Болезненная привязанность

Пятничное утро в школе всегда имело особый привкус — смесь изнеможения и слабой, едва теплящейся надежды на грядущие выходные. Первый урок — биология. Кабинет, пропахший мелом, старыми гербариями и чем-то неуловимо кислым, был погружен в полумрак. Серые тучи за окном плотно затянули небо, лишая учеников даже намека на бодрящий солнечный свет. Девятые классы, «А» и «Б», снова оказались заперты в одном пространстве. Совместные уроки становились нормой, и Даниэль Ломбарди уже перестал удивляться этому решению администрации. Теперь он видел в этом не досадную помеху, а дар судьбы. Возможность дышать одним воздухом с Михаилом Тимофеевым еще сорок пять минут. Даниэль сидел на своем обычном месте. Рядом Булат, положив голову на сложенные руки, пытался бороться со сном. Его веки дрожали, а губы беззвучно шевелились — видимо, даже во сне он перебирал в уме очередную порцию невероятных фактов. — Дань... — пробормотал Булат, не открывая глаз. — Ты знал, что если человек не спит три дня, у него начинаются галлюцинации, идентичные симптомам шизофрении? Я, кажется, уже на второй стадии... Даниэль не ответил. Он смотрел вперед. Через два ряда от него сидел Миша. Свет от лампы над доской падал на его макушку, заставляя русые волосы казаться золотистыми. Миша что-то быстро рисовал на полях тетради, изредка потирая заспанные глаза. Рядом с ним Наташа Лазарева, вопреки сонной атмосфере, выглядела бодрой и вызывающе яркой. Она то и дело наклонялась к Мише, шепча что-то ему на ухо, и Даниэль чувствовал, как внутри него, в районе солнечного сплетения, начинает ворочаться тяжелый, холодный ком. Марина Сергеевна, учительница биологии, женщина строгая, но увлеченная своим предметом, постучала указкой по столу. Звук эхом отозвался в тишине кабинета, заставив нескольких учеников вздрогнуть и выпрямиться. — Просыпаемся, друзья мои, — голос её звучал бодро, почти иронично. — Сегодня у нас отступление от программы. Я видела ваши замученные лица всю неделю, поэтому сегодня мы поговорим о чем-то более... специфическом. О том, как химия мозга и генетика могут превратить человеческую жизнь в триллер. Она включила проектор. На экране появилось изображение человеческого мозга с ярко подсвеченными участками лимбической системы. — Сегодняшняя тема — «Аномалии эмоциональной привязанности». В частности, мы разберем феномен, который в популярной культуре и восточной психологии получил название «синдром яндере». Даниэль замер. Слово «яндере» ударило по его сознанию, словно электрический разряд. Он медленно выпрямил спину, впиваясь взглядом в экран. — Термин пришел из Японии, — продолжала Марина Сергеевна, расхаживая перед доской. — Происходит от слов «яндере» — быть больным, и «дередере» — любящий, нежный. На первый взгляд, это кажется оксюмороном. Как можно болеть любовью? Но с точки зрения нейробиологии, это тяжелейшее нарушение работы миндалевидного тела и префронтальной коры. В классе послышались смешки. — Это типа как в аниме? — выкрикнул кто-то с задних рядов. — Когда девчонка бегает с ножом за парнем? Марина Сергеевна не улыбнулась. — Это то, как это преподносит массовая культура. Но реальность гораздо страшнее и прозаичнее. В медицине это классифицируется как форма обсессивно-компульсивного расстройства, сопряженная с дефицитом эмпатии ко всем, кроме одного-единственного объекта. Даниэль слушал, и каждое слово учителя ложилось на его душу, как кусок пазла в идеально пустую картину. Он знал это. