The world we knew

Барбара уснула в кресле, со сборником стихотворений Оскара Уайльда на коленях. Сегодняшняя ночь ничем не отличалась от всех остальных. Ключ шаркнул по замку несколько раз, словно в него не попали с первого раза. Дверь распахнулась с таким треском, что Барбара тут же подскочила, роняя книгу, и метнулась в коридор. Он стоял на пороге, бледный как полотно, прижимал руку к боку, и сквозь пальцы сочилась темная, почти черная в тусклом свете кровь. Его глаза, дикие и остекленевшие, метались по крыльцу и улице снаружи, затем он наконец-то повернулся и увидел её. — Стой... Не подходи! — его голос был хриплым, сдавленным. И в нем звучало нечто новое, незнакомое — не ярость, а настоящий, животный страх. Но не за себя. За неё. Она не послушалась. Сердце ее не сжалось от ужаса, а, кажется, остановилось, а потом забилось с бешеной силой, заглушая все остальные звуки. Она успела подхватить его прежде, чем тот запнулся. Она сама чуть не рухнула, перенимая его вес на себя. Теплая, липкая кровь мгновенно пропитала ее шелковую майку на брительках и халат, надетый поверх, но она лишь плотнее прижала его к себе, затащила в прихожую и с грохотом захлопнула дверь, повернув на все замки. — Иди... — простонал он, пытаясь вырваться, но его ноги подкашивались. —Молчи, — отрезала она, и в ее голосе прозвучала сталь, которую он когда-то в ней воспитал. Она потащила его в ванную, оставляя за собой на паркете алый, прерывистый след. Он тяжело рухнул на кафельный пол, прислонившись к стене. Барбара, не теряя ни секунды, стащила с него пиджак, потом схватила ножницы и с хрустом разрезала его рубашку. Под тканью зияла сквозная рана на боку. Кровь текла упрямо, густо. Она принялась обрабатывать рану, руки ее не дрожали. Антисептик, марля, давящая повязка — движения были резкими, точными, выученными по медицинским справочникам, которые она когда-то изучала для достоверности в своих рассказах. — Что случилось? — спросила она, не отрываясь от работы, лишь изредка кидая на него быстрее взгляды. Ее голос был низким и ровным. — Я... шел через переулок, — он выдохнул, закинув голову на стену и закрыв глаза. — Когда они напали. Двое. Один, был поменьше, он уже мертв. А второй... Здоровый, еще и проворливый... И нож у него грязный был. Чувствую... заразу... — он попытался усмехнуться, но получился лишь болезненный оскал. Он не договорил. Внизу, на первом этаже, послышались шаги. Тяжелые, неспешные. Не его шаги. Чужое присутствие в их доме, в их крепости, было осязаемо, как удар ножа. Барбара замерла, встретившись с ним взглядом. В его глазах читался приказ, мольба, отчаяние. Она опустила бинты и стеклянную бутылочку на пол, стараясь не издать звука. — Милая, не надо... — он схватил её за запястье, и его пальцы, липкие от крови, сжались с такой силой, что кости хрустнули. — Сиди тут. Запрись. Но она уже не слушала. Медленно, с ледяным спокойствием, Барбара высвободила свою руку из его хватки. Ее глаза были пусты, как у хищницы, вышедшей на охоту. Она встала, подошла к раковине и сполоснула руки, смывая с них его кровь. Затем ее взгляд упал на набор бритвенных лезвий Аластора, аккуратно разложенных на полочке. Она взяла одно. Тонкое, острое, смертоносное. Она не была сильной. Но она была тихой. И знала каждый скрип половиц в этом доме. — Я сказал, сиди! — его шепот был полон ярости и страха. Барбара повернулась к нему. На ее лице не было ни страха, ни гнева. Лишь та самая, знакомая ему ледяная решимость. — Тихо, — ее голос был тише шепота. И, не сказав больше ни слова, она вышла из ванной, бесшумно прикрыв за собой дверь. Аластор остался один, прижав руку к незаконченной повязке, и слушал, как ее босые шаги затихают в глубине дома. Он впервые за долгие годы почувствовал не контроль, а нечто иное — всепоглощающий, парализующий ужас