The world we knew

Особняк банкира Филиппа Дуа на Сент-Чарльз-авеню пылал, как золотая лихорадка. Через высокие стрельчатые окна лился свет сотен свечей и электрических ламп в хрустальных люстрах, отражаясь в паркете, отполированном до зеркального блеска. Воздух был густым коктейлем из дорогих духов, табачного дыма, запаха горячего воска и тревожной, сладковатой ноты увядающих орхидей. Толпа колыхалась, как пестрое, разговорчивое море. Дамы в шелках и бархате пастельных тонов — розовых, голубых, лимонных — походили на экзотических птиц в клетках из кринолинов. Их маски, усыпанные стразами и пайетками, скрывали лишь верхнюю часть лица, оставляя на виду улыбки и томные взгляды. Кавалеры в строгих фраках и смокингах щеголяли масками-домино или причудливыми полумасками из позолоченной кожи. Повсюду слышался смех, легкий, как пенка шампанского, звон бокалов, шелест шелка и бесконечный, ни к чему не обязывающий трепет — о политике, скачках, последней театральной постановке. Их появление не было громким. Они вошли не через парадный вход, а через боковую дверь в сад, растворившись в толпе как два темных пятна на яркой акварели. Но тишина нашла их сама. Сначала это был всего лишь остолбеневший взгляд какой-то молодой особы в розовом. Затем — резко оборвавшаяся фраза ее кавалера. Шепоток, подобный змеиному шипу, пополз от одной группы к другой, заставляя головы поворачиваться, веера замирать у губ. Они были совершенной противоположностью всему этому буйству красок. Два силуэта траура и тени. Ее черное платье не было просто темным — оно было поглощающим свет, тяжелым шелком, который струился по фигуре, не скрывая, а подчеркивая каждую линию с пугающей, почти некрофильской элегантностью. Длинные, выше локтя перчатки скрывали руки. Маска — не игривая полумаска, а почти полная, из черного кружева и бархата, оставлявшая на виду лишь подчеркнуто бледный подбородок и губы цвета старого вина. В ее волосах, собранных в безупречно холодную прическу, та самая седая прядь лежала, как молния на грозовом небе. Она не улыбалась. Ее взгляд, скользящий по залу из-под кружева, был отстраненным, изучающим, как у энтомолога, рассматривающего коллекцию ярких, но бесполезных жуков. Его темный, идеально сидящий костюм был сшит так, чтобы скрыть неестественную скованность в движениях, но не мог полностью замаскировать опору на изящную, но прочную трость. Его маска напоминала стилизованный череп — не бутафорский и карнавальный, а изящный, отлитый из темного серебра, с едва намеченными пустотами глазниц и щелей. Она делала его лицом абсолютно нечитаемым, превращала в ожившую статую. Его знаменитая улыбка была скрыта, и это отсутствие привычного выражения беспокоило больше любой гримасы. Они не держались за руки. Они просто были рядом, образуя единое, неразрывное темное пространство в центре пестрого водоворота. Аластор время от времени наклонялся к ней, что-то шепча на ухо, и она отвечала едва заметным кивком или легким поворотом головы. Их общение было тихим, закрытым, ритуальным. «Кто это?.. Выглядят, будто пришли с собственных похорон...» «Разве ты не узнаешь? Это же Аластор. Радио... Тот самый. А с ним — его жена, та странная писательница...» «Они...больны? Выглядят ужасно. Как призраки». «Говорят,их не видели неделю. Грипп, кажется... Но разве от гриппа так... меняются?» «Смотри,как он опирается на трость. Такие ужасные последствия...» «А она...Боже, она смотрит прямо сквозь тебя. Жутко...» «Их маски...Это же дурной тон, не находишь? Слишком мрачно для такого вечера». Шепотки вились вокруг них, как дым, но, казалось, не достигали цели. Они парили над этим мелководьем светской беседы, неприкасаемые и замкнутые в своем собственном, леденящем коконе. Они были здесь, но не здесь. Они наблюдали. Именно в этот момент, когда круг любопытных, но опасливых взглядов уже сомкнулся вокруг них, сквозь толпу, словно теплоход сквозь рябь, двинулась массивная, уверенная фигура. Сам хозяин вечера — банкир Филипп Дуа. Его маска была роскошной и не скрывающей — тонкой позолоченной проволокой, лишь подчеркивавшей его полные, самодовольные щеки и маленькие, прищуринные глаза. Он улыбался во всю ширь своего лица, но взгляд его, скользнув по Аластору, задержался на его трости, а затем перешел к Барбаре, оценивающе и с нескрываемым любопытством. — Месье Аластор! Мадам! — его голос, густой и бархатистый от хорошего коньяка и абсолютной власти в этих стенах, перекрыл окружающий шепот. — Какая неожиданная и... волнующая честь! Мы уже начали беспокоиться, что вы нас покинули окончательно. Город скучал по своему голосу. Он остановился перед ними, его массивная тень на мгновение затмила их обоих. В воздухе повисла пауза, наполненная фальшивым ожиданием и неподдельным интересом. Дуа протянул руку — для рукопожатия, мужского, делового. Аластор, после едва заметной заминки, переложил трость в левую руку и