С чистого листа

День в Топкапы наступил медленно, словно солнце нехотя поднималось над горизонтом, боясь осветить то, что скрывалось в тенях дворца. Ибрагим не пришел к Хюррем, как велел Сюмбюль, и это отсутствие было как трещина в зеркале — маленькая, но предвещающая разрушение. После утренней встречи с Сюмбюлем он согласился на хаммам, но его шаги становились все тяжелее, боль в ребрах пульсировала с каждым движением, а голова кружилась от бессонной ночи и ударов Искандера. Он дошел до узкой комнаты у кухонь, где хранились старые ткани, и рухнул на груду тряпок, прижимая руку к боку. Его тело предало его — он не успел даже умыться, не говоря о том, чтобы явиться к султанше. Он хотел лишь переждать, собраться с силами, но тело предало его — сознание помутилось, и он провалился в тяжелый, лихорадочный сон, полный обрывков боли и воспоминаний. Сюмбюль в это время метался по коридору у покоев Хюррем. Его сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди, а пальцы судорожно комкали платок, уже влажный от беспрестанного вытирания лба. Он ждал Ибрагима с утра, обещал султанше привести его, и теперь каждая минута, что тот не появлялся, была как удар хлыста по его нервам. Хюррем не любила, когда ее приказы игнорировали, а он обещал привести того наложника. Он вытер лоб в сотый раз, чувствуя, как пот стекает по шее, и свернул к покоям Нигяр, зная, что она — его последняя надежда в этом хаосе. Нигяр стояла в своей комнате, примыкающей к покоям Хюррем, перебирая свитки с записями о расходах гарема. Ее темный платок был аккуратно завязан, подчеркивая строгие черты лица, но пальцы слегка дрожали, выдавая внутреннее беспокойство. Утро принесло ей тревожные слухи — слуги шептались о бельевой. Слова Селима о вечере для Хюррем только усилили это чувство — Ибрагим был частью его плана, а теперь его нет. Комната была просторной, с высоким потолком, покрытым витиеватым рисунком, и единственным окном, через которое лился слабый свет, отражаясь в медной лампе на столе. Воздух пах розовой водой и пергаментом, но Нигяр чувствовала что-то еще — тяжелое, почти удушающее предчувствие. Она стиснула свиток, когда дверь распахнулась, и Сюмбюль ввалился без стука, его дыхание было прерывистым, как у загнанного оленя. — Нигяр! — выпалил он, голос дрожал от паники. — Ибрагим… он пропал! Я видел его утром, он был избит, и я велел ему умыться и идти к госпоже. А он не пришел! Что делать? О Аллах, я погиб! Нигяр подняла взгляд, ее карие глаза сузились, но лицо осталось спокойным. Она привыкла к истерикам Сюмбюля, но его слова заставили ее сердце дрогнуть. Ибрагим избит? Это объясняло слухи, что дошли до нее. Ее сердце дрогнуло, но она скрыла это за холодной маской. — Успокойся, Сюмбюль, — сказала она тихо, но твердо, откладывая свиток. — Где ты его оставил? — У кухонь, — выдохнул он, вытирая лоб. — Он был жив, но… Я думал, он дойдет до хаммама… Нигяр, если Хюррем узнает, что его избили, она Сулеймана живьем съест! Нигяр сжала губы, ее мысли закружились. Она вспомнила взгляд Хюррем, когда та говорила об Ибрагиме — интерес, почти тепло. То, что Хюррем дала Ибрагиму имя — этот момент был не просто милостью, а знаком, что она видит в нем что-то особенное. И если он пострадал, то это не просто оскорбление — а вызов ее власти. К тому же в гареме велись приготовления, ведь Селим хан хотел устроить праздничный вечер, и Ибрагим был частью его плана. — Ищи его, — сказала она резко. — Проверь кухни, бельевые, каждый угол. Я скажу госпоже, что он задержался по делу. Но найди его к вечеру — Селим Хан хочет, чтобы он выступил на готовящемся празднестве. Сюмбюль кивнул, его глаза округлились от тревоги и страха, и он выбежал, оставив хранительницу покоев одну. Ее руки стиснули край стола, и она выдохнула, чувствуя, как напряжение сжимает грудь. Ибрагим был одновременно ключом, но и угрозой