Критическая точка: Узы

1935 год.

Том внезапно открыл глаза, чувствуя, как тяжелые, сдавливающие легкие ощущения лишают его кислорода, словно невидимая рука сжимает его горло. Внутри его тела — острый приступ нехватки воздуха. Он делал несколько глубоких, рывковых вдохов, пытаясь вздохнуть побольше, но тот казался холодным и обжигающим одновременно. Глаза, слабо сверкающие в темноте, застилала тяжелая пелена, мешая сосредоточиться. Кажется, он был погребен под толстым слоем тумана или тьмы, а всё, что он мог разглядеть — яркий, алый цвет, прорезающий эту мракобесную завесу. Кончики пальцев горели удивительной, невыносимой жаркой. Он ощущал, как эта боль распространяется, когда вдруг через пелену мелькнуло страшное: кровавый оттенок, как знак опасности. Том немного сдвинулся, обнаруживая, что он — внутри собственной крови, или, возможно, этой крови. В ноздри ударил запах металла и разложения — запах крови. В этот момент его сердце сжалось от безотчаянной тревоги, и первым и единственным его криком стал зов: «Гарри!» Этот голос — неправдоподобно детский, словно его собственное дитя, вдруг прозвучал в тишине. Но он был не его — не его голос. Он повторялся, с таким отчаянием, что казалось, что весь этот крик — зов к жизни, к спасению, к возвращению. Он пытался схватиться за горло, словно надеясь сдавить эту невыносимую безнадежность, но его маленькие ручки — слабые, не способные на такое — беспомощно зацепились за пустоту. — Том! — раздался голос, звучащий как гром, — Вставай! — и это был не его голос. Атмосфера наполнилась женским, мелодичным звуком, который он не узнавал, — это был голос Меропы, матери, у которой всегда были свои тайны и своя вера. Он, опираясь на холодную землю, покрытую снегом и льдом, сделал рывок. Каждым мускулом чувствовал непередаваемую слабость, ноги дрожали, словно он — птенец, только что вылупившийся из скорлупы. Он не видел четко, не чувствовал реально — только слышал. Всё вокруг было равно незримой глухоте — вопли, взрывы, ругательства, крики — всё сливалось в единую фоновую симфонию безысходности. И всё же, несмотря на ужас и путаницу, он шел. Шаг за шагом. Глубже погружаясь в этот хаос, он вдруг начал различать очертания того, где он оказался — приют Вулла. Снова. Он вновь оказался в своем кошмаре. Приблизившись к руинам, он открыл дверь, из последних сил врываясь в здание. Внутри — полуразрушенная церковь, её стены покрывало снега и пыли, а воздух наполнял запах ржавого металла, крови и пепла. Он никогда не был верующим, какие бы семинарии не посещал, никакое слово священных текстов и стихи настоятельницы не могли заставить его поверить в бога. Для него само понятие — бог — было иллюзией. Он всегда сам для себя был его богом, творцом собственной судьбы, своими законами. Но сейчас он шел именно туда — к алтарю, к кресту. Он приближался с трепетом и отчаянием, порывисто опустившись на колени. В руке он сжимал узкую полоску ткани, трусики, что остались у него после побега, — маленькое осязаемое напоминание о былых временах, о семье, о жизни, что так быстро ускользает. Капли слез текли без контроля, словно внутри него прорвалась непроизвольная лавина. Он не хотел плакать — слабость — не его стихия. Он — воин, или, по крайней мере, так думал. Но сердце и разум в эти минуты казались разорванными внутри, внутри бурлила боль, которая не находила выхода. Когда все в его сознании переменилось — потеря Джека, предательство Морфина, рождение дочери, исчезновение Гарри, — он не мог точно определить, что стало точкой отсчета. Возможно, это было все одновременно, или, может быть, серия событий, цепочка разочарований. Когда он почувствовал, что утратил часть своей души, что его предали, что он превратился в тень самого себя — тогда все пошло по наклонной. Он вспомнил о Гарри — о том, что он все еще любит его, что он для него — центр мира, часть его самого. Его взгляд снова упал на треснувший крест — символ всего, что он презирал и что теперь оказался его единственной опорой. Почему он здесь? Он должен был быть там — там, где его ждет последний человек, которого он любит и который любит его — Гарри. Или любит ли он его по-прежнему? Этот вопрос висел в воздухе, как тяжелая тень. Он мотнул головой, прогоняя эти мысли. Конечно, он любит Гарри. Разве может быть иначе? Он — его Мракс, он — его тень и его свет. Он принадлежит только ему, и никто и ничто не сможет этого изменить. Он должен вернуться. Еще не отомстил. Еще не вернул потерянное счастье. Жизнь, казалось, должна ему — он ведь страдал так долго, прошел через все превратности судьбы, и его долг — вернуть это. Стерев с щек последние слезы, Том резко поднял голову, глаза засияли необычайным алым светом — внутренним пламенем, которым он питал свою решимость.