ответил на рукопожатие. Его хватка, как сразу отметил про себя банкир, была слабее обычного, но все еще цепкой. — Месье Дуа, — голос Аластора прозвучал из-под маски-черепа с привычной, отточенной бархатистостью, но в ней проскальзывала новая, суховатая нота. — Вы прекрасны, как всегда. А ваш особняк сегодня напоминает волшебный дворец из сказок «Тысячи и одной ночи». Мы просто не могли пропустить такое зрелище. — О, лесть от вас, месье Аластор, — особый комплимент! — Дуа раскатисто рассмеялся, но его глаза, быстрые, как у бухгалтера, бегали по его лицу, выискивая то, что скрывала маска. — Но вы, друзья мои, выглядите... как будто ваша сказка была написана господином По. Надеюсь, этот зловещий вид — лишь часть изысканного костюма, а не вашего самочувствия? Ходили слухи о болезни. Барбара, до сих пор хранившая ледяное молчание, слегка наклонила голову. Ее голос, когда она заговорила, был тихим, чистым и холодным, как струйка родниковой воды. — Грипп, месье Дуа. Коварная штука. Выбивает из колеи и... меняет перспективы. Но мы на пути к выздоровлению. Спасибо за беспокойство. Ее ответ был уклончивым и окончательным одновременно. Дуа замер, оценивая эту странную пару: он — с тенью былой мощи, опирающийся на трость, она — хрупкая и незыблемая, как черный алмаз. Прекрасный материал для сплетен, но пока неясный актив или пассив. — Ну, рад слышать, рад! — поспешил он ответить. — Новый Орлеан нуждается в ваших голосах. И в ваших... мрачных историях, мадам. Они придают нашему вечному карнавалу столь необходимую глубину. Именно в этот момент в их маленький круг, словно пестрый мотылек, впорхнула новая фигура. — Аластор, дорогой! Я не поверила своим глазам! Ну конечно, это ты, ни с кем не спутаешь, даже в этой жутковатой маске! Мимзи Девро. Подруга юности Аластора, невестка одного из судовладельцев, живой архив городских сплетен и неисправимая оптимистка в розовом. Ее маска была усыпана стразами, а платье — рюшами и бантами. Она пахла фиалками и назойливой доброжелательностью. Не обращая внимания на леденящую ауру Барбары, Мимзи протянула обе руки Аластору, который едва успел вновь ухватиться за трость. — Филлип, не мешай, я должна его расцеловать! Мы же старые друзья! Аластор, ты пропал! Все спрашивают, где ты! — ее голос звенел, как разбитая хрустальная рюмка. — И выглядишь ты... о, бедняжка, ты так похудел! Это правда, что ты чуть не умер от пневмонии? Аластор слегка отклонился назад, уклоняясь от поцелуя, который Мимзи намеревалась оставить у него на щеке поверх маски. — Мимзи. Ты, как всегда, сияешь, — сказал он, и в его голосе Барбара уловила знакомую смесь вежливой теплоты и глубокой, затаенной усталости. — Преувеличены, как обычно. Простой грипп. — Грипп не заставляет человека опираться на такую грозную палку, дорогой! — Мимзи наконец перевела свой сияющий взгляд на Барбару. Ее улыбка не дрогнула, но в глазах что-то пробежало — быстрая, безжалостная оценка черного платья, бледности, отстраненности. — Барбара, милая! Наконец-то вы вышли в свет! А я уже думала, вы решили стать настоящей отшельницей, как героини ваших рассказов. Вы просто обязаны всех запугать своим видом! Такой... трагический шик. Она произнесла это как комплимент. Барбара лишь чуть склонила голову, ее губы под маской не дрогнули. — Миссис Девро. Вы слишком добры. — О, перестаньте! Мы же почти что родственники, учитывая, как давно я знаю этого негодника! — Мимзи игриво толкнула Аластора локтем в неповрежденный бок, и Барбара увидела, как он замер, сдерживая резкий вдох. — Значит, вы его выхаживали? Бедная вы моя. Он ужасный пациент, я помню, когда он однажды подхватил простуду на студии… — Мимзи, — Аластор мягко, но твердо перебил ее. — Ты затопишь месье Дуа воспоминаниями. Мы не хотим его утомлять. — О, нисколечко! — воскликнул Дуа, наблюдавший эту сцену с явным удовольствием. Это было даже лучше, чем он надеялся — радио-звезда, его таинственная жена и городская сплетница в одном флаконе. — Миссис Девро всегда освежает беседу. — Видишь? — Мимзи торжествующе улыбнулась. — Так вот, Барбара, вы просто обязаны прийти на мой будущий званый ужин. Я соберу всех, кто скучал по вам. Нам нужно влить в вас немного жизни! Вы оба выглядите так, будто видели призрака. Барбара медленно подняла взгляд. Ее глаза, видимые сквозь ажурную прорезь в кружеве, встретились с бойкими, ничего не подозревающими глазами Мимзи. — Возможно, мы его и видели, миссис Девро, — сказала она своим тихим, безжизненным голосом. — Но, к счастью, он оказался с хорошей стороны зеркала. Наступила короткая, озадаченная пауза. Мимзи моргнула, ее улыбка на миг застыла. Даже Дуа приподнял бровь. Аластор же, скрытый своей маской, издал едва слышный звук — нечто среднее между сдержанным смешком и стоном от боли. Мимзи решила принять это за остроумную шутку. — О, вы и вправду писательница! Всегда с неожиданным поворотом! Ну, я вас не