Болезненная привязанность

Воскресное утро в квартире Тимофеевых наступило слишком тихо. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь неплотно задернутые шторы, полосовали пол гостиной, замирая на разбросанных карточках «Имаджинариума». Но в спальне царил полумрак, густо замешанный на запахе вчерашнего смятения и ночного пота. Даниэль проснулся первым. Его биологические часы, отточенные годами дисциплины и внутренней изоляции, не давали сбоев даже после самой эмоционально затратной ночи в его жизни. Он лежал неподвижно, боясь спугнуть то странное, хрупкое чувство, которое поселилось в его груди на месте привычной пустоты. Рядом, уткнувшись носом в его плечо, сопел Миша. Ломбарди смотрел на него, и внутри него просыпался зверь. Не тот монстр, который требовал разрушения, а хищник, который наконец-то нашел свою единственную, драгоценную добычу. Ночного акта близости ему было катастрофически мало. Для человека, который семнадцать лет жил в эмоциональном вакууме, первый глоток чувств оказался сродни наркотику. Ему хотелось больше. Ему хотелось впитать Мишу в себя, оставить на нем столько следов, чтобы ни один человек в мире — ни болтливый Булат, ни заботливая Наташа, ни даже мудрый Константин Николаевич — не смог усомниться в том, кому принадлежит этот парень. Миша шевельнулся, медленно открывая глаза. Его взгляд был затуманен сном, но, увидев Даниэля, он тепло улыбнулся. — Привет... — прошептал он, потягиваясь. Даниэль не ответил. Он просто смотрел, как под одеялом перекатываются мышцы на спине Миши, как открывается его беззащитная шея. В голове Даниэля больше не тикал таймер. Тридцать секунд? Сейчас он был готов растянуть этот момент на вечность. — Пойдем в душ, — голос Даниэля прозвучал неожиданно хрипло, почти приказным тоном. Миша удивленно моргнул, но, увидев лихорадочный блеск в глазах Даниэля, послушно поднялся. Он чувствовал, что Даниэль сейчас находится на грани — его синдром яндере, подпитанный вчерашней близостью, требовал нового подтверждения власти. В ванной комнате было прохладно, пока Даниэль не включил горячую воду. Пар начал быстро заполнять небольшое пространство, превращая его в изолированный мир, где существовали только они двое. Звук воды, бьющейся о кафель, заглушал все остальные звуки, создавая иллюзию абсолютного одиночества. Даниэль завел Мишу под струи воды. Одежда была сброшена еще в спальне, и теперь, когда вода стекала по их телам, контраст был разительным. Миша, более миниатюрный и светлый, казался почти прозрачным в этом тумане, в то время как Даниэль, возвышающийся над ним, выглядел воплощением первобытной силы. Ломбарди прижал Мишу к мокрой стене душевой кабины. Его ладони, широкие и горячие, легли на талию Тимофеева, собственническим жестом фиксируя его на месте. Даниэль не церемонился. Он начал покрывать плечи и ключицы Миши новыми отметинами. Он кусал, всасывал кожу, оставляя багровые пятна, которые под потоками воды казались еще ярче. — Даниэль... — выдохнул Миша, его голова откинулась назад, ударившись о кафель. — Слишком... много... — Нет, — отрезал Даниэль, переходя к его груди. — Недостаточно. Я хочу, чтобы каждый сантиметр тебя помнил мои руки. Даниэль действовал как зверь, завоевывающий территорию. Его движения были уверенными и властными. Он был ведущим, активным началом, которое не терпело возражений. Миша, чувствуя это давление, полностью доверился ему, становясь податливым воском в его руках. Его тихие стоны сливались с шумом воды, создавая симфонию, от которой у Даниэля кружилась голова. Когда Даниэль вошел в него, Миша судорожно вцепился в его плечи, пытаясь найти опору. Вода заливала глаза, дыхание сбивалось, но ощущение Даниэля внутри было настолько всепоглощающим, что всё остальное перестало иметь значение. Даниэль двигался ритмично и мощно, каждый его толчок был утверждением права владения. Он не просто искал удовольствия, он впечатывал себя в память Миши, в его тело, в его душу. — Смотри на меня, — потребовал Даниэль, приподнимая подбородок Миши. Тимофеев открыл глаза. Сквозь пелену воды и пара он увидел взгляд Даниэля — темный, глубокий, лишенный всяких масок. В этом взгляде была любовь, граничащая с безумием, преданность, которая могла задушить, и страсть, которая могла сжечь. — Ты мой, Миша, — шептал Даниэль, впиваясь в его губы глубоким, властным поцелуем. — Ты слышишь? Только мой. Миша не мог говорить, он только кивал, захлебываясь в ощущениях. Его тело вибрировало от каждого движения Даниэля. Он чувствовал себя добычей, которую поймали, пометили и решили оставить себе навсегда. И самое странное было в том, что эта «болезненная привязанность» Даниэля дарила ему чувство невероятной защищенности. Когда они достигли пика, Миша выкрикнул имя Даниэля, и этот звук затерялся в гулком пространстве ванной. Ломбарди содрогнулся, крепко прижимая Мишу к себе, словно боясь, что тот может раствориться в этом паре. Они стояли так долго, пока вода не начала остывать. Выйдя из душа, Даниэль сам вытирал Мишу полотенцем, бережно, но всё с тем же оттенком обладания. Глядя в зеркало, Миша увидел свое отражение: его тело было украшено «картой» из засосов и укусов. Плечи, шея, грудь, живот — Даниэль не оставил ни одного чистого места. — Завтра школа... — тихо сказал Миша, касаясь отметины на шее. — Как я это спрячу? Даниэль подошел сзади, обнимая его за плечи и глядя на их общее отражение. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, как после долгой и изнурительной битвы, которая закончилась победой. — Не прячь, — ответил Даниэль. — Пусть знают. Он знал, что завтра Булат снова будет приставать к нему с фактами о великих сражениях, что Эдуард Янович будет рассказывать о реформах прошлого, а Константин Николаевич — о муках поэтов. Он знал, что Александра Лдово будет возвышаться над всеми в коридоре, а Влада Ламина — витать в облаках. Но для него всё это стало лишь декорациями. Даниэль Ломбарди, парень с врожденным синдромом яндере, который не умел чувствовать, сегодня окончательно закрепил свою территорию. И этой территорией было сердце и тело Михаила Тимофеева. Больше не было тишины. Больше не было пустоты. Было только эхо их дыхания в это воскресное утро, которое изменило всё.