До следующего лета

Она от него пряталась. Не игнорировала, не избегала. Пряталась. Он понял это не сразу. Сначала исчезли вечера с песнями и её набросками. Не было длинных летних прогулок, дурацких разговоров на заднем дворе, когда они лежали на траве и спорили обо всём на свете. Его комната стала стерильной. Попали огрызки карандашей, клочки бумаги, забытые заколки. Мать перестала жаловаться на песок и «эти бесконечные темные волосы» которые снова нужно вытряхивать из ковра. Комната будто выдохнула и стала чужой. Он звал её пройтись, она предлагала оживленную улицу. Если хотел поговорить — ждала его в кофейне. Все разговоры на ходу, все встречи второпях. Он злился. Сухие и вежливые ответы на его сообщения раздражали. Нормально. Спасибо. Все ок. Раньше она никогда так не писала. Раньше были фотографии засохших деревьев с подписью «похоже на твои кривые ноги». Брэндон перечитывал старые переписки. Там было много смеха и слишком много «мы». Ему хотелось написать «что происходит». Но он не писал. Потому что тогда пришлось бы назвать происходящее вслух. А он все ещё старался делать вид, что всё по-прежнему. До отъезда оставалась неделя. Чемодан стоял у стены. Гитара в чехле — рядом. Всё было готово. Вечер стоял душный — тёплый воздух давил, будто стеклянный колпак. Дома было невыносимо. Гитара неприятно липла к телу, и Брэндон просто валялся на кровати, глядя в потолок. Телефон прогудел пару раз подряд. Бывшие одноклассники собирались в пиццерию. Кто-то обещал притащить пива. Идти было лень. Но находиться в душной спальне — ещё хуже. Он вышел. Пошёл пешком. Мысли цеплялись за Нэшвилл. За вчерашние попытки снова что-то сочинить. Ничего не получалось. Он свернул не туда. Остановился. Знакомый дом. Красная покатая крыша. Красные шторы на первом этаже. И вечно распахнутое окно второго. И она. Мишель сидела у окна, склонившись над столом. Опять рисует, мелькнуло у него в голове. Даже отсюда он видел, как тёмные пряди прилипли ко лбу. Как смешно она пытается их сдуть, не отрывая руки от листа. Что-то тёплое растеклось по груди. И тут же горло больно сдавило. Он глубоко вдохнул. Старый дуб всегда ему легко покорялся. Дальше — скат крыши. Там сложнее: несколько досок давно требовали замены. Ещё пара шагов. Сухая ветка хрустнула. Он замер. Она не подняла головы. Ещё шаг. Ладонь на подоконнике. Он тихо постучал костяшками по раме. Она вздрогнула. Подняла глаза. На секунду в её взгляде вспыхнуло то самое — прежнее. Потом осторожность. — Ты с ума сошёл? — шёпотом сказала она, приподнимаясь. — Если отец услышит… — Он же на смене, — так же тихо ответил он. Пауза. Он всё ещё стоял на крыше. — Можно? — спросил он. Она смотрела на него долго. Слишком долго. Потом отступила, освобождая место. Он перелез через подоконник. Комната пахла бумагой и краской. Её комната. Не его. Он вдруг почувствовал, как давно здесь не был. На столе лежал большой лист. Он успел увидеть только яркие брызги красок. Она быстро перевернула его. Он сделал вид, что не заметил. Прошёл к её кровати — полный кавардак. Плед сбит в огромный ком, всюду наброски, одеяло перепачкано краской. Брэндон усмехнулся. — Мою мать хватил бы инфаркт. Поднял глаза выше. Вся стена была завешана её рисунками. Природа. Отдельные здания. Сестра. И он. Его было много. В комнате — с гитарой на коленях. В шезлонге на заднем дворе. И наконец — на сцене. Свет падал так, будто он уже не здесь. Он повернулся к ней. Мишель отвела глаза, на щеках запылали красные пятна. — Красиво, — он потянулся к одному из портретов. — Правда, мне кажется, я не такой идеальный в жизни. Она слабо улыбнулась. — Я рисую то, что вижу. Он хотел спросить — и что ты видишь? Но не спросил. Пауза растянулась. — Почему ты меня избегаешь? — наконец спросил он. Она тихо выдохнула. — Я тебя не избегаю. — Тогда что это? — он обвёл рукой комнату. — Ты как будто… — он запнулся. — как будто меня уже нет. Она подняла на него глаза. — Я просто… привыкаю. — К чему? Она кивнула на рисунок, где он стоит на сцене. — К тому, что ты будешь там. — И что? — он шагнул ближе. — Брэндон… — слова давались ей тяжело. — Я не хочу быть твоим «перед отъездом». Ты… ты уже там. И это хорошо. Это правильно. Я не злюсь. Правда не злюсь. Она замолчала, подбирая слова. — Просто мне нужно… нужно понять, как быть без тебя. Брэндон оглянулся. Кивнул на десятки своих лиц на стене. — Ты это нарисовала… и теперь учишься быть без меня? — Я учусь быть собой. — она сжала ладони.– Кто я без тебя? Тишина в комнате стала плотной. Он никогда не думал о ней отдельно от себя. Она всегда была частью его фона. А теперь фон исчезал. — А если я не хочу? — тихо спросил он. — Если я не хочу, чтобы ты была без меня? Она вздрогнула и замерла. Секунда. Две. — Поздно, — она буквально выдохнула это слово. Он автоматически усмехнулся. — Поздно? Я ещё здесь. Она грустно улыбнулась и покачала головой. — Только телом. Мыслями ты уже нет. Он запустил пальцы в волосы. Заходил по комнате. — Скажи честно, — она набрала в грудь побольше воздуха. — Ты хочешь здесь остаться? В Гринпорте? Будешь продавать винил в магазинчике над аптекой? Отправлять сырые демки в надежде, что кто-то даст шанс? Он резко остановился. Она была права. — Уехать отсюда — правильно. Но там, в Нэшвилле, у тебя будут новые друзья, поклонники. И… девушки… — голос её стал тише. — Я… я не хочу быть запасным вариантом. — Я никогда так о тебе не думал, — резко бросил он. — Но так будет, — спокойно ответила она. — Ты не плохой, Брэндон. Просто так… так бывает. Она осторожно отошла к стене. Аккуратно сняла рисунок — он на сцене, в свете софитов. — Я буду ждать звонок. Как дура, листать твои фото и думать — кто это рядом с тобой? Ревновать. Не хочу быть такой. Не хочу чтобы ты был со мной потому что скучно. Потому что не нашел лучше. Он почувствовал, как внутри поднимается злость. Не на неё. На то, что она говорит это так уверенно. — И ты так легко отказываешься? — в горле запершило. Её голос впервые дрогнул. Он заметил, как сильно она сжала кулаки. Как проступили красные пятна не только на лице, но и на шее, на груди. — Я не отказываюсь. Я просто хочу понять… Тишина стала осязаемой. — Я… Я люблю тебя, Брэндон. Просто. — Давно. Не с выпускного. Не с поцелуя… давно. Воздух будто вышибли у него из груди. Он застыл. Открыл рот. Слов не нашлось. — Я не буду держаться за тебя. Не буду мешать. Тормозить. Я не хочу ничего испортить. Он хотел возразить. Но голос не слушался. — Вот почему я прячусь. Потому что если я буду с тобой как раньше — я уеду за тобой. А ты меня не звал. В комнате стало тесно. Душный воздух мешал ровно дышать. Мишель шагнула к нему и протянула рисунок. — Возьми. Он на сцене. В свете софитов. Тысячи рук тянутся к нему. — Это ты, — сказала она тихо. — Я не хочу быть паузой между песнями. Она отвела глаза. Не от смущения — чтобы не расплакаться. Он смотрел на рисунок ещё несколько секунд. Пальцы скользнули по нарисованному свету. — Ты хорошо меня знаешь, — хрипло сказал он, возвращая ей рисунок. — Оставь, — отозвалась она не повернувшись. Он кивнул. Вылез в окно. Снова крыша, скрипучие доски. Дерево. Она не подошла к окну. Не окликнула. Не сказала «аккуратнее». Он не обернулся. Впервые — не смог. На улице все ещё стояла жара. Он поежился.