буду задерживать, — она бросила многозначительный взгляд на трость Аластора. — Вам, я вижу, нужно присесть. Аластор, дорогой, береги себя! И тебя тоже, милая! Не прячьтесь так! И с последним облаком фиалкового аромата она растворилась в толпе, оставив после себя неловкое, но насыщенное подтекстами молчание. Дуа первым его нарушил. —Ха-ха! Неистощимая, как и всегда. Ну что ж, не стану вас более утомлять. Наслаждайтесь вечером. И, пожалуйста, — он сделал паузу, и его взгляд снова стал деловитым, — если вам вдруг понадобится... ну, скажем, более квалифицированная медицинская консультация, чем может предложить миссис Девро, вы знаете, к кому обратиться. У меня есть связи со всеми лучшими клиниками. Это был уже не просто светский разговор. Это был зондирующий выпад, предложение услуги, естественно, с расчётом приличного долга. Аластор кивнул, коротко и веско. —Ценю вашу заботу, Филипп. Мы ее запомним. Дуа удалился, оставив их снова наедине с толпой, которая теперь наблюдала за ними с еще большим, сдержанным любопытством. И вечер только начинался. Барбара чуть приблизилась к Аластору, их плечи почти соприкоснулись. —Розовая жаба, — прошептала она без интонации, глядя в пространство туда, где исчезла Мимзи. — Я бы назвал её скалапендрой, — так же тихо ответил он, делая шаг вперед и заставляя ее следовать за собой, прочь от самого оживленного места. — Всегда и везде, и абсолютно беззлобная, разве что всегда ищет выгоды для себя. Но кто в этом мире поступает иначе? Не трать на нее яд, дорогая. Он ей невкусен. — Ладно, — ответила Барбара, следуя за его медленным, измеренным шагом. — Просто плюну ей в бокал. Уголок его губ под маской дрогнул. —Тогда давай найдем тебе стакан шампанского. Польстить им, как нищим грош подать. В центре буфета возвышалась не ледяная скульптура, а бочка из-под виски с аккуратно вырубленной топором дырой — тот самый первый ящик, который Филип Дуа демонстративно вскрыл под заученную речь о большой чести, дав понять всем, что закон писан не для него. Сейчас из него черпали пунш. А на барной стойке, как часовые, стояли бутылки «Veuve Clicquot» с перерезанными проволоками музейсов — будто банкир не покупал контрабанду, а брал её штурмом. Поговаривали, что бармен с лицом боксёра-профессионала — это чикагский «дистрибьютор» мистера Торриани, и его присутствие здесь надёжнее любой вооружённой охраны». Спустя около полу часа все принявшие приглашение гости собрались, стало еще многолюднее. Но даже сквозь многочисленное количество голов огромное розовое перо, возможно, даже болше самой владелицы, маячило слишком часто. Мимзи вновь материализовалась рядом, на этот раз ведя под руку молодого человека, который казалось оказался на балу впервые. — А вот и наши герои! Не прячьтесь! Аластор, Барбара, вы просто обязаны познакомиться! Это Луи, Луи Дуа — младший, гордость академии и, не побоюсь сказать, самая завидная партия в городе! Только что вернулся к отцу погостить. Луи Дуа-младший был полной противоположностью Аластору, ну или как показалось писательнице. Светловолосый, с голубыми, как летнее небо над заливом, глазами, загорелый и широко улыбающийся в своей простой, но элегантной полумаске. Его мундир офицера легиона сидел на нем безупречно, подчеркивая спортивное, здоровое телосложение. — Месье Аластор, мадам, — его голос был звонким, искренним, лишенным привычной для этих залов придыхательной томности. — Для меня большая честь. Я вырос на ваших передачах, месье. И читал… то есть, слышал о ваших рассказах, мадам. Они производят неизгладимое впечатление. Его восхищение было настолько чистосердечным и наивным, что даже Барбара на мгновение растерялась. Аластор же лишь слегка склонил голову. — Лестно слышать, лейтенант. Добро пожаловать домой. Надеюсь, Новый Орлеан не покажется вам слишком сонным после мест вашей службы. — О, с вами здесь, сэр, скучно не будет! — воскликнул Луи и, не в силах сдержаться, обратился к Барбаре: — Мадам, я должен признаться, ваш образ сегодня… он завораживает. Как бабочка, но… из самой красивой и редкой коллекции. Мимзи захлопала в ладоши. —Видите? Я же говорила! Луи, ты просто обязан пригласить Барбару на танец! Посмотри, вальс как раз начинается. Аластор, ты не против, да? Тебе бы лучше отдохнуть, а молодежь пусть развлечется. Все взгляды обратились на Аластора. Он стоял, неподвижно опираясь на трость, его серебряный череп был обращен к Барбаре. Казалось, замерла не только их группа, но и время вокруг. Затем он сделал легкий, почти невидимый жест свободной рукой. — Но конечно. Я не настолько эгоистичен, чтобы лишать городскую молодежь такого зрелища. — Его голос был сладким, как сироп, но под маской Барбара уловила едва заметную искру — не ревности, а скорее холодного, экспериментального интереса. Посмотрим, — словно говорил этот взгляд. Посмотрим. Луи, сияя, протянул руку. Барбара, после едва заметной паузы, положила