1942 год.

Сцена замерла, как диапозитив в фонаре волшебного проектора. Кабинет Дамблдора — янтарные пятна на дубовых панелях, пыль, танцующая в косых лучах из горгульеобразных окон, феникс, прячущий клюв под крылом. Звяканье часов. Тик-так. Время — настоящий палач. Том стоял у двери, манекен в слишком тесном мундире, ощущая как крахмальный воротник впивается в яремную ямку. Его пальцы онемели еще до того, как на пороге возник Джойс — рыжий, веснушчатый, с вечно сползающей гриффиндорской мантией. В глазах мальчика мелькнуло ознобное облегчение при виде Тома, сменившееся ужасом, когда он заметил скрюченную фигуру Морка. — Проходите, мистер Риз. Голос Дамблдора вспорол тишину. Директор поднялся – тень от его позолоченного пюпитра легла на глобус как темное пятно судьбы. Том чувствовал все: запах лимонных леденцов, залеплявший истинный аромат пыток, скрип пергамента, когда Морк сгребал конспекты, пряча лицо, узловатое биение в виске Джойса – через три метра. — Мы говорили о вашей дружбе… — Дамблдор сделал паузу, доставая из ящика документ с кровавой печатью. Джойс дернулся, как марионетка с перерезанной нитью. Его пальцы вцепились в мантию – раздался звук рвущейся тафты. Левый рукав пополз вниз, обнажая синяк от квиддичной биты – смешной, чудовищный знак нормальности. Реддл шагнул вперед на автомате, как часовой механизм. Тело предательски закрыло гриффиндорца от директора. Крыло феникса шевельнулось – птица видела все. — Пункт 12… запрет противоестественных связей… — слова падали со стуком сапога по пустому коридору. — Они всего дети, Альбус! – прохрипел Морк впервые. Мольба. Предсмертный хрип. Дамблдор поднял руку. — Отец мистера Риза выбрал Дурмстранг. Эффективней против… Джойс свернулся в комок — рука Тома поймала его за локоть, будто пятнадцатилетний мальчишка весил тонну. — Нет… — хрип вырвался из мальчика с пеной. Его пальцы впились в рукав Реддла. — Мы просто… гуляли у озера… Казус. Их пальцы, сплетенные под сливовыми тряпками. Никто не должен был видеть. Том почувствовал лед на языке. Слова кровоточили где-то внутри, застревая в пищеводе. — Вы… не имеете права… — его голос звучал плоско, как записка под заклятьем Мутации. Улыбка Дамблдора стала грустнее. — Через час карета. У башни Гриффиндор ветер выл маршем для похорон. Том оперся о парапет, кремень резал ладони. Внизу Джойс кидал вещи в экипаж черного дерева. Красный шарф, упавший на снег. Взмах сливовой мантии (он больше не смел носить алую). Запоздалый взгляд наверх Ему было видно задыхающееся «прости». Том не шевелился. Он наблюдал. Морк выбежал из ворот, роняя чемодан. Лицо Джойса растворилось за заиндевевшим стеклом. Стал свидетелем. Как всегда. В теле не осталось гнева — только свинец в костях и щемящая пустота там, где раньше билось что-то теплое. Хогвартс обрушился вокруг – башни превратились в надгробия, стекла – в слепые глаза мертвецов. Фрески на стенах корчились, пряча лица. Даже привидения замолчали. Морк уронив очки в снег, судорожно шарил руками. Ошибка испепелила обоих. Воспоминание вторглось насильно: Его рыжие волосы пахнут грозовым ветром и жареными каштанами. Боль. Острая. Тупая. Бесполезная. Когда экипаж растворился в тумане, Реддл сорвал с шеи слизеринский галстук. Зеленый шелк улетел в пропасть, как последняя дань дьяволу. Здесь больше не осталось ничего живого. Только призрак по имени Том Реддл.