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела с самого рождения. — Люди с этим синдромом, — голос Марины Сергеевны стал тише, — рождаются с так называемой «эмоциональной слепотой». Представьте себе мир, лишенный цветов. Вы не чувствуете горя, когда умирает домашнее животное. Вы не чувствуете радости, когда получаете подарок. Вы не чувствуете злости, когда вас обижают. Ваша эмоциональная палитра — серая. Булат рядом зашевелился и открыл один глаз. Он покосился на Даниэля. Тот сидел неподвижно, его лицо было бледным и непроницаемым, как маска. — Но, — учительница подняла палец вверх, — наступает момент «триггера». Встреча с человеком, чьи феромоны, голос или внешность вызывают в мозгу больного мощнейший выброс дофамина и окситоцина. Для человека, который всю жизнь жил в вакууме, это сравнимо с взрывом сверхновой. Мозг буквально «подсаживается» на этот объект. Мир обретает краски, но только в присутствии этого человека. Даниэль закрыл глаза. Перед его внутренним взором вспыхнул коридор. Тот самый день. Столкновение. Запах Миши. Тепло его руки. Взрыв красок. Он вспомнил, как впервые в жизни почувствовал, что он живой. И как в ту же секунду родилась эта страшная, удушающая потребность владеть этим источником жизни. — Симптомы развиваются стремительно, — продолжала Марина Сергеевна, переключая слайд. На экране появился список: Одержимость, слежка, паранойя, крайняя степень ревности, неспособность к длительной коммуникации из-за перегрузки сенсорных систем. — Интересно, что больной часто не может долго находиться рядом с объектом или разговаривать с ним. Гормональный фон подскакивает настолько высоко, что организм начинает давать сбои. Покраснение кожи, тахикардия, потеря речи. — Прямо как у Дани, когда он на Мишу смотрит, — хихикнула Антонина, обернувшись к своей подруге. Даниэль почувствовал, как по его коже поползли мурашки. Он не шевельнулся, но его пальцы под партой впились в ладони. Он знал, что сейчас он красный. Он знал, что его тайна висит в воздухе, облеченная в научные термины. Миша тоже обернулся. Он посмотрел на Даниэля — мягко, с легким беспокойством. В его глазах не было насмешки, только любопытство. И этот взгляд был для Даниэля хуже любой пытки. Его «таймер» на 30 секунд включился сам собой. 1... 2... 3... — Что чувствует такой человек «до» и «после»? — Марина Сергеевна облокотилась на стол. — «До» — это абсолютное одиночество, которое даже не осознается как одиночество. Просто пустота. «После» — это постоянная боль. Боль от того, что объект не принадлежит тебе полностью. Любая преграда воспринимается как угроза жизни. Известны случаи в истории... Например, графиня Елизавета Батори, чья одержимость собственной красотой и чистотой крови носила схожий характер привязанности к идеализированному образу. Или некоторые серийные убийцы, чьи действия диктовались не жаждой крови, а невозможностью отпустить объект привязанности. — Ужас какой, — громко сказала Наташа Лазарева, демонстративно прижимаясь к плечу Миши. — Это же не любовь. Это психическое расстройство. Таких людей надо изолировать, пока они кого-нибудь не прирезали. Даниэль посмотрел на её затылок. Злость — чувство, которого он не знал семнадцать лет, теперь обожгло его гортань, словно глоток кислоты. Он не просто злился. Он хотел, чтобы её голос замолк навсегда. Чтобы она перестала осквернять саму идею его чувств своими поверхностными суждениями. Что она знает о любви? Она, которая любит Мишу только потому, что он популярен и красив? Даниэль любил Мишу, потому что Миша был его единственным шансом быть человеком. — Не будь так категорична, Наташа, — внезапно подал голос Миша. Его голос звучал глубоко и серьезно, заставив класс замолкнуть. — Если человек так родился... если он не выбирал эту пустоту внутри... разве это его вина? Представьте, что вы всю жизнь жили в темноте, и вдруг увидели свечу. Вы бы не захотели защитить её пламя от ветра? Даже если бы ваши руки обгорели? В кабинете повисла звенящая тишина. Даниэль почувствовал, как сердце пропустило удар. Миша... Миша защищал его? Или он просто философствовал? Но эти слова — «защитить пламя» — они попали точно в цель. — Прекрасная метафора, Михаил, — кивнула Марина Сергеевна. — Но проблема в том, что «ветер» для такого человека — это весь остальной мир. Родители объекта, его друзья, его увлечения. Синдром яндере превращает любовь в тюрьму, где стены построены из трупов врагов или разрушенных жизней. Учительница начала рассказывать о знаменитых случаях из судебной психиатрии, но Даниэль