свои пальцы ему на ладонь. Она чувствовала, как взгляд Аластора провожает их до самой танцевальной площадки, тяжелый и неотступный, как физическое прикосновение. Пока они скользили в вальсе, Луи не умолкал. Он осыпал ее комплиментами, говорил о книгах, которые якобы читал (путая авторов и сюжеты), восхищался ее «загадочной аурой». Он был как щенок — восторженный, невинный и совершенно не замечающий, как каждое его прикосновение к ее спине, каждый более сильный, чем нужно, поворот отзывается глухой болью в старых ушибах. Барбара отвечала односложно, ее маска оставалась непроницаемой, а взгляд то и дело находил в толпе темную, неподвижную точку — Аластора. Того, в свою очередь, быстро окружили. Не фанатки в прямом смысле, но дамы из высшего света, которым не хватало его внимания на радио и которых манила его новая, уязвимая и оттого еще более пикантная загадочность. Они щебетали вокруг, как птицы вокруг скалы, стараясь уловить его взгляд, вызвать хоть тень знаменитой улыбки. Он вежливо кивал, отшучивался своим бархатным, теперь немного отстраненным голосом, но его внимание было целиком приковано к паре на паркете. Танец приближался к финалу. Музыка набирала силу. Луи, увлеченный, решил блеснуть. На последних аккордах он крепче обхватил Барбару за талию и, с силой, на которую она не была готова, запрокинул ее назад в эффектном, почти акробатическом поддержанном наклоне. Боль. Острая, белая, разрывающая. Взорвалась в ее лопатке, где был синяк, и пронзила запястье, сдавленное в его руке, как раскаленный гвоздь. Воздух вырвался из ее легких тихим, шипящим звуком. Ее тело на миго одеревенело, предательски выдав агонию. И в этот миг, поверх плеча сияющего Луи, через весь зал, полный света, музыки и аплодисментов, ее взгляд встретился с его. С двумя узкими прорезями в серебряном черепе. Взгляд был абсолютно неподвижным, но в нем читалось все: и понимание, и холодная констатация ее боли, и безмолвный приказ держаться. Этот взгляд был как удар льда, который на секунду приглушил жгучий огонь в ее спине. Он видел. Только он. Публика, восхищенная эффектным финалом, зааплодировала. Луи, сияя от восторга и гордости, мягко поднял ее. Он не заметил ни кратковременного оцепенения, ни смертельной бледности под ее маской, скрытой кружевом. — Мадам, это было потрясающе! — прошептал он, провожая ее обратно к Аластору, чье окружение тут же рассеялось, почуяв ледяную ауру, внезапно исходящую от него. Луи, счастливый и раскрасневшийся, что-то еще говорил, благодарил, но слова его доносились до Барбары как сквозь вату. Весь ее мир сузился до жгучей боли в спине и до неподвижной, темной фигуры, ожидавшей ее. Когда, наконец, молодой Дуа, получив от Аластора кивок, более похожий на отказ, ретировался, они остались одни в небольшом круге пустоты, которую инстинктивно соблюдала толпа. Аластор не протянул ей руку. Он лишь слегка наклонился, и его голос, тихий и ровный, порезал воздух между ними: — Кажется, ты оставила там свой позвоночник. Барбара, чуть дыша, глотая волну тошноты от боли, медленно подняла на него взгляд. Ее голос был тонким, как лезвие, и таким же холодным: — И руку. Уголок его губ под маской дрогнул. Это была не улыбка. Это было что-то другое. — Ну что ж, — сказал он, предлагая ей опереться на его руку с тростью, — пойдем собирать твои разбросанные части. Пока их не затоптали. Пока Барбара, превозмогая волну тошнотворной боли, опиралась на руку Аластора, а они медленно, но с ледяным достоинством удалялись от эпицентра внимания, к сияющему и раскрасневшемуся Луи Дуа подошел мужчина его же лет, но с совершенно иной энергетикой. Это был Леон Видаль, детектив отдела убийств, старый приятель Луи по колледжу и редкий гость на подобных мероприятиях. Его костюм сидел безупречно, но выглядел на нем как униформа, а простая черная полумаска не могла скрыть привычного, оценивающего взгляда, который скользил по залу, раскладывая всех по полочкам: мотив, возможность, угроза. — Ну что, Казанова? — Леон хлопнул Луи по плечу, но его глаза были прикованы к удаляющимся темным силуэтам. — Говорят, ты только что совершил подвиг, станцевав с самой мрачной жемчужиной вечера. Заметил что-нибудь... странное? Луи отмахнулся, все еще находясь под впечатлением. —Странное? Леон, да ты рехнулся! Она божественна! Такая загадочная, такая... хрупкая. И ты чувствуешь, как в ней скрывается целая вселенная. Не то что эти курицы вокруг. Леон прищурился, наблюдая, как Аластор чуть придерживает Барбару за локоть, помогая ей обойти группу гостей, — жест почти невидимый, но полный чуткого контроля. —Хрупкая, говоришь? Интересно. А ее муж не показался тебе... чрезмерно внимательным? Или, скажем, чрезмерно бледным? — О, Аластор! Легенда! — Луи с энтузиазмом хлопнул себя по лбу. — Я и не подумал поблагодарить его как следует за то, что он отпустил ее танцевать! Настоящий джентльмен. Хотя, знаешь... — он