1943-1945 год.

Июнь.

Миртл Уоррен всхлипывала, прижавшись лбом к холодной плитке ванной. Пятна ржавчины на раковине напоминали кровь — “а вдруг моя грудь тоже не вырастет от плача?” — эта мысль заставила её всхлипнуть громче. Она не услышала, как капающая вода сменилась шелестом чешуи по камню. Том стоял за колонной, невозмутимый как статуя. Его пальцы скользили по кожаному переплёту дневника — гладкая поверхность будущего крестража. — Найди… — прошипел он на парселтанге. Василиск выполз из канализации, его желтые глаза цеплялись за тени. Миртл подняла голову. — Ой! Кто… — её вопль оборвался в леденящем взгляде смерти. Тело упало на плитку с глухим стуком. Реддл медленно вышел из укрытия. Ноги девушки дернулись в последней судороге. Он наклонился, поднял её очки — стекла треснули, как её будущее. — Глупая девочка… — он сунул очки ей в застывшую ладонь. — Ты оплакивала насмешки. А я дарю бессмертие. Его рука коснулась дневника. Перо феникса внутри обожгло — не болью, а восторгом. Первая часть души оторвалась легко, будто её и не бывало. Он вышел, не оглядываясь. Стены вздохнули с облегчением.

Июль

Луна над Литтл-Хэнглтон висела как перерезанное горло. Том шёл по заплесневевшей аллее, трогая пальцами кольцо с печаткой Перевелл. Камни на дороге хрустели как кости под ножом мясника. Дверь поддалась безмолвному заклятью. В гостиной храпел Том Реддл-старший — “как его возненавидел двенадцатилетний мальчишка в приюте”… Отец вздрогнул, заковылял к шкафу с ружьём. — Кто… чёрт возьми… — его глаза сузились. — Ты! Ублюд… Зелёный свет вспорол темноту. — Авада Кедавра. Том-старший рухнул лицом на ковёр с вышитыми фениксами. Отражение в зеркале кривилось — то ли сын, то ли отец. Наверху заскрипели половицы. — Томми? — старческий голос бабушки. Он поднялся по лестнице, ступени стонали под тяжестью его бессмертия. Две вспышки. Два крика, оборванных гудением комнатных мух. Он стоял над телами, вдыхая миндальный запах смерти — а ведь когда-то мечтал о семье. — Родство — яд, — произнёс он в тишину, снимая кольцо. Печать Перевеллов впилась в кожу как змея — вторая часть души оторвалась, оставляя ожог. Кольцо надевалось на безымянный палец и становилось тюрьмой. Он вышел в ночь, не оглядываясь на дом Реддлов. Никакая боль не могла теперь догнать его — обои с цветами, треснувшие в гостиной, были единственными свидетелями того, что здесь когда-то мог жить мальчик по имени Том. Теперь жил только Тёмный Лорд.

***

Калейдоскоп памяти вращался не как игрушка, а как приговор. Осколки лет щёлкали, сцеплялись, рассыпались, и Том стоял на краю этого вращения, будто зритель в театре, где все роли сыграны им одним. Ничего не отзывалось. Ни мёртвые, ни крики, ни лица. Его прошлое шуршало, как сухая бумага. Он гордился. Он скучал. Пока не увидел его.