больше не слушал. Он смотрел в окно, где капли дождя медленно сползали по стеклу, оставляя за собой кривые следы. Он знал, что он — монстр в глазах этого общества. Он знал, что если он сейчас встанет и скажет: «Это я. Я чувствую это к Мише», — его жизнь закончится. Эдуард Янович, его классный руководитель, который всегда пытался быть «своим парнем», наверняка посмотрит на него с ужасом. Константин Николаевич, со всей своей мудростью, не найдет слов утешения для «сломанного» ребенка. Но Даниэль не хотел сочувствия. Он не хотел лечения. Он хотел только одного — чтобы Миша продолжал на него смотреть. — Эй, Дань... — шепнул Булат, на этот раз без тени шутки в голосе. Он придвинулся ближе, так что его плечо коснулось плеча Даниэля. — Ты это... не слушай её особо. Она всегда жути нагоняет. Мало ли у кого какие странности. У меня вот дед считает, что земля плоская, и ничего, живет как-то. Даниэль коротко взглянул на Булата. Этот болтливый, странный парень был единственным, кто находился рядом с ним все эти годы. Булат видел его в моменты абсолютной «пустоты», когда Даниэль мог часами смотреть в одну точку, не реагируя на внешние раздражители. И Булат остался. — Я в порядке, Булат, — ответил Даниэль. Его голос был сухим и ровным. — Да уж, в порядке, — буркнул Булат. — Покраснел так, что я думал, у тебя сейчас кровь из ушей пойдет. Слушай, а давай после школы заглянем в тот магазин комиксов? Там завезли новую серию про... — Нет. Сегодня занят. Даниэль снова перевел взгляд на Мишу. Тот о чем-то спорил с Сашей Лдово, которая, несмотря на свой рост и внешнюю суровость, внимательно слушала каждое его слово. Влада Ламина, сидевшая впереди, что-то записывала, изредка поправляя очки. Все они были частью «ветра». Все они были потенциальными угрозами. Урок подходил к концу. Марина Сергеевна начала собирать свои бумаги. — И помните, ребята, — сказала она напоследок, — биология — это не только кости и мышцы. Это то, как химия управляет нашими поступками. Будьте внимательны к своим близким. Иногда за самым спокойным лицом может скрываться буря, которую невозможно остановить. Звонок пронзил тишину кабинета. Ученики начали шумно собираться. Даниэль медленно складывал вещи в рюкзак, стараясь не смотреть по сторонам. Он чувствовал себя обнаженным. Ему казалось, что после этого урока каждый, кто посмотрит на него, увидит ярлык: «ЯНДЕРЕ. ОПАСНО». — Миша, идем быстрее, нам еще в столовку надо успеть за пирожками! — Наташа потянула Мишу за руку. Миша встал, закинул рюкзак на плечо, но прежде чем уйти, он снова посмотрел на Даниэля. Между ними было всего несколько метров и сотни невысказанных слов. — Даниэль! — крикнул Миша через головы одноклассников. Ломбарди замер, его сердце забилось в горле. — Да? — едва слышно выдавил он. — Ты завтра придешь на футбол? Наша команда играет с 10 «А». Нам нужна поддержка... даже если она будет молчаливой. Миша подмигнул ему и вышел из кабинета вслед за Наташей. Даниэль остался стоять у парты. 1... 2... 3... 4... Его лицо горело, но внутри него разливалось странное, болезненное тепло. Миша пригласил его. Миша заметил его. Миша хотел, чтобы он был там. — Ну всё, пропал пацан, — вздохнул Булат, хлопая друга по спине. — Пошли, яндере ты мой доморощенный. Расскажу тебе по дороге, почему японцы считают, что группа крови влияет на характер. Это, кстати, очень в тему твоих сегодняшних загонов... Даниэль шел по коридору вслед за Булатом, но его мысли были далеко. Он думал о том, что Марина Сергеевна была права в одном: он действительно не выбирал эту пустоту. Но она ошибалась в другом. Его любовь не была тюрьмой. Она была его единственной свободой. И если ради того, чтобы эта свобода длилась вечно, ему придется стать тем самым монстром из учебников биологии — он станет им. Без колебаний. Без жалости. Без чувств ко всем, кроме него. Генетика пустоты была написана в его ДНК, но историю своей жизни Даниэль Ломбарди собирался написать сам. И в этой истории Миша Тимофеев всегда был на главной странице.