С чистого листа

Новая одежда —кафтан глубокого синего цвета, расшитый цветными узорами, — сидела на нем безупречно, но он чувствовал себя в ней как в кандалах. Его взгляд, острый и проницательный, скользил по незнакомым лицам, выискивая угрозы, слабости, возможности. Он не привык быть добычей, но обстоятельства, наложенные волей отца Хюррем, сделали его именно таким. «Здесь свои законы, Тео-ага. Забудь о прошлом - ты один из них. Здесь ценят красоту, послушание и умение угождать. А дерзость... она дорого стоит,» - именно так вводил его в курс дела Мерджан. Ибрагим усмехнулся, но в его глазах не было веселья. Угождать? Ему, чьи слова когда-то определяли судьбы государств? Свою натуру ничем не скроешь, и первый конфликт в гареме не заставил себя ждать. *** Первым с пашой заговорил фаворит госпожи Лука. Блондин с тонкими чертами лица и мягкими, почти детскими глазами, он сидел на краю мраморной скамьи, держа в руках кисть и небольшой лист бумаги. Его голос был мелодичен, но в нем сквозила легкая ирония: — Кто это у нас? Новый цветок в саду госпожи? — Он наклонил голову, разглядывая Ибрагима. Ибрагим почувствовал, как холодный пот замерзает на его лбу, когда он встретил взгляд Луки. Слова наложника, как острые лезвия, резанули его сознание, вызывая в памяти яркие и мучительные образы. Как бы он ни старался, он не мог стереть из памяти тот ужасный момент, когда сам стал инструментом в руках судьбы — стал причиной гибели крымской любви Хюррем. Когда Лука наклонил голову и посмотрел на него своими детскими глазами, в них сквозила отголосок того времени, и этой улыбкой, полусмеющейся и полусаркастичной, Лука словно пытался вернуть его назад в тот мир, который утащил его из сияния светлых дней. Ибрагим встретил его взгляд. В заговорившем с ним наложнике было что-то обезоруживающее, почти искреннее, и это раздражало еще больше. — Я не цветок, — отрезал он. — И гнуться не намерен. Лука улыбнулся, но в его улыбке мелькнула тень — смесь любопытства и настороженности. Мустафа, темноволосый юноша с открытым лицом, сидевший рядом, рассмеялся: — О, смелый! Это мы любим. Но смотри, не сломайся, пока учишься гнуться. — Его тон скрывал искреннюю беспечность молодости. Когда Мустафа засмеялся, Ибрагим почувствовал, как его сердце сжалось. Он всматривался в черты порученного ему на воспитание шехзаде, которого он когда-то наставлял, и вновь ощущал остроту сожаления. И тут раздался резкий голос, звучавший как удар хлыста: — А ты кто такой, чтобы так говорить? Ибрагим обернулся. Перед ним стоял Искандер — тот самый челеби, которого он лично подвел под плаху, и смерть которого в свое время разделила его с повелителем и стала началом конца. Его глаза, темные и горящие, буравили Ибрагима с неприкрытой враждебностью. Тут он также был старше остальных, и в его осанке сквозила уверенность человека, привыкшего к борьбе. Ибрагим заметил, как мужчина приближается, словно сжимая кулаки, готовый к конфликту. В голове Ибрагима метались противоречивые чувства — от жалости до глубокой неприязни. — Я — тот, кто не боится таких, как ты, — спокойно ответил Ибрагим, хотя внутри его кровь уже кипела. Он заметил, как пальцы Искандера сжались в кулак, и приготовился к худшему. — Ты смеешь? — прошипел Искандер, делая шаг вперед. — Да я тебя... — Искандер ага, хватит, — вмешался Мерджан, встав между ними. — Госпожа не терпит драк в гареме. А ты, Тео ага, держи язык за зубами, если не хочешь проблем. Искандер вспыхнул от злости, но промолчал, понимая, что сейчас не время для открытой конфронтации,но его взгляд обещал месть. Он пробормотал что-то себе под нос, и Ибрагим уловил лишь обрывок: «...