1961 год.

Он почти не запомнил этот день. Не потому что произошло мало. А потому что для него тогда это ничего не значило. Обычная карательная вылазка. Очередной показ силы. Очередной пример для тех, кто отказывался склониться. Они нашли их в старом каменном поместье. Несколько волшебников, решивших, что смогут скрыться. Что смогут не выбрать сторону. Что смогут жить, будто Тёмный Лорд — это слух, а не реальность. Том вошёл внутрь последним. Не спеша. Его люди уже сделали большую часть работы. В зале пахло гарью, пылью и чем-то металлическим. Тела лежали неровно, как разбросанные куклы. Некоторые ещё дышали. Он не смотрел на лица. И только когда остановился возле одного из тел, его взгляд зафиксировался. Мужчина лежал на боку, рука неестественно вывернута, рыжие волосы прилипли ко лбу. Лицо было повернуто чуть в сторону, глаза закрыты. Длинные ресницы. Слишком длинные, чтобы не заметить. Том смотрел. Дольше, чем нужно. В памяти что-то дрогнуло, как плохо закрытая дверь на сквозняке. Риз. Джойс Риз. Имя вдруг встало на место. Хогвартс. Перевёлся в пятнадцать с Дурмстранг. Исчез. Стёрся из его жизни так же легко, как и всё остальное ненужное. Когда-то они были одногодками. Когда-то учились в одних коридорах. Когда-то... Любили... Эти мысли не имели веса. Он не вспомнил разговоров. Не вспомнил смеха. Не вспомнил ничего конкретного. Только сухое знание факта: он его знал. И всё. Перед ним лежал не человек из прошлого. Перед ним лежал отказавшийся подчиниться волшебник. Один из многих. Том присел рядом на корточки. Холодно, методично, как учёный у вскрытия. Он повернул его лицо к себе за подбородок. Глаза закрыты. Ни страха. Ни просьбы. Ни унижения. Только тишина. — Он жив, мой Лорд, — осторожно сказал кто-то сзади. Он не ответил. Он смотрел. И не чувствовал ничего. Ни злости. Ни узнавания. Ни сожаления. Ни удовольствия. Пустота. Абсолютная. Ему даже стало скучно. Он выпрямился. Поднял палочку. — Авада кедавра. Зелёная вспышка. Тело дёрнулось и обмякло окончательно. Реддл развернулся и вышел, не оборачиваясь. Для него это был завершённый эпизод. Закрытая страница. Пыль, которую смахнули. Он забыл об этом случае уже через несколько часов. И то же воспоминание — глазами Тома сейчас, именно поэтому оно и ударило. Не сам факт убийства. А то, каким он был в тот момент. Он теперь видел эту сцену не глазами Тёмного Лорда. А глазами Тома Реддла. И вдруг в этом воспоминании появилось то, чего тогда не существовало: узнавание, память, детали. Длинные ресницы. Привычка слегка морщить переносицу во сне — да, он теперь это видел. Тень знакомых черт, которые тогда не значили ничего. Он видел, что Джойс не выглядел испуганным. Не выглядел сломленным. Он просто не склонился. И самое страшное было не в убийстве. А в том, что Том тогда смотрел на человека, с которым когда-то делил постель, и видел перед собой пустое место. Не врага. Не предателя. Не прошлое. Пустоту. И вот это нынешнего мужчину разрывало изнутри сильнее любого крика. Он поднял руку. — Авада кедавра. Но на этот раз зелёный луч не рассёк пространство. Память, словно живая, перехватила его. Свет заклинания свернулся, потемнел, сжался в плотный сгусток и рассыпался чёрным дымом, который медленно растворился в темноте вокруг. Том стоял неподвижно. Дышал тяжело, рвано, будто только что пробежал долгую дистанцию. В груди кололо. Не физически. Глубже. Там, где раньше была пустота, теперь что-то болезненно существовало. Он не мог остаться здесь. Если он задержится в этом воспоминании, оно начнёт разрастаться, как трещина в стекле. Он должен идти дальше. Огоньки вновь закружились вокруг него: крестражи, пытки, лица, превращение в чудовище. Всё мелькало, но он больше не смотрел. Его тянуло вперёд — к тому свету, который он раньше не понимал. Он протянул руку и коснулся его. Свет поглотил его полностью.