понизил голос, наклонившись к другу с видом заговорщика, — между нами... не староват ли он для нее? Немного? Она же должна сиять в обществе, а не ходить рядом, как тень... Леон аж поперхнулся от такого заявления и посмотрел на приятеля с плохо скрываемым раздражением и тревогой. —Дуа, у тебя, прости, крыша поехала. Ему, насколько я знаю, еще и тридцати пяти нет. Он просто выглядит на все пятьдесят после своего «гриппа». И вообще, хоть о приличиях думай. Она его жена. Твои томные вздохи могут испортить репутацию и ей, и тебе. Твой отец явно будет не в восторге. Ну и если, конечно, ее репутацию еще можно испортить, — он бросил еще один взгляд в сторону зимнего сада, куда скрылась пара. — А еще лучше — держись от этой пары подальше. — Да ладно тебе! — Луи фыркнул. — Романтичная женщина, знаменитый муж... — Он уже смотрел на тебя так, — Леон перебил его, его голос стал тихим и плоским, как лезвие, — словно, еще шаг — и он скрутит твой позвоночник в бантик. А она, — детектив кивнул в сторону сада, — будет только рада наблюдать. В этом вся их «романтика». Ты для них — либо дичь, либо помеха. И я не уверен, что разница велика. Луи на секунду замер, но потом махнул рукой, отказываясь верить в такие мрачные пророчества на своем празднике жизни. —Эй! Ну! Не порть настроение! Это всего лишь бал. А она... она просто загадка, которую хочется разгадать. — Некоторые загадки, — произнес Леон, уже отворачиваясь и снимая с подноса бокал, — разгадывают, только уже будучи в морге. Танцуй лучше с дочкой судьи Клемонса. У нее скучновато, зато позвоночник останется на месте. А тем временем Аластор и Барбара пересекли границу бального зала и скользнули в полумрак зимнего сада. Здесь было тихо, прохладно и пустынно. Лишь редкие фонарики в виде светлячков освещали заросли папоротников, пальм и темные зеркала прудов, в которых плавали призрачные белые лилии. Воздух пахл влажной землей, цветами и тишиной. Они не видели детектива. Они не знали о его существовании. Но тень, которую он почувствовал, тянулась за ними и сюда, становясь частью прохладного сумрака между пальмовых листьев. Прохладная каменная кромка фонтана стала для Барбары спасением. Она села, с трудом подавив стон, и откинула голову назад, глядя сквозь стеклянный купол на черное, звездное небо. Звуки бала доносились сюда приглушенным, далеким гулом, словно из другого измерения. Аластор стоял перед ней, отбрасывая длинную, искаженную тень. Не говоря ни слова, он взял ее руку. Его пальцы, все в тех же тонких кожаных перчатках, нашли пуговицу у ее запястья. Щелчок. Он стянул длинную перчатку, обнажив кожу до локтя и плотный, неэластичный бинт под ним. Он провел большим пальцем по повязке, проверяя, не просочилась ли влага, не съехала ли она. Прикосновение было безжалостно профессиональным. — Не сдвинулась, — констатировал он тихо. — А лопатка? — Защемило. Как будто нож воткнули и оставили, — прошептала она, не открывая глаз. Он перешел за ее спину. Его руки легли на ее плечи, скользнули к основанию шеи, нащупывая напряженные мышцы через тонкий шелк платья. Он нажал большими пальцами с обеих сторон позвоночника, чуть ниже того места, где прятался синяк. — Здесь? Резкий вдох был ей ответом. Его пальцы замерли, затем начали медленно, с неожиданной для его собственного состояния силой, разминать затвердевший узел. Боль была острой, почти невыносимой, но за ней последовало глубинное, желанное облегчение. Она издала тихий, сдавленный звук, больше похожий на стон усталости, чем на что-либо еще. Именно в этот момент их уединение было грубо нарушено. — Опа-опа! Кажется, мы не вовремя, ребята! В арку, ведущую из сада, ввалились трое мужчин. Все в дорогих, но слегка помятых смокингах, с раскрасневшимися лицами и блеском в глазах от хорошего виски и вседозволенности. Лидером, судя по всему, был высокий брюнет с усами — Роберт Леру, наследник судоходной компании и известный гуляка. — Аластор, старина! А мы тебя по всему балу искали! — Леру широко улыбнулся, его взгляд скользнул по Барбаре, сидящей с закрытыми глазами и слегка растрепанной прической, и по рукам Аластора на ее плечах. В его глазах мелькнуло понимание, но это его нисколько не смутило, а лишь раззадорило. — Простите, мадам, что прерываем такой... интимный сеанс. Аластор не убрал рук. Он лишь медленно повернул голову, и даже в полумраке было видно, как его поза из расслабленно-сосредоточенной превратилась в готовую к броску. Но голос его остался бархатным и ровным. — Роберт. Гарольд. Чарльз. Вы, как всегда, находитесь там, где вас меньше всего ждешь. — Именно! — подхватил второй, коренастый мужчина (Гарольд). — Мы как раз планируем одну вылазку. На охоту. Через пару недель, как только сезон откроется по-настоящему. В заповедные угодья старого Морриса. Олени там — чистая поэзия! Третий, Чарльз, с хищной ухмылкой добавил: —Да, поэзия в виде отстрела на