порядку. ***                                                                      В своих покоях Хюррем сидела за резным столом, перебирая письма торговых соглашений. Ее рыжие волосы струились по плечам, голубые глаза были задумчивы, но в них мелькала тень раздражения. Ибрагим не пришел, хотя она ждала его с самого утра. Это было странно — ведь он не казался ей тем, кто так легко оступится и рискнет потерять ее расположение. Она отложила перо и позвала Нигяр. Та вошла, поклонившись, и когда Хюррем подняла взгляд, голос ее был мягким, но с нотой недовольства. — Где Ибрагим, Нигяр? — спросила она прищурившись, и свет от лампы поймал искры в ее глазах. — Я велела привести его еще утром. Почему я до сих пор жду? Нигяр выдержала ее взгляд, скрывая волнение за ровным тоном. — Госпожа, Сюмбюль скоро приведет его, — сказала она спокойно. — Ибрагима агу задержали дела в гареме. Но, султанша, позвольте доложить, что Сулейман Хазретлери ждет вас в саду — хочет показать новый комплекс фонтанлв. Может, взглянете? Хюррем приподняла бровь, ее губы дрогнули в легкой улыбке. Сулейман? Отвлечь ее было умно — помощница явно что-то скрывала, но Хюррем решила сыграть в эту игру. Она встала, ее движения были резкими, бирюзовое шелковое платье прошелестело по мрамору, как штормовой ветер по листве. — Пусть будет так, — сказала она, голос стал ниже. — Пойдем к Сулейману. Но найди Ибрагима, Нигяр. Я хочу его видеть К вечеру он должен быть здесь, иначе я спрошу с тебя. И с Сюмбюля. Не заставляй меня ждать дольше. Она вышла, ее шаги были быстрыми, почти гневными, а Нигяр наконец смогла выдохнуть. Хюррем отвлечена, но это было лишь временное затишье перед бурей, если Сюмбюль не справится с заданием. Хранительница покоев знала, что время истекает. *** В саду Сулейман стоял у фонтана, его кафтан из темно-красного шелка переливался на солнце, а вода в мраморной чаше отражала блики на его лице. Он ждал Хюррем, скучая по ее теплу, но мысли его невольно возвращались к вчерашнему спору с Ибрагимом, чьи язвительные слова резали, как занозы. Искандер обещал проучить выскочку ночью, и Сулейман чувствовал облегчение, смешанное с легкой тенью беспокойства. Но когда султанша вошла в сад, ее шаги — быстрые и легкие — заставили его сердце дрогнуть. Он повернулся, и при виде ее напряжение в груди сменилось теплом, хотя смутное чуство тревоги все никак не уходило. Хюррем остановилась у фонтана, скрестив руки, и ее взгляд прошелся по нему — острый, и в то же время какой-то задумчивый. Сулейман улыбнулся, мягко, почти нежно, надеясь смягчить эту тень в ее глазах. — Луна моя, — начал он, голос был теплым, как утренний ветер, и он шагнул к ней, протягивая руку. — Я ждал тебя. Посмотри, новый фонтан — вода в нем течет чище, чем раньше; подумал, тебе понравится этот покой под сенью. Хюррем прищурилась, ее губы дрогнули в слабой улыбке, что казалась натянутой. Она хотела ответить лаской — ведь Сулейман был отцом ее ребенка, ее опорой, и его голос обычно успокаивал ее. Но мысли об Ибрагиме — его отсутствии, упрямстве — кололи, как мелкие иглы. Она вздохнула, сдерживая раздражение. — Покой? — переспросила она, голос был мягким, но с легкой горчинкой. — Красиво, Сулейман. Ты всегда знаешь, как украсить сад. Но я… — Она замялась, ее пальцы сжались сильнее, и она отвернулась к фонтану, глядя на воду, будто та могла дать ей ответ. — Боюсь, что я сегодня не в настроении для этого. Сулейман нахмурился, шагнув ближе, его рука коснулась ее плеча. — Что тебя тревожит? — спросил он тихо. — Ты словно натянутая струна. — Ты выглядишь напряженной. Это из-за дел? Или я чем-то огорчил тебя? Она подняла взгляд, ее голубые глаза вспыхнули легким раздражением. Мысли об Ибрагиме — его дерзком взгляде, ослушании, ведь он не пришел к ней утром, несмотря на ее приказ — вырвались наружу, как поток. — Может, потому что мои слова здесь ничего