Июль 1996

Сначала пришло ощущение. Не мысль. Не страх. Ощущение, что что-то не так. Он резко выпрямился, словно его выдернули изнутри. В теле появилась слабость, странная, непривычная. Не магическая. Не физическая. Иная. Том сразу понял. Осколок души. С ним что-то происходит. Это было похоже на трещину, идущую по стеклу, которое он считал вечным. Он шёл по коридору быстро, почти резко, мантия цеплялась за углы, воздух казался тяжёлым. Комната, в которую он вошёл, была темнее ночи. Свет не задерживался здесь. Он будто тонул, не достигая стен. Воздух был густым и плотным, словно помещение окутывала вуаль. Том опёрся рукой о старый дубовый комод, чтобы сохранить равновесие. Пальцы на мгновение сжались слишком сильно, дерево жалобно скрипнуло. Перед ним стояло зеркало. Точная копия Еиналеж. Он поднял голову. И замер. На него смотрел не Тёмный Лорд. Не то лицо, которое он вылепил годами, уничтожая в себе всё человеческое. На него смотрел Том Марволо Реддл. Молодой. Почти такой, каким он был когда-то. Кожа стала живой, почти нормальной. Нос — на месте. Волосы тёмные, густые. Лицо — не змееподобная маска, а человеческое. И глаза - холодные глыбы льда. А в их глубине — отголоски алого. Ярость вспыхнула мгновенно. Это был он. Тот, кого он пытался уничтожить. Стереть. Растоптать. Похоронить вместе со страхами, эмоциями, сомнениями, привязанностями. Тот, от кого он избавлялся шаг за шагом, создавая Волан-де-Морта. Он ударил по зеркалу ладонью. Стекло не треснуло. Отражение не дрогнуло. И именно это было самым страшным. Потому что отражение смотрело на него спокойно. Живо. Почти… осмысленно.