двадцать процентов сверх квоты. Но кто будет считать, верно? Нужны настоящие мужчины, которые ценят азарт и не боятся немного... пошуметь там, где тихо. Ты с нами, Аластор? Брось свою радио-негу и книги! Настоящая кровь, настоящий адреналин! Они говорили громко, пахнули алкоголем, дорогим табаком и дикой, глупой удалью. Их приглашение было грубым, чисто мужским, лишенным каких-либо двойных смыслов — кроме, разумеется, браконьерства. Они хотели нарушить правила, почувствовать себя хозяевами ночи и леса, и им нужна была компания такой же, как они, «знаковой» фигуры. Аластор смотрел на них, его лицо в тени было нечитаемым. Руки с плеч Барбары он все же убрал, медленно, как бы нехотя. — Лестное предложение, джентльмены, — сказал он, и в его голосе зазвучала привычная светская легкость, под которой лишь она могла уловить ледяную струйку. — Но, как видите, я сейчас несколько... обременен домашним хозяйством. И состоянием здоровья. — Пустяки! — отмахнулся Леру. — К тому времени ты оклемаешься! Или... — он снова хихикнул, глядя на Барбару, — мадам отпустит тебя на одну ночь поиграть в дикаря? Хотя должен признаться... Моя беременная Элиза меня чуть сюда отпустила! Ах, эти женщины... Без них мир не был таким прекрасным, — он сделал ещё один глоток шампанского. Барбара наконец открыла глаза. Она медленно надела перчатку, ее движения были точными и полными холодного достоинства. Она не смотрела на мужчин. Она смотрела на водную гладь фонтана. — Какая прекрасная новость... Ваша супруга должно быть бесконечно рада. — Вы не представляете, мадам, что творится у нас дома! Вся эта суета... Боги... — он сбавил громкость в голосе. — По секрету вам скажу. Если будет мальчик, назовём его Винсентом. В честь моего деда! — Сильное имя, — согласилась Барбара, сбрасывыя мелкие камушки в тёмную воду. — А если будет девочка? — Пусть жена решает. Я об этом даже не думал. Знаете оно как, мысли ведь материалы! Так что я жду наследника! Хах! — он поднял бокал, чтобы чокнутся с друзьями. Те так же посмеялись, стукнули бокалы, они выпили. —Ну, ты подумай, Аластор! — сказал он, причмокивая. — Мы зайдем к тебе на радио, напомним! Не отлынивай! И с громким, ничего не значащим смехом и похлопываниями друг друга по спинам, троица удалилась, оставив в саду снова тишину, теперь отягощенную их нелепым вторжением. Аластор вздохнул — долгим, усталым выдохом. —Пострелять оленей. Какой возвышенный досуг. Барбара поднялась с фонтана, всё ещё осторожно расправляя плечи. —Они, кажется, собираются сделать это незаконно. —О, без сомнения. В этом весь их шик. Нарушать мелкие правила, чтобы чувствовать себя большими людьми. —Будешь с ними? Он посмотрел на нее, и в его взгляде промелькнула тень. —Возможно. Ночная охота... — он произнес эти слова с легким, значимым ударением, — имеет свою прелесть. Она кивнула, рассеяно покрутила кольцо на левой руке и подняла на него взгляд. Он стоят так же неподвижно, внимательно рассматривая ее, а точнее, изменение в ее поведении. — Я вижу в твоем взгляде вопрос. Не понимаю, почему не спросишь? — Он давоно абсурдный. — Называть сына в честь деда — абсурд. Ещё и таким именем, что скрипит на зубах. — А если... у нас… — не успев закончить предложении, ее перебил его холодный тон. — Нет. — Случайность. — Милая, в нашем случае не бывает случайностей. Они могут быть слишком опасны. Вернуться в бальный зал было все равно что нырнуть в теплую, шумную и душную воду после прохладной тишины сада. Яркий свет, смех, музыка — всё это било по чувствам, и без того обостренным болью и тревогой. — Подожди здесь, — сказал Аластор, его голос прозвучал прямо у ее уха, чтобы перекрыть гул. — Я принесу чего-то покрепче шампанского, которое сегодня ужасно на вкус. Он мягко подтолкнул ее к высокой колонне, дававшей относительную тень и опору. — Никуда не уходи. Она кивнула, прислонившись к прохладному мрамору, стараясь не думать о ноющей лопатке. Она наблюдала, как его темная фигура, опираясь на трость, растворяется в толпе, направляясь к хозяину вечера. Одиночество, даже временное, в этой толпе было уязвимостью, и она это чувствовала кожей. Именно тогда в нее врезались. Не толкнули случайно — а именно врезались, с силой, которая заставила ее отшатнуться и вскрикнуть, больно ударившись плечом о колонну. Перед ней оказался мужчина. Не молодой повеса вроде Луи Дуа и не пьяный гуляка вроде тех троих. Этот мужчина был в строгом, темно-сером костюме, безупречном и неброском. Его лицо было невыразительным, маска — белая, перекрывающая почти все лицо. Но от него исходила волна такого леденящего, целенаправленного внимания, что у Барбары перехватило дыхание. Она видела его раньше. Не раз. На периферии, на других светских мероприятиях, в театре — всегда на общем фоне, неприметная деталь. Но сейчас он был центром всего ее мира, и этот центр был черной дырой. — Мисс Тёрнер, тысяча извинений, — произнес