за того, кого он любил. И гордость. Безумную, жгучую гордость. Внизу воцарилась тишина. Та самая, звенящая, многообещающая тишина, которую он научился в ней бояться и обожать. В гостиной стоял мужик, он явно был выше Аластора, на лице не аккуратная щетина, потрепанный наряд из простой рубашки и штанов. В руке, в слабом свете от на полной лампы, блестел пистолет, возможно, он влез через открытое окно на кухне. Барбара вышла из тени, медленно спускаясь по лестнице, бритва была спрятана в кармане. —Как хорошо, что вы здесь... — ее голос дрожал, но не от страха, а от адреналина, выдавая идеальную имитацию испуганной женщины. Громила тут же ухватился за пистолет двумя руками и направил ствол на неё. Она рефлекторно, медленно подняла трясущиеся руки вверх в жесте капитуляции. — Вы поможете мне?... О-о-он спит, в спальне, наверху.. Пожалуйста.. — она оказалась на первом этаже, в нос ударил противный запах пота, ночного ветра и дешёвых сигарет. Мужчина оглядел с ног до головы испуганную женщина, задержавая взгляд на неё быстро поднимающейся и опускающейся груди. И это, казалось, сработало. Он почувствовал себя защитником. —Щас, краля, разберёмся. Мужчина прошёл вперед, оставляя её за спиной. Его внимание было приковано к тенями на втором этаже. Она двинулась за ним, просчитывая идеальный момент. Они оказались на втором этаже, мужчина слишком внимательно приглядывался к следу из капель крови. Опасно. Она поняла, что нельзя пускать его дальше, рука достала из кармана бритву, и когда она уже собиралась всадить ему в артерию лезвие, он перехватил её руку. Это было слишком быстро, слишком профессионально. Заламывая её, он впечатал женщину в стену, приставив к виску пистолет, бритва упала на пол. Его дыхание было горячим и вонючим. —Что, сучка, попалась? Думаешь, я совсем придурок? Где он? И только попробуй рыпаться. Боль в вывернутой руке была острой и тошнотворной, но хуже было унижение от провала. Она видела его торжество. — Хорошо, я покажу, — прошептала она, глядя куда-то в пространство за его спиной. —Без фокусов. Иначе размажу твои мозги по стенке. Прогремел выстрел. Глухой, оглушительный, вобравший в себя все звуки мира. В ушах зазвенело. На ее лицо, волосы, спину и руки брызнуло что-то теплое и липкое. Её кровь? Но боли не было. Только шоковая волна и звон. Мужчина позади нее замер, его торжествующая гримаса сменилась пустым удивление, его хватка ослабла, у ее головы прозвинел ещё один выстрел, она вскрикнула, закрывая голову руками. Затем мужчина медленно, как подкошенное дерево, рухнул на пол, его тело, от собственного веса, покатилось вниз по ступелям. Аластор стоял, держась одной рукой за косяк, его лицо было пепельно-серым, но в другой руке он сжимал револьвер. Дымок тонкой струйкой поднимался из дула. Его взгляд, лихорадочный и остекленевший, метнулся с тела на полу на Барбару, выискивая на ее белой ночнушке новые пятна алого. — Ты... Ты ранена?.. — его голос был хриплым шепотом, поломанным болью и страхом, который она слышала впервые. Барбара медленно опустила взгляд на себя. Вся одежда была в крови, но это была не неё. Дрожащей рукой она провела по виску. Там была лишь липкая влага от мозгов и крови незнакомца. Она покачала головой, не в силах издать ни звука. Ее колени подкосились, и она сползла по стене на пол, прямо рядом с телом. Дрожь, которую она сдерживала силой воли, наконец вырвалась наружу, сотрясая все ее тело. Аластор, превозмогая адскую боль в боку, сделал несколько неуверенных шагов и рухнул перед ней на колени. Он уронил револьвер, и его руки, все еще липкие, схватили ее за лицо. — Ты цела? — он тряс ее, его глаза безумно блестели. — Говори! Ты цела? — Цела, — наконец выдавила она, и это было похоже на стон. — Я цела. Он притянул ее к себе, грубо, почти жестоко, прижимая ее голову к своему плечу. Он дрожал не меньше ее. Его пальцы впивались в ее волосы. — Никогда... — он хрипел ей в ухо, — ...