1998 год

Сначала это были мелочи. Сбои. Не в магии. В нём. Он ловил себя на паузах там, где раньше действовал мгновенно. На взглядах, задерживающихся на лицах дольше, чем требовалось. На мыслях, которые не имели отношения к власти, страху или расчёту. И это было хуже боли. Это было человеческое. Оно не возвращалось резко. Оно накапливалось, как вода за плотиной. День за днём. Событие за событием. Трещина, начавшаяся в 1996, теперь расползалась по всей конструкции, которую он строил десятилетиями. Он изменился полностью. Искажённый чувствами. Незнакомец. Он начал чувствовать. Сопереживание приходило внезапно, без спроса. Жалость вспыхивала там, где раньше была только холодная оценка пользы. Вина просачивалась в мысли тихо, настойчиво, не спрашивая разрешения. И каждый раз это вызывало в нём ярость. Не на других. На себя. Он отчаянно подавлял это. Давил, душил, загонял глубже. Скрывал. Прятал. Чары иллюзий стали его второй кожей. Он поддерживал образ змееподобного чудовища с упрямой одержимостью, позволяя Пожирателям видеть лишь то, чему они поклонялись и чего боялись. Не лицо. Маску. Он повторял снова и снова, почти как заклинание: Реддла не существует. Он сгнил. Давно. Здесь только Волан-де-Морт. Тот, кому вы служите. Тот, кого вы боитесь. Но иллюзии требовали слишком много сил. С каждым днём он слабел. И одновременно с этим Гарри Поттер продолжал уничтожать крестражи. Мужчина чувствовал это. Каждый раз. Как глухой удар где-то внутри. Как вырванный нерв. Как часть конструкции, которая удерживала его от распада, просто исчезает. Он думал об этом постоянно. О том, что происходит с частями его души. Почему вместе с их уничтожением в нём не освобождается пустота, а наоборот, появляется слишком много. Слишком много мыслей. Слишком много ощущений. Слишком много жизни. Он не понимал. Не мог разгадать закономерность. Тёмная магия, которой он владел безупречно, вдруг стала требовать больше усилий. Заклинания ощущались тяжёлыми. Привычные ритуалы больше не давали прежнего ощущения контроля. И тогда он обратился к тому, к чему не обращался никогда. К древнему, запретному. К тому, что не относилось ни к палочкам, ни к заклинаниям, ни к традиционной магии. К силе, которую называли по-разному: магией земли, бездны, ада. Необузданной. Манией. Её не учили. Её не описывали в книгах. Её боялись. Её нельзя было контролировать. Но он научился подчинять её. Она текла через него, как раскалённая лава. Давала силу, когда собственная ускользала. Поддерживала, когда иллюзии выжимали его до предела. Заполняла пустоты, которые оставляли уничтоженные крестражи. Но плата была очевидной. Эта магия не служила. Она брала. Каждый раз, когда он пользовался ею, он чувствовал, как что-то внутри стирается, растворяется, уступая место чему-то тёмному, первобытному, чужому. Он понимал это. Понимал совершенно ясно. За всё нужно платить. И однажды настанет день, когда эта сила перестанет проходить через него. И начнёт поглощать его целиком... Том смотрел на себя так, будто перед ним стояла не собственная память, а чья-то жестокая насмешка. Слишком живо. Слишком тепло. Слишком... И всё же это был он. Воспоминание вспыхнуло резко, без предупреждения, как пламя, которое давно ждало воздуха. И утянуло его туда, где, как он теперь понимал, всё и должно было закончиться.

