Когда лес смотрит в ответ

Я всегда выхожу из дома раньше, чем нужно. Не потому что люблю школу. А потому что дома находиться тошнотворно невыносимо, до неприятного уху скрежета зубов и до хруста костей на первом уроке физры рано утром, но которую ходят два человека, в том числе и я. Тишина между домами в нашем районе по утрам почти живая — она дышит морозом и шуршит ветвями, будто наблюдает. Снег в этом году лег рано и густо. Он будто не тает, а копится — слоями, как память. Иногда кажется, если копнуть глубже, найдешь прошлую зиму, а под ней — еще одну, и так до самого дна, где лежат забытые вещи и мысли, которые никто не сказал вслух. Я закрываю калитку тихо. Родители все равно не услышат. Они спят в разных комнатах, но ругань слышно даже сквозь стены.  Только когда я надеваю наушники, начинает казаться что все снова хорошо и родители любят друг друга, но крики проникают в сознание даже через музыку и находится дома становится невыносимо, также как родителям невыносимо жить бок о бок. Но цепи так называемой «семьи» снять никто так и не решился, даже спустя 10 лет, когда наш замок любви и уважения начал рушиться.  Моя дорога — узкая тропинка через лес. Безопаснее бы было идти по дороге, но это не является моим вариантом, так как этой дорогой во первых-быстрее дойти до школы, а во вторых-я могу спокойно поразмышлять о чем-то в своих мыслях, без гула машин на фоне или стука каблуков, бегущих на работу женщин, опоздавших на ближайший автобус до города побольше в пятнадцати минутах от нашего захолустья. Холод кусает щеки. Шарф колется. Дыхание превращается в облака, которые взвывают в небо, исчезая. Ладони трутся о карманы куртки, пытаясь обрести тепло, но даже сквозь перчатки все также ощущается мороз, не дающий вдохнуть полной грудью. Снег под ногами скрипит слишком громко. И был единственным резким звуком среди тишины леса и едва слышимого ветра.  Иногда я смотрю на деревья и ловлю себя на странной мысли: они знают, кто проходит здесь каждый день. Они видят, как мы меняемся. Они запоминают каждую нашу черту лица, обретающую изменения каждое десятилетие.  Сегодня лес кажется тяжелее. Темнее. Даже несмотря на утренний свет, который обычно пробивается сквозь ветви. Я замечаю следы на тропе. Не звериные. Человеческие. Глубокие, будто кто-то шел медленно, останавливался, поворачивался. Следы частично занесло, но они свежие. Ночью здесь кто-то был. Я приседаю, провожу пальцами по краю отпечатка. Снег хрустит. Внутри что-то неприятно тянется — как предчувствие, которое не оформилось в мысль. —Глупость какая-то, — шепчу я, но голос звучит чужим. Я продолжаю идти, ускоряясь. Лес будто сужается вокруг. Тропинка становится уже. Ветки цепляются за рукава черного, заношенного всеми холодными сезонами пальто. На секунду кажется, что меня задерживают намеренно. Когда впереди показывается край леса, я почти выдыхаю. Дома и школа — это не уют, но хотя бы понятность. Люди опасны по-своему, но они объяснимы.  Во дворе школы непривычно шумно. Обычно утро в нашем городе начинается лениво — тихие голоса курящих подростков за гаражами школы, редкие шаги учителей, опаздывающих на свой же урок. Но сегодня шепот. Волнение, которое чувствуется даже сквозь капюшон. Я замечаю Яна сразу. Он стоит у крыльца, опираясь плечом о перила. Черная куртка, руки в карманах, взгляд — не на людях, а где-то сквозь них. Как будто он слушает что-то, чего другие не слышат. Я подхожу ближе. —Что случилось? Он смотрит на меня не сразу. Его глаза темные, спокойные, но в них есть напряжение, как у человека, который ждет плохих новостей, даже когда их уже сообщили. —Кира пропала. Слова падают между нами тяжело, как снег с ветки. —Вчера после гимнастики,— он делает паузу. —Домой не пришла. Я не отвечаю. Имя звучит неправильно рядом со словом «пропала». В нашем городе пропадают только кошки. Иногда старики уходят в лес и не возвращаются, но это называют иначе. Но явно не человек которого я знаю, который вчера еще был в этом же коридоре, смеялся над очередной шуткой своих таких же недалеких подружек, но как минимум-она была, живой.  —Полиция ищет, — добавляет Ян. —С утра обходят дома. Я киваю, хотя в голове ураган из мыслей.  Кира. Светлые волосы. Смех, который раздражал. Она всегда бесила своими детскими взглядами на мир, романтизацией нездоровых вещей, тупыми шутками и постоянными сплетнями обо всех за спиной. Казалось бы, я должна ликовать, ведь главная неприятность и нарушение моего покоя теперь меня не потревожит. Но почему то вместо радости, на душе начали скребсти кошки    У меня появляется странное чувство: будто вчерашний день не закончился. Будто мы все еще живем внутри него, просто не понимаем этого. В классе тихо. Учительница говорит медленно, осторожно подбирая слова. Но мы слышим только главное. Девочка из нашего класса исчезла. В маленьком городе это не событие. Это удар по нашей рутине.  Я ловлю себя на том, что смотрю на окно. Снаружи виден край леса. Тот самый. Он кажется ближе, чем обычно. На перемене Ян садится рядом. Обычно он сидит у окна, а я — у стены. Сегодня он не спрашивает. —Ты шла через лес? — тихо спрашивает он. —Да, как всегда. —Что-нибудь заметила? Я вспоминаю следы. Колеблюсь. Стоит ли ему говорить. Потом пожимаю плечами. —Ничего, лес как лес.  Он смотрит дольше, чем нужно. Будто проверяет, лгу ли я. Я отвожу взгляд первой. —Странно, — говорит он. —Вчера мне показалось, что я что-то слышал —Ты был там? —Ходил на стрельбу с папой.  Его голос ровный. Как будто речь о погоде. Я не спрашиваю, почему он говорит об этом мне. Он не объясняет. После уроков нас отпускают раньше. Город кажется настороженным. Люди разговаривают шепотом, даже на улице. Машины едут медленнее. Снег падает гуще. Я выхожу из школы и останавливаюсь. Можно пойти по дороге. Дольше, но безопаснее. Я выбираю лес. Тропинка изменилась. Или мне так кажется. Следы, которые я видела утром, почти занесло. Но в одном месте снег взрыхлен, как будто кто-то долго стоял. Я задерживаюсь там, чувствуя, как внутри поднимается холод, не связанный с погодой. Я слышу шаги позади и резко оборачиваюсь. Ян. Он идет медленно, будто знал, что я буду здесь. —Подумал, что позволять тебе идти одной по лесу, после новостей, будет некрасиво с моей стороны — говорит он. Я киваю. Мы идем рядом, не касаясь друг друга. Тишина между нами не неловкая. Она плотная, как снег вокруг. —Ты думаешь, она могла уйти сама?— спрашиваю я. —Нет. Ответ быстрый. Уверенный. —Почему? Он смотрит вперед. —Потому что люди не исчезают без причины. Причина всегда есть. Просто мы ее не видим. В его словах нет утешения. Только факт. Мы проходим место с взрыхленным снегом. Он останавливается, приседает, рассматривает. —Следы старые, — говорит он. —Но их пытались затоптать. —Зачем? Он поднимает голову. Его взгляд на секунду задерживается на моем лице. На родинке под глазом. Я почти чувствую, как он ее изучает, запоминает. —Чтобы их не заметили. Лес темнеет быстрее, чем должен. Сумерки опускаются тяжело. Я вдруг понимаю: если бы я шла одна, было бы страшно. С Яном — нет. Это странно. Когда мы выходим к моему дому, он не сразу уходит. —До завтра?— начинает он. —До завтра Он кивает на прощание, но не уходит. Мы стоим секунду, которая кажется длиннее обычной. —Лэйн, — говорит он тихо. —Иногда ответы ближе, чем кажется. —А иногда, — отвечаю я, —они смотрят на нас первыми. Он в ответ лишь заливается смехом —Ты что, меня подозреваешь?— интересуется он Я лишь пожимаю плечами  —Просто шучу, сомневаюсь, что ты закопал Киру где-то на лесополосе. Его глаза сужаются в изучении, а улыбка спадает с лица  —Я пойду, темнеет быстро  Я в ответ лишь киваю и разворачиваюсь, уходя в сторону калитки.  Когда я захожу во двор, мне кажется, что лес за спиной не отпускает взгляд. Будто что-то осталось там, на тропе. Или наоборот — что-то пошло за мной. Вечером родители снова ругаются. Я сижу у окна и смотрю на темноту. Снег падает беззвучно. Мир выглядит чистым. Почти невинным. Но я знаю: лес запоминает все. И сегодня он запомнил больше обычного.    