никогда больше не выходи одна. Слышишь? Никогда. В его голосе не было приказа. Была мольба. И в этой мольбе Барбара поняла нечто более важное, поняла, что он может пережить собственную смерть. Но ее — нет. Сознание медленно возвращалось к ней, когда она почувствовала как по её коленям течёт тепло. — Ал... — она отстранилась, осматривая его рану и бледное лицо. — Ты кровью истеккешь... Тебя надо перевязать. Ее голос сорвался, сдавленный ужасом, который прорвался сквозь ледяной барьер шока. Внезапно ее накрыло — не запах крови, не вид тела на полу, а единственная, пронзительная мысль: он может умереть. Адреналин, паника, животный страх — все, что она подавляла в себе, ведя свою тихую охоту, обрушилось на нее лавиной. Она оттолкнулась от его груди, и запястье, которое он ей чуть не сломал, отозвалось острой болью. Но сейчас она ее не чувствовала. Все ее существо было сосредоточено на нем, на его пепельной коже, на темном, растекающемся пятне на его боку. — Аластор, мерзавец, почему молчишь? — она вцепилась в его плечи, тряся его, ее голос звенел от непролитых слез и чистой, нефильтрованной ярости. — Говори! Скажи хоть что-нибудь! Он медленно поднял на нее взгляд. Его знаменитая улыбка, ослепительная и выверенная, исчезла без следа. Осталось лишь изможденное, почти детское отсутствие всякой маски. Он смотрел на нее, словно видел впервые. — Он... приставил к тебе пистолет, — прошептал Аластор, и его голос был чужим, разбитым. — К твоей голове. Он говорил не о своей ране, не о боли, не о том, что только что убил человека. Его мозг, затуманенный кровопотерей и шоком, застрял на одной-единственной картинке: ствол у ее виска. Барбара застыла, ее гнев сменился леденящим душу пониманием. Его молчание, его бледность — это была не только физическая слабость. Это был ужас. Ее ужас, который он прочувствовал как свой собственный. — Да пошел ты! — выдохнула она, и в ее голосе слышались слезы, которых не было на глазах. Она сорвала с себя окровавленный халат, не обращая внимания на холод, и прижала чистый лоскут ткани к его ране, нажимая изо всех сил. — Мне плевать на этот пистолет! Ты истекаешь кровью, дурак! Я сейчас... я сейчас тебя убью сама, если ты умрешь! Он вздрогнул от боли, но его рука поднялась и дрожащей ладонью легла поверх ее руки, сжимавшей окровавленную ткань. Слезы, которых не было в момент опасности, теперь текли по ее лицу, смешиваясь с чужой кровью. — Говори со мной! Не смей закрывать глаза! Слышишь? Не смей! Она снова схватила его за лицо, заставляя его смотреть на себя. Ее пальцы оставляли красные следы на его щеках. — Ты должен... ты должен сказать мне, что делать! — ее рыдания разрывали тишину. — Я не знаю! Я не знаю, что делать! Ты всегда все знаешь! Скажи! Это был крик не жены к мужу, а ученицы к учителю, солдата к командиру. В своем хаосе она инстинктивно искала его порядок, его контроль, который она так ненавидела и так ценила. — Барбара... раскричалась, прямо как моя матушка... Она вскочила на ноги, поскальзываясь на крови босыми ногами, девушка упала на четвереньки, колени оказались перепачканы. Упираясь больным запястье в пол, она поднялась обратно. На полу в коридоре остались алые следы её ног, ведущие в ванную. Там она схватила оставшиеся бинты, вернулась и принялась накладывать тугую повязку вокруг его торса. Ее пальцы дрожали, скользили по теплой от крови коже. — Я сама бы справилась! Я почти... Я бы... Она не договорила, потому что он слабым движением поднял руку и коснулся ее щеки. Его пальцы оставили кровавый след. — Почти... не считается, — выдохнул он. — Он... был профессионалом. А ты... моя писательница... Она продолжала давить на рану, ее пальцы стали липкими от его крови, но