С чистого листа

Прошло несколько недель с того дня, как Сулейман впервые услышал игру Ибрагима на скрипке. Его тревога не утихала, а ревность, словно заноза, только глубже вонзалась в сердце. Он не мог выбросить из головы мысль, что этот новичок — угроза его положению, его связи с Хюррем. И вот, наконец, его верные люди из города принесли слухи, которые подтвердили худшие опасения. Любимый наложник стоял в своих покоях, глядя на сад через резное окно, когда к нему подошел один из помощников — худощавый мужчина с острым взглядом, чье имя он редко удосуживался вспоминать. — Господин, — начал тот, низко кланяясь. — Есть новости об этом Тео. Когда пираты привезли его в порт, он назвался пашой, и даже визирем. Говорил, что служил при дворе, но не сказал, где именно. Люди в порту смеялись, думали, он бредит, но он держался так, будто и правда привык командовать. Сулейман резко обернулся, его глаза сверкнули. — Визирь? — переспросил он, его голос стал низким и опасным. — Значит, он не просто наложник. И если он сбежал или был изгнан, то наверняка мечтает вернуть себе власть. Здесь ему не место. Он сжал кулаки, его мысли закружились. Хюррем могла знать. Или нет? Нет, она бы сказала. Но если он ей нужен... Ревность смешалась с решимостью. Нужно было действовать быстро. Он повернулся к помощнику. — Приведите его ко мне. Сейчас. *** Ибрагима привели в покои Сулеймана под вечер. Он вошел, высокий и прямой, его карие глаза встретили взгляд главного наложника без тени страха. Сулейман стоял у стола, скрестив руки, его лицо было холодным, но внутри он кипел. — Ибрагим, — начал он, его голос был ровным, но в нем чувствовалась угроза. — Я узнал о тебе кое-что интересное. Ты называл себя пашой, визирем, когда попал в порт. Это правда? Ибрагим слегка прищурился, но не отвел взгляда. Его губы дрогнули в едва заметной усмешке. — Правда ли, что люди верят слухам? — ответил он спокойно. — Я сказал пиратам то, что они хотели услышать, чтобы выжить. А что вы хотите услышать от меня, господин? Сулейман шагнул ближе, его терпение трещало по швам. — Я хочу знать, кто ты. И зачем ты здесь. Ты не наложник по духу — это видно. Тебе не место в гареме. Так почему бы тебе не уйти? Я могу устроить тебе выгодную партию — из дворцовых дам в совете, например. Что приняла бы такого, как ты. Уезжай, и никто ничего не узнает. Ибрагим рассмеялся — коротко, резко, с явной насмешкой. — Да неужели? Ты плохо подготовился, Сулейман. И что дальше? Предложишь мне жениться на Дайе хатун? Я не убегу, как трус, только потому, что ты боишься за свое место. Сулейман побагровел, его кулаки сжались так, что костяшки побелели. — Ты смеешь язвить? — прошипел он. — Я главный здесь, а ты — никто. Докажи, что ты не врешь, или я сделаю так, что ты пожалеешь, что попал сюда. — Докажи ты, что достоин своего места, — парировал Ибрагим, его голос стал жестче. — Ты шантажируешь меня, потому что сам боишься за своё положение. Сулейман потерял терпение. Он махнул рукой стражникам, стоявшим у двери. — В темницу его. Пусть подумает над своим языком. Ибрагима схватили за локти и увели, но он не сопротивлялся — лишь бросил на Сулеймана взгляд, полный презрения. *** Новость о том, что Тео увели к Сулейману, быстро дошла до Бейхан. Калфа, сидевшая во дворе с другими слугами, заметила, как стража тащила его по коридору. Она нахмурилась, чувствуя неладное, и не зря. Калфа спешила к Сюмбюлю, который пил чай в своей комнате. — Сюмбюль, — начала она, ее голос дрожал от беспокойства. — Ибрагима увели к Сулейману, а потом он пропал. Что-то не так. Сюмбюль поперхнулся чаем, его круглые щеки побагровели. — Пропал? О Аллах, что творится в этом гареме! — Он вскочил и побежал к Хюррем султан, зная, что скрывать такое нельзя. *** Хюррем сидела в своих покоях, перебирая письма, когда Сюмбюль ввалился, запыхавшийся и встрепанный. — Госпожа, беда! — выпалил он. — Сулейман забрал раба – того Тео, купленного Вам Селимом Ханом, к себе, а теперь его нет. Бейхан видела, как его увели, и с тех пор он исчез. Хюррем подняла взгляд, ее голубые глаза сузились. — Исчез? — Ее голос был холодным, но внутри она кипела. Сулейман посмел? Без моего ведома? — Что он задумал? Она встала, ее движения были резкими. — Немедленно найди этого раба и выпусти. И приведи его ко мне - разберусь с этим сама. *** Хюррем стояла у окна, ее тонкие пальцы