугали последствия. Ему было всё равно, что его поставили в угол, что вызывали родителей, что другие дети начали его обходить стороной. В тот момент он впервые осознал свою «инаковость». Мир требовал от него эмоций — раскаяния, сочувствия, вины — но внутри него была лишь ровная, зеркальная гладь. — Уже тогда я был сломан, — прошептал Даниэль, проводя пальцем по контуру маленького мальчика на фото. Дальше страницы альбома заполнились школьными годами. Первый класс. На этом снимке рядом с ним впервые появился Булат Мухаметов. Булат был его полной противоположностью: невысокий, суетливый, с вечно растрепанными волосами и ртом, который не закрывался ни на секунду. Их посадили за одну парту в 1 «Б» классе. Эдуард Перец Янович, тогда еще совсем молодой и неопытный учитель, только пришедший в школу под крыло мудрого Константина Николаевича, решил, что «спокойный Ломбарди» благотворно повлияет на «гиперактивного Мухаметова». О, как он ошибался. Даниэль перелистывал страницы: второй класс, третий, четвертый... На каждом фото — он и Булат. Булат всегда что-то активно жестикулировал, а Даниэль смотрел в камеру с выражением лица человека, который ждет окончания казни. Воспоминания о начальной школе были неразрывно связаны с бесконечным потоком «интересных фактов» от Булата. «Даня, а ты знал, что улитки могут спать три года?» «Ломбарди, прикинь, человеческий глаз может различать до десяти миллионов цветов, но мы видим только часть спектра!» «А вот в Древнем Риме...» Даниэль закрыл глаза, и в ушах зазвенел голос десятилетнего Булата. В те годы Даниэль использовал друга как живой щит. Пока Булат болтал, остальным детям было лень пробиваться сквозь эту стену слов, чтобы заговорить с самим Даниэлем. Ломбарди прятался за этой болтовней, как в коконе. Он не слушал факты, он просто считал секунды до звонка. Его счетчик тогда еще не был настроен на 30 секунд — он мог терпеть Булата часами, потому что Булат не вызывал в нем никакого отклика. Булат был фоновым шумом, деталью интерьера, радио, которое невозможно выключить. Он вспомнил один случай в седьмом классе. Они сидели на заднем дворе школы. Булат с упоением рассказывал о том, что Сатурн мог бы плавать в воде, если бы нашелся такой гигантский океан, потому что плотность планеты меньше плотности воды. Даниэль в это время наблюдал за муравьем, который тащил дохлую муху. Он думал о том, что муравей целеустремленнее любого человека. В какой-то момент Булат замолчал и спросил: — Дань, а тебе вообще когда-нибудь бывает грустно? Ну, когда ты один? Даниэль тогда посмотрел на него и честно ответил: — Нет. Мне никак. Булат тогда только пожал плечами и через секунду выдал факт о том, что дельфины дают друг другу имена. Листая альбом дальше, Даниэль дошел до фотографий восьмого класса. Здесь снимки стали более качественными, но его лицо — еще более отстраненным. Вот они в школьном коридоре. На заднем плане, случайно попав в кадр, видна высокая фигура Александры Лдово — она тогда уже была выше всех в параллели и смотрела на мир свысока в прямом смысле слова. Рядом с ней — Влада Ламина, вечно витающая в облаках, с блокнотом в руках. Даниэль вглядывался в эти лица, пытаясь найти его. И нашел. Фото с осеннего бала. Это был единственный раз, когда 9 «А» и 9 «Б» фотографировали вместе в актовом зале. Миша Тимофеев стоял во втором ряду. На нем была нелепая бабочка, которую, вероятно, заставила надеть Наталья Лазарева — она на фото стояла рядом, сияя своей идеальной улыбкой. Миша смеялся. Он смотрел не в камеру, а на кого-то за кадром — возможно, на Антонину, которая опять что-то выкрикивала из зала. Даниэль замер. Он помнил тот вечер. Он тогда стоял в тени за кулисами, пытаясь скрыться от Булата, который нашел информацию о том, сколько литров пота выделяет человек во