теперь это было знаком жизни, а не приближающейся смерти. И в полубреду, на грани потери сознания, Аластор слабо улыбнулся. Это была не та его ослепительная, радио-улыбка. Это была настоящая, измученная, но счастливая улыбка. — Какая же ты... прекрасная... — прошептал он и наконец позволил тьме забрать себя. — Нет, нет, нет... Я все ещё не знаю, что мне делать! Что делать? Звонить в скорую? Говорить, что на них напали, и это была самозащита? А если они найдут что-то в доме? Карту с булавками? Её блокноты? Запонку с черепом? Мысль о чужих, о полиции, о ярком свете и дурацких вопросах в их святилище была невыносима. Нет. Никогда. Она решила, что все сделает сама, но тут же пришло осознание, что она даже в кровать его не дотащит. Отчаяние снова сжало горло. И тогда она вспомнила. В его кабинете, на пробковой доске среди эфирных графиков и заметок, висел один-единственный, ничем не примечательный номер. Рядом с ним Аластор когда-то небрежно бросил: «Наш страховой полис. Доктор. И он готов убрать любой бордак за деньги». Она бросилась к телефону, её пальцы скользили по диску, спотыкаясь. Гудки казались вечностью. — Алло? — голос на том конце был сонным, но абсолютно трезвым. —Доктор... Это миссис Аластор. Я... Я не знаю, что делать. Он без сознания. — Она изо всех сил старалась, чтобы её голос не дрожал. — Вокруг ужасный беспорядок. На той стороне повисла короткая пауза. —Адрес тот же? — спросил доктор деловито, без лишних вопросов. —Да. Приезжайте. Быстрее. Она бросила трубку и вернулась к Аластору, просто следила, чтобы он продолжал дышать. Он был человеком деловым. Невысокий, щуплый, в безупречно чистом, но поношенном костюме. Он вошел без стука, с черным кейсом в одной руке и большим свертком в другой. Его взгляд, быстрый и всевидящий, как у бухгалтера, за секунду оценил ситуацию: два тела на полу — одно дышащее, другое нет, кровь. Ни тени удивления или отвращения. — Миссис Аластор, — кивнул он Барбаре, затем взгляд остановился на ее запястье, уже распухшем и покрывшемся сине-багровыми пятнами. — Вас тоже нужно обработать. Он не стал тратить время на вопросы. Поставил кейс рядом с Аластором, щелкнул замками и принялся за дело. Движения его были резкими, точными, без лишней суеты. Он разрезал её уродливую перевязку, бросив на неё краткий взгляд, затем осмотрел рану, промыл ее из флакона с резко пахнущей жидкостью, отчего Аластор, придя в себя, глухо застонал, но не от резкости, а от облегчения — это был антисептик, а не инфекция. — Пуля прошла навылет, повредила мышцы, но крупные сосуды и органы целы. Повезло, — констатировал он, накладывая швы с быстротой портного. — Но кровопотеря значительная. Потребуется отдых и курс антибиотиков. Грязный был нож, будете наблюдать. Швы сниму через десять дней. Пока его руки работали над Аластором, он кивнул в сторону свертка. —Там смена одежды для вас обоих. И для... уборки. Переоденьтесь. Ваша ночнушка — вещдок. Барбара, все еще дрожа от адреналина, машинально развернула сверток. Там были простые, немаркие темные брюки и простая кофта с длинным рукавом для Аластора и такая же скромная, серая майка и штаны для неё. Это было больше похоже на форму больных. Доктор думал обо всем. Когда последний шов был наложен и повязка закреплена, доктор перевел взгляд на Барбару. —Ваша очередь, миссис. Руку. Он осмотрел ее запястье, ощупал кость быстрыми, опытными пальцами. —Растяжение связок, трещины, вероятно. Не перелом. Больно будет завтра. — Он туго перебинтовал запястье эластичным бинтом, затем вколол Аластору антибиотик и сделал укол обезболивающего ей. — Не нагружайте кисть неделю. Пока Барбара умывалась и переодевалась в чистое, дрожа от холода и отходящего шока, доктор уже занимался «уборкой». Он раскатал на полу большой брезент, перекатил на него тело, завернул, как ковер. Достал