он. Голос у него был ровный, без интонаций, как у диктора, зачитывающего сводку погоды. Он не улыбался, не было раскаяния. Барбара не ответила. Она просто смотрела на него, чувствуя, как холод ползет от копчика вверх по позвоночнику, замещая боль от ушиба. Он назвал её по девичьей фамилии. Она уже несколько лет её не слышала. Только от мужа в самые редкие интимные моменты, и то лишь в шутку, как ласковый реликт прошлого. — Рад видеть вас на ногах, — продолжил он, и в этих обыденных словах прозвучало что-то невыразимо чуждое. — Почему же одна? Такое... сокровище не стоит оставлять без присмотра. — Мой муж... сейчас вернется, — выдавила она, заставляя свой голос звучать ровно. — Ну конечно, — мужчина медленно кивнул, его взгляд скользнул туда, где скрылся Аластор, а затем вернулся к ней. Он изучал ее, как эксперт изучает драгоценность под лупой, оценивая вес, чистоту, уязвимость. — Как же иначе? Будь у меня такая жена, я бы не отходил от нее ни на шаг. Даже дома. Особенно дома. Звучало двусмысленно. С одной стороны, ужасно пошло, с другой… Барбара почувствовала, как сердце начинает биться где-то в горле, глухо и часто. —Мы... знакомы? — О, да, — он произнес это легко, но в его глазах, видимых сквозь прорези маски, не было ни тепла, ни узнавания. Только плоское, безэмоциональное знание. — Вы часто бываете на виду. Для внимательного наблюдателя. Но знаете, я пришел совершенно не за этим. Вот какая интересная закономерность в жизни. Я недавно похоронил брата. Он был настоящим сокровищем для нашей семьи. Разговор принял сюрреалистический, кошмарный оборот. Она не понимала, куда он клонит, но каждое его слово ложилось на душу ледяной тяжестью. — Я не понимаю, о чем вы, — сказала она, и ее голос наконец дрогнул. — Но мне жаль вашей потери. — Потеря... — он повторил слово, растягивая его, как будто пробуя на вкус. — Интересное слово. Я считаю, что сокровище невозможно потерять. Оно либо у тебя есть, либо его нет. Оно может быть только... взято. Кем-то другим. Он сделал маленький шаг вперед, сокращая и без того маленькую дистанцию между ними. Она почувствовала запах — не духов, не алкоголя, а чего-то чистого, медицинского, как в кабинете зубного врача. — И тогда, — продолжил он тише, почти ласково, но от этой ласковости кровь стыла в жилах, — тот, кто берет чужое сокровище, должен быть готов платить. Так сказать... отдать свое собственное в уплату долга. Чтобы баланс был восстановлен. Это справедливо, не правда ли, мисс Тёрнер? В его словах не было прямых угроз. Не было упоминаний имен, мест, действий. Но смысл висел в воздухе, прозрачный и смертоносный, как лезвие бритвы. Он говорил о ней. Она была «сокровищем» Аластора. И этот человек собирался ее взять. Чтобы свести счеты. Чтобы Аластор заплатил своим сокровищем за то, что взял чужое — вероятно, жизнь его брата. Он не ожидал, что она что-то ответит. Его миссия была выполнена — посеять семя ужаса, которое должно было прорасти и достичь ушей ее мужа. Он слегка склонил голову в подобии поклона. — Приятного вечера, мадам. И... будьте осторожнее. В городе стало так небезопасно в последнее время. Особенно для одиноких дам с таким... ярким даром. И прежде чем она успела найти слова, он растворился в толпе так же бесшумно, как и появился, оставив ее одну у колонны, дрожащую от холодного ужаса, который был куда страшнее любой физической боли. Когда Аластор вернулся с двумя бокалами, он сразу все увидел. Не по ее позе — она стояла так же прямо, как и прежде. Не по выражению лица — маска скрывала все. Он увидел это по взгляду. Ее глаза, такие остекленевшие и далекие, встретились с его, и в них читалась не просто тревога, а чистый, немой ужас, который она не испытывала даже в ту ночь с пистолетом у виска. Он быстро поставил бокалы на ближайший столик и снова оказался рядом, его рука легла ей на локоть — не для поддержки, а чтобы установить контакт, вернуть ее в реальность. — Что случилось? — его вопрос был тихим и резким, как щелчок взведенного курка. Барбара открыла рот, но голос не слушался. Она лишь едва слышно прошептала, глядя в то место, где исчез незнакомец: —Он... знает. — Кто? — его голос упал до едва слышного шепота, но в нем зазвенела сталь, готовая вырваться наружу. Его пальцы сжали ее локоть чуть сильнее, уже не для поддержки, а чтобы якорем удержать ее в моменте, не дать уйти в шок. Барбара заморгала, пытаясь собрать мысли, разбегающиеся от паники. Она смотрела не на него, а в пространство за его плечом, как будто вглядываясь в свою память. —Ал... Я вспомнила, где видела его. На нашем крыльце. Не раз. В униформе... почтальона. — слова вырывались прерывисто, с трудом. — Когда ты задерживался... я подходила к окну. Он стоял у калитки, с пачкой писем... и смотрел. Я думала, просто любопытный... или новичок, который не может найти нужный дом. Потом... в бакалейной лавке на углу. Он разгружал ящики. Я