легко сжимали край подоконника, пока она смотрела на темнеющий сад. Она была уверена в невиновности этого Тео — или, по крайней мере, в том, что он не лгал о своем прошлом. Один из ее верных слуг, тот, что умел вынюхивать правду там, где другие видели только намек на истину, уже доложил ей о Ханым Хатун. Старуха действительно жила на землях Манисы и воспитывала мальчика по имени Тео, дала ему больше, чем простому слуге — образование, манеры, даже изящество, которое не спрячешь. А потом он пропал, словно его унес ветер. Это совпадало с рассказом ее отца, Селима Хана Явуза, о рабе с греческими корнями из Парги, выкупленном у пиратов. Рыжая султанша задумалась, ее голубые глаза слегка прищурились, пока она разглядывала первые звезды, проступавшие на небе столицы. Теодорис… Тео… Имя менялось, но в нем было что-то притягательное, как в мелодии, которую хочется дослушать до конца. Бедный мальчик, попавший в лапы пиратов, а теперь оказавшийся в сердце дворцовых бурь — эта мысль вызвала у нее легкую улыбку. Она почти жалела его — почти. Но Хюррем не была женщиной, что тонет в жалости. Нет, ее занимало другое: этот Тео был живой загадкой, и ей нравилось это. Она вспомнила их встречу в коридоре — его гордую осанку, поклон, в котором сквозила не дерзость, а какая-то скрытая сила, как у зверя, что еще не показал когтей. Его взгляд, глубокий и спокойный, зацепил ее, словно нить, которую она невольно захотела распутать. Кто он такой? Не просто раб, это ясно. В нем было что-то большее — не угроза, а искра, которая могла разгореться в пламя. Сулейман осмелился бросить его в темницу без ее ведома, и это злило ее, но гнев на любимого наложника отходил на второй план. Ее мысли кружились вокруг другого — того, кто стоял за этой маленькой дворцовой бурей. *** Дверь скрипнула, и стража ввела его. Хюррем не обернулась сразу — пусть почувствует ее власть в этой тишине. Она слышала его шаги — твердые, уверенные, не те, что ожидаешь от раба, только что вытащенного из темницы. Наконец, она повернулась, медленно, будто разворачивая свиток с тайной, которую ей предстояло разгадать. Он стоял перед ней — грязный, с растрепанными волосами, синяками на запястьях, но не сломленный. Его кафтан, некогда синий, теперь покрыт пылью и пятнами, но плечи расправлены, а взгляд… Этот взгляд снова ударил ее, как тогда, в коридоре. В нем не было ни капли рабской покорности — только вызов, скрытый под тонкой вуалью уважения. Хюррем прищурилась, ее голубые глаза прошлись по нему, цепляясь за каждую деталь: за упрямую линию губ, за то, как он гордо держал голову, словно не из темницы к ней привели его. Карие глаза встретили взгляд султанши с молчаливой уверенностью, которая заставила ее задержать дыхание. Хюррем сидела на бархатном диване, ее рыжие волосы струились по плечам, словно языки пламени, а голубые глаза мерцали любопытством и чем-то еще — теплом, которого она сама от себя не ожидала. — Тео… или как там тебя зовут, — начала она, слегка улыбнувшись, будто дразня его. — Ты всколыхнул мой дворец, как ветер — море. Сулейман, мой Сулейман, бросил тебя в темницу, не сказав мне ни слова. Скажи, что ты такого сделал, чтобы разжечь его до такой ярости? Ибрагим чуть склонил голову, его губы дрогнули в легкой, почти усталой усмешке. — Может, госпожа, ему не понравился мой голос… или то, что я не стал кланяться ниже, чем он ожидал. Спросите его сами— он видит во мне угрозу, которой я не являюсь. Хюррем рассмеялась — тихо, мелодично, и в этом смехе не было привычной ей самой резкости. Она встала, ее шелковый кафтан прошелестел по мрамору, и подошла к нему ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Запах ее духов — роза с тонкой нотой шафрана — окутал его, но Ибрагим не отвел взгляда. Она смотрела на него, склонив голову, как художник, изучающий редкий набросок. — Угрозу, говоришь? — сказала она, ее голос стал мягче. — Сулейман не бросает людей в темницу просто так. Расскажи мне, что между вами было. Я хочу знать, почему мой главный наложник вдруг решил, что ты — его враг. Ибрагим выдержал ее взгляд, его лицо оставалось спокойным, но в глубине глаз мелькнула искра — не страх, а что-то живое, упрямое. — Он вызвал меня к себе, — начал он тихо, но твердо. — Спросил, кто я и зачем здесь. Сказал, что я не похож на наложника, и предложил уйти — найти мне место где-то вдали от