не значат? — сказала она резко. — Жду человека с утра, а его нет. И Нигяр молчит. Это утомляет, Сулейман. Сулейман отступил на полшага, его брови поднялись, но он скрыл удивление за мягким тоном. Он не знал, что она ждала Ибрагима, и ее вспышка казалась ему внезапной, как буря среди ясного дня. — Хюррем, — сказал он тихо, пытаясь успокоить ее, его рука легла на ее плечо, теплое и ласковое. — Кто осмелился тебя ослушаться? Назови имя, и я разберусь. Ты же знаешь, я не допущу, чтобы кто-то расстраивал тебя. Она оставила его без ответа и отвернулась, задумчиво смотря на воду, и когда Сулейман шагнул за ней, то его голос стал тише. — Хюррем, забудь об этом, — сказал он тихо, почти умоляюще. — Я здесь, чтобы тебя порадовать. Рыжая госпожа посмотрела на него более мягко, ее раздражение утихло, сменившись легкой тенью тревоги. Его слова, как часто это бывало, тронули ее, но мысли об Ибрагиме все равно не хотели уходить. — Тогда порадуй, — ответила она с ноткой вызова. — Найди мне Ибрагима. Она ушла, оставив его у фонтана, где вода журчала, будто насмехаясь над его растерянностью. *** Тем временем в своих покоях Селим Хан сидел на широком диване, окруженный шелковыми подушками, расшитыми золотыми нитями. Свет лился через высокие окна, отражаясь в полированном столе, где лежали свитки и серебряный поднос с инжиром. Его голубые глаза, такие же острые, как у дочери, задумчиво смотрели в сад. Он решил устроить вечер развлечений для Хюррем — танцы, музыка, чтобы снять груз с ее плеч после недавних забот. Ибрагим должен был стать частью этого — его игра на скрипке могла ее удивить. — Дайе, — сказал он властно, когда она вошла. — Ты отвечаешь за подготовку вечера. Лично проследи за всем. Танцоры, музыканты, Ибрагим. Я хочу, чтобы дочь улыбалась сегодня. Главная калфа гарема поклонилась, и сердце ее сжалось. — Да, господин, — ответила она тихо. *** Солнце уже клонилось к закату, когда главный евнух гарема нашел Ибрагима в кладовой у кухонь. Тот лежал на тряпках, бледный, с запекшейся кровью на губах от прикушенной кожи. Сюмбюль бросился к нему, тряся за плечо. — Ибрагим, вставай! — прошипел он, голос дрожал. — Не смей тут лежать, слышишь? Госпожа ждет! О Аллах, вставай! Ибрагим открыл глаза, мутные от боли, и Сюмбюль пригляделся, склонив голову. «Да вроде ничего страшного, — подумал он, окидывая его взглядом, — кафтан мятый, конечно, но это не критично.» Он хмыкнул про себя, но тут же нахмурился, заметив, как тот морщится, держась за бок. Ибрагим кивнул и поднялся, опираясь на стену. Ребра ныли, но он стиснул зубы. — Веди, — выдавил он хрипло. — Я дойду. Сюмбюль подхватил его под локоть, бормоча под нос что-то о том, как бы султанша не придиралась к его виду, и повел к ее покоям. *** Стук в дверь прервал ее мысли. Нигяр зашла и оповестила о прибывших. — Госпожа, — выдохнула она тихо и ровно. — Сюмбюль с наложником ждут у дверей. Хюррем отложила перо, ее глаза блеснули — смесь любопытства и интереса. Она вспомнила их разговор — его стойкость, его слова, что цепляли ее, как острые когти. После той ночи, когда она дала ему имя, он стал для нее загадкой, которую она хотела разгадать. Но что-то в голосе приближенной насторожило ее — он был слишком взволнован. — Пусть войдет, — сказала она, и в ее голосе мелькнула властная искра. Нигяр кивнула и исчезла за дверью, а Хюррем выпрямилась, ее пальцы сжали край стола. Ибрагим… Что он принесет ей сегодня? Она не знала о бельевой, о синяках под его кафтаном, но чувствовала, что он несет с собой больше, чем просто присутствие, ведь все утро ее мысли были заняты им. Дверь скрипнула, и ее взгляд устремился к проему. *** Они с Сюмбюлем вошли, и Хюррем подняла взгляд от стола, ее голубые глаза сузились. Ибрагим шагнул вперед, его ноги подкосились, и он рухнул у ее ног, теряя сознание. Хюррем замерла на мгновение, ее дыхание сбилось, но она