флаконы с химикатами и принялся стирать с паркета следы крови. От него не пахло ни смертью, ни страхом. От него пахло... хлоркой и формалином. Чистотой морга. Через сорок минут в гостиной не осталось и намека на бойню. Чистый пол, проветренное помещение. Аластор, бледный, но уже при своем уме, лежал на кровати под одеялом. Тело, оружие, окровавленные тряпки — все исчезло в багажнике его неприметной машины. — Чек вышлю почтой, как обычно, — сухо сказал доктор на прощание, уже стоя в дверях. — Следуйте инструкциям по уходу. И будьте осторожнее. Следующий раз может стоить дороже. Дверь закрылась. В доме воцарилась тишина. Настоящая, глубокая, вымытая тишина. Барбара подошла к кровати и опустилась на колени рядом, положив голову на свои сложенные руки. Она слушала его ровное, наконец, дыхание и стук сердца. — Он... эффективен, — прошептала она в тишину. —Деньги не пахнут, — тихо ответил Аластор, проводя здоровой рукой по ее волосам. — А у него... наилучшее обоняние в городе. Спустя ещё несколько минут, когда начало работать успокоительное и она поняла, что засыпает, Барбара легла на свою половину кровати. Она уснула быстрее, чем он. Выстрел адреналина, шок, боль в запястье — все это перевесила та самая инъекция, которую сделал деловитый доктор. Ее дыхание стало глубоким и ровным, мышцы наконец расслабились. Перед тем как погрузиться в сон, она лёжа на животе, прошептала в подушку, уже почти не осознавая слов: —Если тебе станет хуже, ты меня разбуди... Он не ответил. Только провел большими пальцами по ее бинтованому запястью, лежавшему на простыне между ними. Разбудить? Нет. Мир мог бы рухнуть, но он не потревожил бы ее сон сейчас. Аластор лежал и смотрел в потолок. Боль в боку была тупой и навязчивой, но терпимой — благодаря обезболивающему. Гораздо острее была другая боль — от осознания собственной уязвимости. От того, что он подвел ее. Впустил опасность в их дом. Заставил ее сражаться, пачкать руки, дрожать от страха за него. Он посмотрел на нее. В свете луны, пробивавшемся сквозь шторы, она казалась хрупкой. Бледная, с синяками под глазами, с перебинтованной рукой. Но он-то знал, что скрывалось за этой хрупкостью. Стальная воля. Холодная ярость. И та самая, первобытная тьма, что сделала его таким. «Он приставил к тебе пистолет». Эта мысль жгла его изнутри яростнее любой лихорадки.Не его рана, не его кровь — а ее риск. Ее возможная потеря. Он вспомнил, как она, вся в его крови, тащила его по коридору. Как смотрела на того урода в гостиной — не испуганной жертвой, а хищником. Как она, не задумываясь, пошла на смертельный риск с бритвой в руке. Ради него. Его «санитария», его философия очищения мира от мусора — все это померкло перед простым, животным инстинктом, который заставил его, истекающего кровью, подняться и выстрелить. Не ради порядка. Не ради правосудия. А чтобы защитить свое. Единственное, что имело для него настоящую ценность. Он осторожно, чтобы не разбудить, притянул ее ближе, чувствуя тепло ее тела, ритм ее сердца. Этот стук был единственной музыкой, которая имела для него значение. Она не сопротивлялась, наоборот, сама потянулась к нему, укладывая голову ему на грудь. «Ты интуитивно поняла это в восемь лет», — сказал он ей когда-то. Теперь он понял кое-что сам. Его миссия, его темное призвание... все это было лишь тенью, эрзацем. Истина, единственная и неизменная, лежала здесь, рядом с ним, и дышала во сне. Он не будил ее, даже когда боль снова накатила волной. Он просто смотрел на нее и ждал утра, понимая, что их война закончилась. На смену ей пришло нечто гораздо более прочное и страшное. Перемирие с самим собой. И договор на всю жизнь. Она проснулась, когда небо красил закат, от телефонного звонка. Все тело ныло и болело, а голова гудела, словно после тяжелого похмелья. Адреналин отступил, оставив