дворца. Я ответил, что не убегу только потому, что он боится за свое место. Это его разозлило. Хюррем прищурилась, ее губы дрогнули в улыбке — не насмешливой, а почти одобряющей. Она шагнула ближе, теперь их разделяло лишь тепло ее дыхания. Она разглядывала его — четкие линии лица, упрямый подбородок, синяки, которые не смогли стереть его гордость. Он выстоял против Сулеймана, против его ревности, и это тронуло ее. Она привыкла к слабым — к тем, кто дрожал перед ней, или к тем, кто лебезил, надеясь на милость. — Ты отказался уйти? — спросила она, ее тон был мягким, почти сочувствующим. — От шанса вырваться из этого гнезда интриг? Почему? — Потому что я не бегу, госпожа, — ответил он, глядя ей в глаза. — И не гнусь перед теми, кто хочет меня прогнать. Сулейман боится не меня, а того, что я не падаю на колени. Это его слабость, не моя. Хюррем замолчала, ее улыбка стала шире, теплее. Она отступила на шаг, скрестив руки, и долго смотрела на него, будто видела его впервые. Его сила воли, его дух, что выдержал гнев Сулеймана и холод темницы, — все это будило в ней редкое чувство. Не просто интерес, а симпатию. Она любила сильных — тех, кто мог стоять рядом с ней, а не позади. — Ты прав, — сказала она наконец, ее голос был теплым, но в нем звенела нотка восхищения. — Сулейман силен, но его сердце горит, когда он чувствует угрозу. А ты… ты не дрогнул. Сказать по правде, мне это даже нравится. Она подошла к столику, взяла серебряный кубок с вином и сделала глоток, не отводя от него глаз. Потом протянула кубок ему — жест неожиданный, почти дружеский. — Выпей, — сказала она мягко. — Ты заслужил это после всего, что вынес. И расскажи, что еще между вами было. Я хочу знать подробности. Ибрагим взял кубок, его пальцы слегка дрогнули от удивления, но он быстро овладел собой. Отпив глоток, он вернул ей взгляд. — Он назвал меня никем, — начал он, его голос был ровным, но с легкой тенью усталости. — Сказал, что мне не место здесь, и велел уйти. Я ответил, что останусь, и пусть он докажет, чего стоит сам. После этого меня увели. Хюррем слушала, и вскоре их разговор перетек в нечто большее. Она ожидала короткой истории, но его слова увлекли ее. Ибрагим говорил неохотно, но каждый его ответ открывал что-то новое — о его стойкости, о том, как он смотрел в глаза Сулейману, не отступая ни на шаг. Они проговорили долго — дольше, чем она думала. Он рассказывал о темнице, о холоде, о прибытии во дворец, а она задавала вопросы, подстегивая его продолжать. Его мысли были ясными, острыми, и в них чувствовалась глубина, которая захватила ее. А еще в его голосе, в коротких паузах, сквозила тоска — будто он давно не говорил так открыто, будто этот разговор был ему нужен не меньше, чем ей. Это трогало. Наконец она отставила кубок и посмотрела на него, ее глаза блестели мягким светом. — Ты удивил меня, — сказала она, качнув головой. — Я думала, это будет пара слов, а ты заставил меня слушать, как рассказчика у очага. Твоя история… она цепляет. И ты сам — ты не просто выстоял, ты словно создан для этого. Мне это по душе. Она замолчала, ее улыбка стала почти нежной. Его дух и выдержка против сложившихся обстоятельств, скрытая тоска, что сквозила в его голосе — все это смешалось в ней, рождая желание дать ему что-то взамен. — Ты заслужил больше, чем темницу, — продолжила она мягко. — Выбери себе имя. Не Тео — это слишком просто для тебя. Назови себя так, как хочешь. Это мой подарок. Ибрагим замер, ее слова застали его врасплох. Он посмотрел ей в глаза, чувствуя вес этого момента. — Ибрагим, — сказал он тихо, но твердо, словно бросая вызов судьбе. — Зовите меня Ибрагим, госпожа. Хюррем кивнула. Имя было сильным, звучным, и оно подходило ему. — Ибрагим, — повторила она, будто пробуя его на вкус. — Победитель. Да, оно твое. Носи его с честью. А теперь иди, Ибрагим. Отдохни. Я поговорю с Сулейманом, но пока держись от него подальше. Ты мне интересен, и я хочу видеть, что будет дальше. Ибрагим поклонился — низко, но с достоинством, и вышел. Хюррем осталась одна, глядя на мерцающие угли. «Ибрагим», — прошептала она, и улыбка её была открытой и мягкой. Ей нравился его дух, его стойкость. Разговор затянулся, но она не жалела — с ним было интересно, и это обещало что-то большее. Впервые за долгое время она почувствовала лёгкость на душе, и это заставляло её сердце биться по-новому.