***

Всю следующую неделю он почти не бывал дома. В один момент ему стало казаться, что мать каким-то образом обо всём узнала. Потому что с утра и до вечера он получал от неё странные и бессмысленные поручения, на которые тратил уйму времени. То надо было перевезти старый соседский шкаф — тяжёлый, скрипучий, никому не нужный. То починить вафельницу, которой никто не пользовался. Апогеем стало задание — съездить в соседний город за каким-то новым любовным романом. Вот тут он точно начал подозревать неладное. Его мать лучше в десятый раз пропылесосит ковёр, чем усядется в кресло с книгой. — В нашем магазине его нет, — слишком буднично сказала она, протягивая ему записку с названием. — А у миссис Дикс день рождения. Он посмотрел на название. Слишком пафосное. Слишком про любовь. Перевернул лист — вдруг ошибка. — Ты серьёзно? — А что? Прокатишься. Он кивнул. Потому что дома сидеть было невозможно. В его комнате стало тихо. Слишком тихо. Он уезжал утром и возвращался поздно. Мыл машину. Помогал соседям. Разбирал старый сарай. Вечерами отвечал на сообщения из Нэшвилла. Будущие одногруппники. Кто-то уже искал соседа по комнате. Кто-то звал на «приветственную вечеринку». Он читал и чувствовал странную смесь возбуждения и пустоты. Один раз он всё-таки прошёл мимо её дома. Окно было закрыто. Шторы задвинуты. И от этого стало хуже, чем если бы она стояла там и смотрела на него равнодушно. Вечером мать поставила перед ним тарелку и вдруг слишком внимательно посмотрела. — Ты нервничаешь? — Нет. — Врёшь. Он усмехнулся. — Все нервничают перед отъездом. Она ничего не сказала. Только кивнула и подвинула к нему салфетки. До отъезда оставалось три дня.