после себя лишь физическую рухлядь. Она с трудом дотянулась до трубки телефона, который стоял на тумбе с её стороны. — Ну наконец-то вы подняли трубку! Где вы подевались? Весь день вас никто не может дозваться! — это была секретарша Аластора, миссис Этель, ее голос был полон деловой тревоги. — Аластор не вышел в утренний эфир, мы все в недоумении! — её звонкий голос, заставил Барбару отдернуть трубку от уха. — Грипп... — хрипло выдавила Барбара, пытаясь сообразить, какой сегодня день. — Мы оба.. Но я все улажу, через пару дней... Она бросила трубку, не дослушав. Мир с его требованиями и расписаниями казался сейчас абсурдной и далекой планетой. Она села, чувствуя, как стреляет боль в висках. Аластор сидел рядом, подпирая спину подушкой, бодрствуя. Он наблюдал за ней, его лицо было бледным, но взгляд — ясным и острым, как всегда. Он молча протянул ей стакан воды и две таблетки. Обезболивающее. Она хотела чмокнуть его, но головокружение не захотело с ней сотрудничать. Она покачнулась, но уперлась здоровой рукой в спинку кровати. — Обойдешься, — пробормотала она, больше к себе, чем к нему. Вместо поцелуя она поднесла к своим губам два пальца и затем, медленно, с какой-то почти ритуальной нежностью, положила их ему на лоб. — Вылечила.. — хрипло констатировал Аластор, уголки его губ дрогнули. Она слабо усмехнулась, забираю у него таблетки. —Кто бы меня вылечил... Он не ответил. Просьбы и жалобы не были частью их словаря. Вместо этого он посмотрел на нее прямо, и в его глазах не было ни насмешки, ни уловки. Была лишь та самая, неприкрытая правда, которую они могли позволить себе только наедине. Она выпила таблетки. — И не смей меня так больше пугать, — сказала она, и ее голос внезапно прорезала сталь. Она смотрела на него не как на раненого, а как на провинившегося. — Если будешь умирать, умирай в подворотне, домой не приходи... Не хочу на это смотреть. Это не было отвержением. Это была самая искренняя форма заботы, на которую она была способна. «Не заставляй меня проходить через это снова. Не заставляй меня чувствовать этот ужас. Я не переживу его во второй раз». Аластор молча кивнул. Он понял. Не как оскорбление, а как договор. — Договорились, — тихо сказал он. — В следующий раз буду умирать с комфортом. В дорогом отеле. И пришлю тебе открытку. Она фыркнула, и это фырканье отозвалось болью в ребрах, но оно того стоило. Она снова опустилась на подушку. Закат догорал за окном, окрашивая комнату в багровые тона. — Как ты себя чувствуешь? — ее голос был приглушенным, она лежала на боку, ощущая каждую мышцу. — А ты? — парировал он, не поворачивая головы. Ответом ему стало короткое, безрадостное фырканье. Лучшее признание того, что они оба чувствуют себя отвратительно. — Через неделю бал-маскарад у банкира Дуа. Есть мысли по этому поводу? — спросила Барбара, переводя разговор в практическое русло. — Там соберётся очень много людей... Они лежали в тишине, обдумывая это. Бал-маскарад. Идеальное укрытие. Шум, толпа, анонимность масок. — Танцевать тебе придётся за двоих, — заметил Аластор, и в его голосе скользнула знакомая язвительная нотка. — В твоём нынешнем состоянии это будет похоже на конвульсии раненой цапли. — Ты отпустишь меня танцевать с каким-нибудь молодым офицером? — парировала она с притворной сладостью. — Я слышала, они такие галантные... и так легко краснеют, стоит сделать им комплимент. Он медленно повернул голову, и в его глазах вспыхнул тот самый, опасный огонёк. —Мы будем в костюмах вдовы и призрака... — предложил он, его голос стал низким и заговорщицким. — Романтично? Барбара представила это. Она — в траурном черном платье и маске-полумаске, скрывающей синяки. Он — в чем-то строгом, призрачном, может, с маской, напоминающей череп. Невинное флиртование на виду у всех, шепоток в углу, полный