время танца. Даниэль смотрел на Мишу через щель в занавесе. Именно тогда, в тот душный вечер под звуки плохой поп-музыки, он впервые почувствовал это. Это не было любовью в том смысле, в котором ее описывал Константин Николаевич на уроках литературы, цитируя Пушкина или Ахматову. Это было похоже на то, как если бы в стерильно чистую комнату вбросили кусок раскаленного угля. Внутри Даниэля что-то зашипело, задымилось. Он не понял, что это было. Он просто не мог отвести глаз. Миша казался ему источником невыносимого, ослепительного света. С того дня всё изменилось. Синдром яндере, спавший в его ДНК, пробудился. Теперь каждое его действие, каждая мысль, каждый поход в школу были подчинены одной цели — быть рядом. Но именно тогда включился и проклятый таймер. Даниэль коснулся пальцем изображения Миши на фото восьмого класса. Тридцать секунд. Это был его предел. Как только он приближался к Мише, его пульс взлетал до критических отметок, мозг начинал требовать полного обладания, а социальные предохранители вылетали с треском. Он вспомнил, как в девятом классе, уже в этом учебном году, он пытался подойти к Мише в библиотеке. Булат, как назло, был рядом и рассказывал о том, что в библиотеке Конгресса США хранятся миллионы книг. Даниэль сделал шаг к Мише. Одна секунда... пять... десять... Миша поднял голову и улыбнулся: «Привет, Даниэль, ищешь что-то по истории для Эдуарда Яновича?» Пятнадцать... двадцать... Даниэль почувствовал, как немеют кончики пальцев. Ему хотелось схватить Мишу за плечи, увести его отсюда, запереть в подвале, чтобы никто — ни Наташа, ни Александра, ни даже старый Константин Николаевич — не мог его видеть. Двадцать пять... двадцать восемь... На тридцатой секунде Даниэль просто развернулся и выбежал из библиотеки, оставив недоумевающего Мишу и Булата, который кричал вдогонку: «Эй, я еще не договорил про инкунабулы!» Даниэль закрыл альбом. Громкий хлопок страниц эхом отозвался в пустой комнате. Всё его прошлое — этот укус в детском саду, эта холодная стена между ним и миром, этот болтливый Булат, ставший его единственной связью с реальностью — всё вело к этой точке. К этой болезненной, удушающей привязанности. Он посмотрел в окно. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные оранжевые тона. Завтра — понедельник. Завтра он снова увидит Мишу вживую, а не в своих безумных снах или на старых фото. Даниэль встал и подошел к зеркалу. Его лицо было спокойным, но в глазах застыла решимость, которой не было в детстве. Он больше не был тем ребенком из группы «Ёжики», который просто хотел, чтобы его оставили в покое. Теперь он был охотником. И его добыча была самой ценной вещью во вселенной. — Тридцать секунд, — прошептал он своему отражению. — Завтра я найду способ обмануть время. Он вспомнил, как Эдуард Янович на уроке истории рассказывал о великих завоевателях, которые ставили на кон всё ради своей цели. Константин Николаевич же всегда добавлял, что за каждое завоевание приходится платить душой. Даниэль Ломбарди был готов заплатить. Даже если его душа уже давно превратилась в пепел, он соберет этот пепел и выложит им дорогу к Михаилу Тимофееву. Он убрал фотоальбом обратно в комод. Архивы были закрыты. Пришло время писать новую главу — ту, где нет места снам, только действию. Завтра школьный звонок прозвучит для всех одинаково, но для Даниэля он станет сигналом к началу операции. Булат будет болтать, учителя будут учить, а он... он будет просто ждать своего момента. Его привязанность требовала пищи, и этой пищей был Миша. Даниэль лег на кровать, не раздеваясь. Он смотрел в потолок, и в его голове снова начал тикать счетчик. Но на этот раз он не пугал его. Он подстегивал. 1... 2... 3... До встречи с Мишей оставалось меньше двадцати часов. 28... 29... 30... Время пошло.