проходила мимо... Он просто... остановился и смотрел. Я не придала значения... Фон. Он был просто частью фона. Он не стал спрашивать больше. Не стал требовать деталей здесь, на виду у всех, где каждый второй наблюдал за ними украдкой. Он просто взял ее за руку — крепко, властно, почти больно — и повел через зал, не обращая внимания на удивленные взгляды и приоткрытые рты. Его движение было стремительным и целеустремленным, трость почти не касалась паркета. Барбара едва поспевала, спотыкаясь о подол платья, боль в лопатке и запястье вспыхнула с новой силой, но сейчас это не имело значения. Он вел ее не к выходу — это было бы слишком очевидно. Он провел ее через боковую дверь в коридор, ведущий к служебным помещениям, и втолкнул в маленькую, темную комнату для хранения верхней одежды и пустых цветочных горшков. Запах пыли, лаванды и влажной штукатурки ударил в нос. Дверь захлопнулась, отрезав звуки бала. В тесном пространстве, освещенном лишь узкой полоской света из-под двери, он развернул ее к себе. — С самого начала. Ее дыхание срывалось. Она заговорила, запинаясь, голос был сдавленным и чужим. —Он врезался в меня... Нарочно. Сказал... что похоронил брата. Что сокровище нельзя потерять, его можно только взять. И тот, кто берет чужое... должен отдать свое. Он смотрел на меня, Ал. Он смотрел как... — она замолчала, не в силах подобрать слова. — Почтальон, — повторил Аластор, его мозг работал с холодной, беспощадной скоростью, отбрасывая боль и слабость. Он снял маску-череп, бросил ее на груду старых покрывал. Его лицо в полумраке казалось высеченным из мрамора. — Ты уверена? — Да. Он всегда... задерживался у дома. Смотрел на окна. Я думала, он просто странный. Или что ему нравится, как я выгляжу из окна... — в ее голосе прозвучала истеричная нотка, которую она тут же подавила. — Опиши его, — приказал он, его голос стал тихим, плоским и смертельноопасным. — Каждую деталь. Сейчас. — Выше меня на полголовы... Широкий в плечах, но не грузный. Стройный. Движения... экономные. Как у солдата. Или у того... — она запнулась, не решаясь произнести «у тебя». — Сейчас он в темно-сером, почти черном костюме. И маска... простая, черная, как у Призрака Оперы, только без украшений. Голос... ровный. Без интонаций. Короткостриженый. Карие глаза… Я не знаю… Он кивнул, коротко и резко. Его глаза метались в темноте, выстраивая связи, вычисляя. Брат. Это было ключевое слово. Значит, месть. Личная, направленная. Не случайная жертва в его «санитарных рейдах», а целенаправленный удар. И удар этот нацелен не на него напрямую — глупо было бы ожидать, что его так легко взять. Удар нацелен на нее. На самое уязвимое место. Он схватил ее за плечи, заставив встретиться взглядом. —Теперь слушай меня очень внимательно. Ты никуда. Никуда одна не ходишь. Поняла? Ни в магазин, ни в библиотеку, ни даже в сад. Из дома — только со мной или в кэбе, который я вызову лично, с проверенным кучером. Окна на ночь закрываются на все замки. Дверь — на цепь и засов, даже когда я дома. Он говорил тихо, но каждое слово падало, как камень, не оставляя пространства для возражений. — Если увидишь его снова — где угодно, даже на другом конце улицы — ты сразу же идешь в ближайшее людное место и звонишь мне. Не пытайся убежать куда-то одна. Не пытайся спрятаться. Людное место и телефон. Поняла? Барбара кивнула, ее глаза были огромными в полумраке. —Ал... он сказал... «особенно дома». Он знает, где мы живем. — Конечно, знает, — его губы исказила беззвучная усмешка, в которой не было ни капли веселья. — Он же наш верный почтальон. Но теперь правила игры изменились. Он совершил ошибку. Он показал свое лицо. Вернее, позволил его запомнить. Он отпустил ее, потянулся к своей маске, но не надел ее. — Наш вечер закончен, — объявил он. — Но уходить мы будем не как испуганные кролики. Мы уйдем, как хозяева, которым надоела вечеринка. Ты выпрямишь спину, ты будешь улыбаться той своей ледяной улыбкой, и ты пойдешь рядом со мной, как будто тебе сообщили самую остроумную шутку в мире. Он, возможно, еще наблюдает. Пусть видит, что его стрела не достигла цели. Что она только разозлила зверя. Он снова надел маску, превратившись в непроницаемый серебряный лик. —Готовься. Мы идем прощаться с Дуа. Коротко и вежливо. А потом — домой. У нас теперь много... домашних дел. Он открыл дверь, и шум бала снова ворвался в комнату. Барбара сделала глубокий вдох, выпрямилась, заставляя боль отступить на задний план. Она натянула перчатку, поправила прическу. Когда она вышла за ним в освещенный коридор, на ее лице уже была та самая, отстраненная и уверенная маска, за которой можно было спрятать любой ужас. Они вернулись в зал, и на этот раз она шла так близко к нему, что почти касалась его плеча, а его рука с тростью лежала на ее спине — не для поддержки, а как знак владения, защиты и предупреждения для любого, кто посмеет приблизиться.