смертельных намёков. —Романтично, — согласилась она. — И... функционально. Никто не удивится, если вдова будет держаться особняком. Или если призрак внезапно растворится в толпе. План вызревал в воздухе между ними, как ядовитый цветок. — Теперь к более важным вопросам... — Барбара с трудом приподнялась на локте, глядя на него. Боль в боку тут же напомнила о себе, но она проигнорировала ее. — Ты голодный? Вопрос прозвучал настолько обыденно, так контрастируя с их только что построенными кровавыми планами, что Аластор на секунду застыл. Затем он рассмеялся — тихим, грудным смехом, который отозвался болью в его ране, но, кажется, его это не остановило. — Умираю с голоду, — признался он. — Но если ты предложишь мне сейчас встать и приготовить что-то, я притворюсь мёртвым по-настоящему. — Я тоже, — сказала Барбара, снова падая на подушку. — Значит, будем лежать здесь и медленно угасать от голода. Вместе. Как и подобает образцовой паре. — Пока какой-нибудь молодой офицер не придёт и не накормит тебя шоколадом, — проворчал Аластор, закрывая глаза. — Мечтать не вредно, — лениво откликнулась она. — А пока... закажи еду. И скажи им, чтобы оставили у двери. Она передала ему телефонную трубку, когда он брал трубку, его движение было осторожным, но уже более уверенным. К тому времени, когда еда была доставлена, она более-менее оклемалась. Спускаясь за ней, она оценила безупречный порядок в доме — ни пылинки, ни пятнышка, пахло лимоном и свежестью. Работа «доктора» была, как всегда, безупречной. Но где-то на подкорке, в том самом месте, где жила ее «тьма», шевельнулась мысль: «Потом стоит тут все еще раз помыть. По-своему. Своими руками. Стереть чужое присутствие окончательно». Она забрала теплый пакет с едой и побрела обратно наверх, держась за перила здоровой рукой. В спальне она развернула контейнеры — какой-то простой, наваристый суп и мягкие булочки. Практичная еда для выздоравливающих. Затем она забралась в кровать, усевшись на его бёдрах, и, преодолевая слабость и дрожь в собственных руках, принялась кормить его, как ребенка. Она подносила ложку к его губам, ее пальцы непослушно вибрировали, разбрызгивая горячий бульон на простыню. Он не упрекал ее. Он просто смотрел на нее — пристально, почти не мигая, — и безропотно открывал рот, проглатывая пищу. В его взгляде не было ни смущения, ни раздражения. Был лишь тот же самый, хищный интерес, с которым он наблюдал за всем, что она делала, но сейчас в нем появился новый оттенок — что-то вроде благоговейного любопытства. Он, всегда бывший силой, контролем, неоспоримой властью в их отношениях, теперь позволял ей быть сильной. — Хватит, — наконец прошептал он, отворачиваясь от очередной ложки. Его голос был хриплым. — Теперь твоя очередь. Он медленно, с видимым усилием, дотянулся до пакета и взял другую ложку. Его рука тоже дрожала от слабости, но он все равно зачерпнул суп и, со странной, почти церемонной серьезностью, поднес ее к ее губам. — Ешь, — приказал он тихо. — Мне не нужна голодная вдова на балу. Это дурной тон. Она послушалась, позволив ему накормить себя. Это было неловко, неэффективно и смешно — два смертельно опасных существа, с трудом управляющиеся с ложками, кормящие друг друга в постели. Но в этом абсурдном ритуале был свой смысл. Это был новый обет. Не в богатстве и бедности, не в здравии и болезни, а в слабости и силе. В обещании быть опорой, когда другой не может стоять, и оружием, когда другой не может сражаться. И когда они закончили, устало откинувшись на подушки, в воздухе между ними висело новое, молчаливое понимание. Их мир сузился до размеров этой комнаты, до тепла простой еды в желудке и до тихого звука их дыхания, постепенно выравнивающегося. И этого мира, хрупкого и временного, было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было все.