***

Мать разбудила рано. — Ничего. Выспишься в автобусе, — сухо бросила она. Он со стоном потянулся к телефону и замер. Автобус. Сегодня. Взгляд упал на чемодан в углу и гитару, бережно уложенную в чехол. Еще месяц назад ему казалось, что до отъезда вечность. Ветер осторожно шевельнул тюль. В открытое окно тянуло жужжанием соседской газонокосилки. Он резко сел. Что-то впилось в пятку. Брэндон наклонился — бутоньерка. Он прокрутил её в пальцах. Цветок подсох, листья обломались по краям. Но золотистая лента и слабый розовый аромат сохранились. Он пошарил взглядом по комнате. Заглянул под кровать. Передвинул учебники на полке. Открыл ящик стола. — Брэндон! Он застыл. Ящик дернулся. Прищемил палец. Он закусил губу. Воздух прошел сквозь зубы. Под ногтем больно задергало. Только не сейчас. — Иду, — резко отозвался он. Палец потянулся к губам. Брэндон, не глядя, сунул бутоньерку в карман и вышел. Она приготовила блинчики, хотя было не воскресенье. Сироп сверкал на солнце и стекал с края тарелки на стол. — Пролила, — мать подвинула к нему салфетки. — Возьми. Брэндон откусил слишком большой кусок. Приторный ком застрял в горле. Он закашлялся. Мать поставила перед ним стакан с соком. — Не торопись. Теплая ладонь скользнула по плечам, заправила выбившийся на шею ярлычок футболки, задержалась на плече чуть дольше. — Ты хоть спал? — Есть немного. Мать кивнула. Вода громко молотила по металлу раковины. — Я договорилась с миссис Дикс. Пойдем вечером присматривать новый пылесос. Наш никуда не годится. Кран умолк. — Эти карандаши… я говорила. Она добавила это тише, но он расслышал. Карандаши. Мишель постоянно разбрасывала по комнате деревянные огрызки. Рука потянулась к карману. Нащупала сухой цветок. — Мам, — спокойно начал Брэндон. Он смахнул со стола невидимые крошки. — Не надо меня провожать. Автобусная остановка в одном квартале. Пройдусь. Она оперлась поясницей о раковину и посмотрела на него. Потом кивнула и принялась тщательно вытирать руки. — Не забудь сэндвичи. На крыльцо они вышли вместе. Мать прислонилась к двери — легкий кардиган, волосы убраны наверх. Было ещё рано, но солнце уже пекло. Она молча смотрела, как он спускал тяжелый чемодан с лестницы. Когда Брэндон вернулся за гитарой она протянула ему пакет. — Напиши, как доедешь. Ее пальцы сжали его локоть. — Угу. — Брэндон! Она окликнула его, когда он уже был у дороги. Одной ладонью заслонялась от солнца, вторую уперла в бок. — Не вздумай потерять ключи. — Постараюсь! Он сунул в уши наушники и зашагал к остановке. Когда он обернулся, дверь была уже закрыта. В салоне пахло теплым пластиком и пыльными креслами. Брэндон сел у окна. Чемодан — в проходе. Гитара — на соседнем сиденье. Автобус дернулся. Город пополз назад. Замелькали пустые улицы. Он смотрел на знакомые дома, на красную крышу пиццерии, на покосившуюся вывеску аптеки. Она не пришла. Брэндон сделал музыку в наушниках громче. Автобус повернул. Закрытый лет десять назад кинотеатр — последняя остановка в Гринпорте. Он прижался к горячему стеклу. Под серым от дорожной пыли деревом стояла Мишель. Руки сложены на груди. Волосы распущены. Она не бежала. Не плакала. Не пыталась что-то сказать. Она просто подняла руку. Маленький жест. Он выпрямился. Повторил за ней — поднял ладонь. Она кивнула. Автобус тронулся и покатился. Мишель стала крошечной фигурой на обочине, а через пару секунд пропала за поворотом. Он вытащил телефон. «Я тебя видел». Стер. Она сама это знает. Он застыл над буквами. Экран погас. Брэндон убрал телефон. Закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Солнце пробивалось сквозь веки. Автобус выехал на трассу. Пальцы сами отбили на коленке новый ритм.