Ночью я долго не могу уснуть. Дом звучит иначе, когда за стенами скандал — будто воздух становится шероховатым. Слова родителей пробиваются сквозь двери и потолок обрывками, как радио, которое ловит только помехи. Я лежу, смотрю в потолок и думаю о следах на тропе. О том, как Ян сказал: «их пытались затоптать». Почему это застряло в голове? К утру ссора стихает. В доме остается только запах деревянных половиц и ощущение, будто что-то надломилось, но никто не заметил. Я снова выхожу рано. Лес встречает меня тишиной, в которой есть напряжение. Не угрожающее — ожидающее. Снег за ночь подмерз, и шаги звучат четче. Я стараюсь идти по вчерашним следам,  как будто это может что-то исправить. Место со взрыхленным снегом видно издалека. Там темнее, будто сама земля подтаяла под белым слоем. Я замедлившись, присела. Пальцы немеют почти сразу, как только я притрагиваюсь к слою льда. Под снегом — тонкая ветка, сломанная пополам.  Ничего особенного. Но ветка лежит так, словно ее положили, а не уронили. Я чувствую на себе взгляд и резко поднимаюсь. Никого. Только сосны, стоящие слишком ровно. Я ускоряюсь и почти не замечаю, как выхожу к школе. Во дворе людей еще больше, чем вчера. У ворот стоит полицейская машина. Учителя разговаривают тихо, но быстро. В воздухе ощущается слегка неуловимая тревога. Было заметно, как все напуганы происходящим и как все боятся стать следующими жертвами не известного маньяка, который ,возможно, уже забрал жизнь у Киры, самым изощренным способом. Я ищу Яна глазами и нахожу его у спортзала. Он разговаривает с тренером по баскетболу, но замолкает, когда видит меня. —Ты снова через лес, — говорит он вместо приветствия. —Да. —Настолько жить надоело?—спрашивает он, недовольно цокая. Я колеблюсь. Потом киваю в сторону коридора. Мы отходим к окну, где почти никого нет. Я рассказываю про ветку, и свои догадки. —Она лежала слишком неестественно, понимаешь. Не могла она сама упасть, явно не туда—излагаю свои мысли я, нервно теребя рукав кофты. Он слушает, не перебивая, и только иногда слегка щурится, будто мысленно отмечает детали. —Кто-то возвращался туда, — говорит он тихо. —Или ждал. —Чего? —Или кого. Его слова не пугают. Они просто ложатся на место, как кусок мозаики, который я боялась вставить. Уроки проходят как сквозь воду. Учительница литературы рассказывает что-то о предстоящих экзаменах, но ее реплики долетали только до отличников, сидящих на первых партах. Остальные сидели, словно на школьной фотосессии, ровно, без малейших движений. Будто боясь сделать движение.  На большой перемене Ян приносит два стакана из столовой, в которой впервые за две недели вернули кофе. Один ставит передо мной. —Теплее будет. Я делаю небольшой глоток и вздрагиваю от того, насколько отвратительным был этот кофе. Но я молчу, ведь Ян купил его за свои деньги и принес мне. Неловко благодарить, поэтому молчу. —Полиция ищет по дороге, — говорит он. —Но если она шла через лес… Он не успевает договорить, как я его перебила —Ты думаешь, это не случайность? — спрашиваю я. Он смотрит на меня прямо. —Я думаю, что кто-то знает этот лес лучше, чем мы. —Ты тоже знаешь его. —Я знаю тропы, — отвечает он. —Это не одно и то же. После занятий мы выходим вместе. Снег снова идет, крупный, напоминающий хлопья, которыми я завтракаю, когда лень готовить. Город как будто пытается себя укрыть. —У меня есть одно предположение, нам нужно сходить к заброшенным гаражам, — предлагает Ян. —Не сегодня. Но скоро. —Зачем? —Если кто-то выбирает места, где тихо, он будет возвращаться туда, где уже был. —Ты говоришь, как будто… — я замолкаю. —Как будто это можно понять? — он чуть улыбается. —Любые действия оставляют ритм. Слово «ритм» звучит странно рядом с лесом. Но почему-то я понимаю. Мы идем молча. Ветер задувает снег под воротник. Когда мы снова проходим место, где я нашла ветку утром. Я замечаю рядом новые следы. Узкие, аккуратные. Не наши. —Ты это видишь? — шепчу  Ян приседает. Долго рассматривает. Его лицо становится жестче. —Вижу —Это… вчерашние? —Нет. Свежие Он проводит ладонью по снегу, не касаясь отпечатков. Будто боится их нарушить. —Кто-то был здесь после нас. Внутри становится пусто. Не от страха — от осознания. Мы можем быть здесь не одни даже сейчас  —Мы скажем полиции? — спрашиваю я. Он не