тут же взяла себя в руки. Она не вскрикнула, не бросилась к нему — это было не в ее натуре. Вместо этого она встала, шелковое платье прошелестело, и шагнула ближе, глядя сверху вниз. Его грудь поднималась неровно, но он дышал, и это уже говорило ей, что смерть тут ни при чем. Синяки на запястьях, проступавшие из-под рукавов, и запекшаяся кровь на губах — следы побоев — не ускользнули от ее взгляда. Ее губы сжались в тонкую линию, а в глазах вспыхнул холодный огонь. — Сюмбюль, — сказала она, голос был резким, как удар клинка, но спокойным. — Что это значит? Почему он в таком виде? Сюмбюль дернулся, шагнув вперед, и его руки взлетели в привычном жесте оправдания. — Госпожа, — начал он, голос дрожал. — Я нашел его у кухонь, он… он был избит ночью. Я велел ему умыться, но он… вот, дошел только до вас и… Хюррем оборвала его движением руки, ее взгляд вернулся к Ибрагиму. Он лежал неподвижно, но веки дрогнули — сознание медленно возвращалось. Она присела рядом, не касаясь его, лишь изучая: бледное лицо, сжатые от боли губы, легкая дрожь в пальцах. Это не было похоже на их прошлую встречу — сейчас он лежал неподвижно, беспомощный, как сломанная струна, и эта уязвимость ударила в нее неожиданно сильно. Кто-то посмел тронуть то, что она выбрала, и это задевало ее глубже, чем она готова была признать. Пальцы, обычно сжатые в кулак, дрогнули, и она коснулась его щеки — этот жест был тихим, почти незаметным, но в нем сквозило тепло. — Ибрагим, — прошептала она, голос был низким, мягким, словно обращалась к чему-то хрупкому. Он не ответил, не шевельнулся — сознание не вернулось, и его голова осталась лежать на мраморе, волосы разметались по полу. Ее рука задержалась на его щеке чуть дольше, чем нужно, прежде чем она убрала ее, возвращая себе контроль. Гнев и нежность смешались в ней, как масло и вода, но она не дала первому вырваться наружу — пока. — Нигяр, — бросила она, не оборачиваясь, голос стал жестче. — Воды и доктора. Пусть приведут его в порядок. Сейчас же. Нигяр, стоявшая у двери и ставшая свидетем сцены, кивнула и выбежала, ее шаги эхом разнеслись по коридору. Сюмбюль остался, переминаясь с ноги на ногу, пока Хюррем поднималась, ее движения были точными, почти угрожающими. Она посмотрела на него сверху вниз, и он съежился под этим взглядом. — Кто это сделал? — спросила она тихо, но в ее тоне звенела сталь. — Говори, Сюмбюль. — Неизвестно, госпожа, — выдавил он, опустив глаза. — Я слышал, как слуги шептались про инцидент в бельевой, но никто ничего не видел и не знает точно… Хюррем выдохнула, ее пальцы сжались в кулак так, что побелели костяшки. Сулейман. Она не дала гневу вырваться наружу — не сейчас. Вместо этого она снова посмотрела на Ибрагима, — и решимость окрепла. В комнату вбежала Нигяр с кувшином воды, за ней вошел доктор — невысокий старик с седой бородой, несущий кожаную сумку. Он опустился рядом с Ибрагимом, ощупывая его ребра быстрыми, уверенными движениями. — Ушибы сильные, госпожа, — сказал он, не поднимая глаз. — Ребра целы, но болеть будут. Усталость и побои. Надо дать ему отдых и мазь от синяков. Хюррем кивнула, ее взгляд стал холодным и расчетливым, но в нем мелькнула забота. — Перенеси его на этаж для фаворитов, Сюмбюль, — приказала она. — Пусть отлежится там. И проследи, чтобы он ни в чем не нуждался все это время. А ты, Нигяр, — она повернулась к хранительнице покоев, — найдешь мне виновника. Я хочу разобраться с этим. Сюмбюль поклонился, бормоча что-то невнятное, и поспешил к двери. Доктор и Нигяр подняли Ибрагима, поддерживая его под руки, и повели к выходу. Оставшись одна, она подошла к столу и оперлась на него, глядя в пустоту. Виновник ответит за это, но Ибрагим… Тот миг, когда она коснулась его щеки, такого слабого и уязвимого, остался с ней. Уголок ее губ дрогнул в едва заметной улыбке. Завтра он встанет, и она обязательно навестит его.