увидишь, новичок». Ибрагим лишь усмехнулся в ответ, демонстративно отводя глаза. Он знал таких, как Искандер — громогласных, но трусливых в глубине души. Пусть думает, что победил в этой мелкой стычке. *** Позже, в назначенный день совета Дивана, Хюррем восседала на троне из резного дерева, ее рыжие волосы струились по плечам, словно языки пламени, а голубые глаза сверкали холодным огнем. Ее присутствие заполняло зал, заставляя всех чувствовать себя меньше, чем они были. Нигяр Хатун стояла рядом, слегка склонив голову, а главный визирь, Дильруба Хатун Хазретлери, держалась с противоположной стороны. — Нигяр Хатун отныне будет хранительницей моих покоев, — объявила Хюррем, и ее голос, звонкий и властный, разнесся по залу. Шепот пробежал среди присутствующих Совета. Дильруба бросила быстрый взгляд на Махидевран, которая едва заметно нахмурилась. Назначение Нигяр, женщины из внешнего круга, было неожиданным и внушало опасения. Сама же невольная свидетельница создания пересудов наблюдала за этой сценой молча, но её ум уже просчитывал последствия. Завистливые взгляды, перешептывания — дворец был живым организмом, и каждое решение госпожи порождало волны недовольства или надежды. *** Когда совет закончился, Хюррем вышла в коридор, ее шаги мягко стучали по мрамору. Она остановилась, заметив фигуру впереди. Ибрагим стоял у окна, глядя на сад. Его профиль был четким, почти скульптурным, а в осанке чувствовалась гордость, которую не сломали даже обстоятельства. Она прищурилась, изучая его. Кто он? Новый наложник, о котором шептались слуги? Его глаза, карие и глубокие, поймали ее взгляд, и на мгновение Хюррем ощутила странное чувство — смесь любопытства и предчувствия. Этот человек не был похож на других. В нем было что-то опасное, непокорное, словно зверь, которого только что заковали в цепи, но который еще не сдался. — Ты кто? — спросила она, ее голос был резким, но в нем сквозил интерес. Паша повернулся к ней, медленно и уверенно, и слегка поклонился, не опуская глаз. Ко встрече с ней он был готов. Он знал, что этот момент неизбежен, и готовился к нему с того дня, как узнал о здешних порядках в нынешней османской империи от главного аги гарема. — Тео, госпожа. Ваш новый слуга. Хюррем приподняла бровь. Его тон был почтительным, но в нем не было ни капли подобострастия. И это было …интересно. Она привыкла к тому, что мужчины перед ней либо дрожали, либо лебезили, стараясь заслужить ее милость. А этот смотрел на нее так, будто они были равны. Нет, не равны — он смотрел так, будто знал что-то, чего не знала она. Это одновременно раздражало и интриговало. Она шагнула ближе, ее голубые глаза сверкнули, как льдинки под солнцем. Запах ее духов — смесь розы и шафрана — коснулся его, но Ибрагим не дрогнул. Хюррем склонила голову, разглядывая его, словно редкую диковину, привезенную из дальних земель. — Тео, значит, — произнесла она медленно, будто пробуя имя на вкус. — Откуда ты взялся? И почему я ничего о тебе не знаю? Вопрос был риторическим — она не ждала полного ответа, но хотела увидеть, как он выкрутится. Ибрагим выдержал паузу, его губы дрогнули в едва заметной улыбке. — Я тот, кого вам пожелали подарить, госпожа. Мое прошлое — лишь тень, которая осталась за стенами этого дворца. Теперь я здесь, чтобы служить вам. Хюррем фыркнула — короткий, почти насмешливый звук. Его слова были гладкими, слишком гладкими, как отшлифованный камень. Он что-то скрывал, и это только разжигало ее любопытство. — Посмотрим, насколько хорошо ты умеешь служить, — сказала она, ее голос стал тише, но в нем появилась стальная нотка. — Здесь много теней, Тео. И я не люблю, когда они прячутся от меня. Она развернулась, ее длинный подол кафтана прошелестел по полу, и ушла, оставив его одного у окна. Но в ее голове уже крутилась мысль: «Надо спросить Сюмбюля, что за наложников привезли и почему я не в курсе». Этот Тео-ага был не просто новичком в гареме — он был загадкой, а Хюррем не терпела загадок, которые не могла разгадать. Ибрагим проводил ее взглядом, пока она не скрылась за поворотом. Его пальцы сжались на подоконнике так, что ногти впились в ладони. Он чувствовал, как пульс бьется в висках. Первая встреча прошла лучше, чем он ожидал, но он знал: это только начало. Хюррем не из тех, кто легко забывает или прощает. И он тоже.