отвечает сразу. Поднимается, оглядывается вокруг. —Если скажем, они лишь покрутят пальцем у виска, может быть перекроют лес, чтобы дети не шлялись. И все. —Это плохо? —Это остановит нас. —Нас? Он смотрит на меня внимательнее, чем обычно. —Ты ведь тоже хочешь узнать куда делась Кира Я открываю рот, чтобы возразить. Но слова не приходят. Внутри есть только упрямая, тихая мысль: если не мы, то никто. Это исчезновение станет очередным делом среди других таких же, на пыльной полке полицейского участка. —Хорошо, — говорю я. Он кивает, будто ждал этого. Мы выходим к моему дому, и на секунду мне кажется, что день стал темнее. Словно снег перестал отражать свет. —Лэйн, — говорит Ян на прощание, —будь осторожна  —Почему? —Что-то нехорошее грядет, я это чувствую  Он уходит, не оборачиваясь. Вечером в доме тихо. Родители не ругаются. Тишина тяжелее их ссор. Я сижу у окна за столом, пытаясь перебороть очередной пример с логарифмами и не кинуть, так и не решив с громким:”Да ну его нахуй".  Снег падает беззвучно, но я вдруг ловлю себя на мысли, что слышу под ним другой звук. Едва заметный. Как будто кто-то идет далеко, очень далеко, и шаги доходят до меня сквозь толщу зимы.  Я со скрипом стула резко встаю и выключив настольную лампу, ложусь в кровать. Утро начинается раньше света. Я просыпаюсь от ощущения, будто кто-то позвал меня по имени, но в доме тихо. Даже трубы не стонут, а половицы не скрипят. Я лежу и слушаю собственное дыхание, пока оно не выравнивается. Вчерашний звук под снегом не выходит из головы. Я пыталась убедить себя, что это ветер, что это ветви трутся друг о друга. Но память упряма. Она возвращает не звук, а паузу между ударами сердца, в которую он вписался. Я надеваю свитер поверх рубашки, пальто — поверх свитера. Шарф затягиваю туже, чем обычно. В зеркале родинка под правым глазом выглядит темнее на бледной коже. Я провожу по ней пальцем, как будто проверяю, на месте ли я сама. На улице мороз резче, чем вчера. Снег хрустит так громко, что я стараюсь идти мягче, но это бесполезно. Лес встречает меня тем же коридором из сосен, только сегодня он кажется уже. Ветки наклонены ниже, словно от тяжести ночи. Место со следами почти занесло. Свежие отпечатки, которые мы видели с Яном, уже давно замело, но я все равно нахожу их по памяти. Я останавливаюсь, прислушиваюсь. Тишина. Но сейчас она навеивала не спокойно, а скорее беспокойство  Я ускоряю шаг. У школы меньше людей, чем вчера, но напряжение осталось. В коридорах пахнет мокрыми куртками и сладкими духами восьмиклассниц. На доске объявлений висит распечатка с фотографией Киры. Под ней — номер телефона и слова «если видели». Я смотрю на ее улыбку и думаю о том, как легко человек может стать клочком бумаги на стене. Ян ждет меня у окна в конце коридора. Он не машет рукой, просто смотрит, пока я подхожу. —Сегодня после уроков, — говорит он тихо. —Пойдем к гаражам Это не вопрос. —Далеко? — спрашиваю я. —Чуть дальше от твоего дома. Но я знаю дорогу. Я киваю, хотя внутри что-то сжимается. Не страх. Скорее, чувство, что шаг, который мы сделаем, не получится отменить. На уроках я почти ничего не слышу, мои мысли забиты навязчивыми мыслями:“а что мы будем делать, если найдем труп Киры?”, “поверят ли нам?” После занятий мы выходим вместе. Снег перестал идти, и воздух стал прозрачным, как стекло. Мороз щиплет так, что ресницы слипаются. Мы идем по моей тропе, но сворачиваем раньше, чем обычно. Ян идет впереди, уверенно, не оглядываясь. Я стараюсь наступать в его следы. Это проще и почему-то спокойнее. —Ты часто бываешь здесь? — спрашиваю я, когда лес сгущается. —Иногда. —С отцом? —Да. Он не объясняет. И я не прошу. Дорога становится круче. Снег здесь глубже, рыхлее. Я чувствую, как ноги устают быстрее, чем хотелось бы. Ян замедляется, словно подстраивается под мой шаг, но не говорит об этом. Подойдя ближе к кучке гаражей я осматриваюсь. Черные, как уголь сооружения, служащие раньше для хранения различного хлама и парковки машин. Но сейчас это напоминало скорее кладбище, чем место, где часто находятся люди. От этой картины стало не по себе. Никто так и не знает почему эти гаражи теперь стоят без дела. Ходили слухи, что из-за неудачного расположения, до них было очень тяжело добраться, особенно зимой. А другие говорят, что домой после похода за инструментами в гараж мужчины могли и не возвращаться. Но правду так никто и не узнал.  —Здесь раньше жил лесник— сказал Ян, показывая пальцем на охотничий дом, одиноко стоящий в конце ряда гаражей —Потом он умер, а родственники за домом ухаживать не стали, вот и стоит теперь без дела. Мы останавливаемся на расстоянии. Я смотрю на окна. Они черные, но мне кажется, что изнутри на нас смотрят. —Подойдем? — спрашиваю я. —Да. Дверь закрыта, но не заперта. Ян толкает ее плечом, и она поддается с глухим стоном. Внутри холоднее, чем снаружи. Запах сырого дерева и старой пыли. Пол скрипит. Я ступаю осторожно, будто боюсь разбудить дом. На столе — пустая жестяная кружка. В углу — печь, давно остывшая. На подоконнике — след от ладони в пыли. Свежий. Я подхожу ближе, не касаясь. —Ты это видишь? — шепчу я. Ян кивает. Его лицо неподвижно, но в глазах — внимание, сосредоточенное до боли. —Кто-то был здесь недавно, — говорит он. —Может, полиция? —Они не оставляют так очевидно. Он осматривает комнату, задерживается у печи, потом у стены, где доски отличаются по цвету. Проводит пальцами по шву, будто ищет что-то знакомое. —Здесь теплее, чем должно быть, — говорит он. Я не сразу понимаю. Потом замечаю: на полу у печи снег подтаял, образовав темное пятно. Сердце бьется громче. —Мы уйдем? — спрашиваю я. —Еще минуту. Он приседает у пятна, осторожно касается края. Под снегом — не земля, а грубая ткань. Ян тянет ее чуть-чуть, и из-под белого слоя показывается уголок мешковины. Он отпускает. Мы смотрим друг на друга. В его взгляде нет паники. Только решение, которое уже принято. —Не трогай, — говорит он. —Я и не… Я не договариваю. В горле сухо. Снаружи скрипит снег. Шаги. Медленные, тяжелые. Мы замираем. Шаги приближаются к двери. Я слышу, как собственная кровь шумит в ушах. Ян едва заметно касается моего запястья — притягивая спиной к своей груди, держа меня крепко. Воздух застыл в немом предложении:тихо. Дверь не открывается. Шаги останавливаются у крыльца. Пауза тянется, как тонкая нить. Потом — снова скрип. Шаги уходят. Мы ждем еще. Секунды превращаются в минуты. —Пойдем, — шепчет Ян, отпуская меня из своих рук. Мы выходим осторожно, прикрывая дверь так же тихо, как открывали. Следы у крыльца — глубокие, широкие. Они ведут от леса и обратно. Я стою, глядя на них, и понимаю: это не случайный человек. Это тот, кто приходит и уходит, когда хочет. —Мы скажем полиции? — спрашиваю я, не отрывая взгляда. Ян молчит. Потом говорит: —Пока нет. —Почему? —Если это место важно, его будут проверять. А тот, кто сюда приходит, исчезнет. —А если исчезнет кто-то еще? —Тогда мы будем двигаться в этом направлении чуть быстрее. Я ловлю себя на том, что верю ему. И я готова помогать ему в расследовании, даже если маньяк начнет дышать нам в спину. Мы уходим от гаражей другим путем. Лес здесь гуще, темнее. В какой-то момент я чувствую, что нас провожают. Не взглядом — вниманием. Как будто сама тропа запоминает наш вес. Когда мы выходим к знакомой дороге, свет уже начинает тускнеть. —Ты не жалеешь? — спрашивает Ян. —О чем? —Что решила пойти со мной Я думаю о подтаявшем пятне, о мешковине, о шагах за дверью. —Нет. Он кивает, будто это было важно. У моего дома мы не прощаемся словами. Он просто уходит, оставляя на снегу ровные следы. Я смотрю им вслед, пока их не начинает заносить. Вечером я снова у окна. Снег падает мягко, почти ласково. Но под этой мягкостью есть что-то жесткое, как скрытый каркас. Я закрываю глаза и слушаю. Где-то далеко, под толщей зимы раздается крик, отчаянный, громкий, так и просящий о помощи.  Я подскакиваю и подлетаю ко входной двери, но резко останавливаю себя. Я не могу пойти туда она, это будет напрасная жертва. Я даже себя защитить не смогу. Отступив на 3 шага, я ухожу в комнату и со щелчком закрываю дверь. Кровать принимает меня в свои теплые объятия, убаюкивая и я засыпаю под вой ветра за окном и скрежет веток по окну.