31 декабря 1999 — 1 января 2000

Ночь, которая должна была стать началом. И стала концом. Гарри кричал. Не громко. Сдавленно. Хрипло. Так, как кричат, когда боль уже перешла грань и стала чем-то первобытным, животным. Его пальцы судорожно сжимали руку Тома, ногти впивались в кожу, оставляя полукруглые следы. Том не отходил ни на шаг. Ни на секунду. Он сидел рядом на краю постели, держал его ладонь обеими руками, другой рукой гладил взмокшие от пота волосы, осторожно убирая пряди с его лица. — Не бойся, — тихо говорил он, наклоняясь к самому уху. — Я рядом. Я буду с тобой. Слова повторялись снова и снова. Почти шёпотом. Почти молитвой. Это должен был быть самый сложный. И самый лучший день в его жизни. Рождение их дочери. Изабель. Имя, которое они выбирали вместе, перебирая десятки других. Спорили, смеялись, откладывали, возвращались. И в итоге остановились на этом. Изабель - «Бог мой — клятва». Имя, которое казалось им идеальным. Потому что они и правда были друг для друга богами. Друг для друга — всем. Их любовь не была мягкой. Она не была светлой. Она была мощной, как шторм, который рушит города и всё равно кажется прекрасным, пока ты внутри него. Схватки длились слишком долго. Ненормально долго. Целителя всё не было. Том понимал это. Понимал слишком хорошо. Он покрывал лицо Гарри поцелуями, шептал что-то успокаивающее, стирал пот со лба, но внутри него медленно поднималось ледяное, тяжёлое предчувствие. Надвигается худшее. И именно в этот момент дверь распахнулась. Антонин. Бледный, запыхавшийся. — Нападение. Морфин. Поместье Малфоев. Слова повисли в воздухе, как приговор. Реддл замер. Он не хотел вставать. Не хотел отпускать руку мужа. Не хотел даже думать о том, что нужно уходить. Мир сузился до этой комнаты. До этой постели. До этого человека. Но Поттер посмотрел на него. Сквозь боль. Сквозь страх. — Защищай семью. Это было хуже любого приказа, любой просьбы. Потому что они и правда стали семьёй. Больше не было Пожирателей. Не было последователей. Не было страха и поклонения. Была семья. А семью нужно защищать. Том наклонился, прижался лбом к его лбу на короткое мгновение. Поцеловал. И аккуратно высвободил свою руку из его пальцев, ушёл. ...когда Морфин сбежал, первое, что разрезало тишину и всхлипы Нарциссы - плач, который не должен был звучать среди пепла и камня. Детский плач. Он был тонким, надтреснутым, почти нереальным на фоне крови и треска ещё осыпающихся балок. Реддл сорвался с места. Быстрее, чем мысль. Быстрее, чем понимание. Быстрее, чем страх. Полуразрушенное поместье Малфоев встречало его пылью, гарью и запахом крови. Посреди развалин стояли Гермиона и Лаванда. Обе в копоти, одежда порвана. По плечу Браун стекала кровь, густая, тёмная. Неясно, её ли. Сейчас это не имело значения. Гермиона дышала так, будто только что вынырнула из воды. Увидев его, она сделала шаг вперёд и, не говоря ни слова, вложила в его руки небольшой свёрток. Он машинально принял его. Девочка. Совсем крошечная. Кожа чуть синеватая, припухшая. Вся в крови. Маленькое лицо сморщено, губы дрожат от крика. И в следующее мгновение её пальцы резко сомкнулись на его мизинце. Крошечная, слабая хватка. Она замолчала. Будто узнала. Том смотрел на неё широко раскрытыми глазами. В голове не было ни одной цельной мысли. Только шум. Рваный, тяжёлый, как буря в закрытом помещении. Он с трудом выговорил. — Гарри… Что с Гарри? Голос звучал глухо. Чуждо. Он поднял затуманенный взгляд на девушек. Грейнджер сглотнула, пытаясь выровнять дыхание. — На нас напали через несколько часов после твоего ухода. Барти и Рон держали оборону, как могли. Как только ребёнок родился… он потерял сознание. От потери крови. Её голос дрогнул. Лаванда резко схватила ее за руку, почти больно. — С ним всё будет в порядке, — твёрдо сказала она, будто вбивая эти слова в реальность. — Сейчас важнее защитить малышку. За ней они и пришли. Том опустил взгляд на девочку. Изабель. Его пальцы дрожали, пока он держал её. Не от страха. От чего-то другого, более страшного. Она всё ещё сжимала его мизинец. Как якорь... ...комната пахла железом. Кровь покрывала пол, стены, мебель. Она была везде, как если бы само пространство пыталось захлебнуться. У самой двери лежало тело Северуса Снегга. Голова — чуть поодаль. Аккуратно. Почти неестественно отдельно. Том перешагнул через это, не замедляя шага. Посреди комнаты, среди этого разлома, сидел Гарри. Прямо на полу. Палочка в его руке была сжата так сильно, что костяшки побелели. Взгляд — стеклянный, пустой, направленный в никуда. Он не двигался. Даже не моргал. Будто всё внутри него остановилось. Реддл опустился рядом на колени. Медленно. Осторожно. Поддел пальцами его подбородок и поднял лицо к себе. — Гарри, — произнёс он тихо, почти неслышно. Ответа не было. Секунды тянулись густо и тяжело. Поттер не реагировал. Не видел. Не слышал. Пока новая волна боли не накрыла его. Это произошло резко. Лицо исказилось, будто его ударили изнутри. Дыхание сорвалось. Слёзы хлынули сразу, без перехода. Тело затряслось — не просто от плача, а от страха, от судороги, от того, что разум не выдерживал. — Том… — он вцепился в окровавленную одежду Реддла, пальцы сжимали ткань с отчаянной силой. — Том, где она?! Том, её нет! Где она? Где моя дочь?! Где Изабель?! Он не слышал ответов. Не видел его перед собой. Он был целиком внутри этого ужаса, в котором мир сузился до одного: ребёнок исчез. Реддлу пришлось действовать. Не словами. Он прижал Гарри к себе и тихо произнёс заклинание, потому что иначе успокоить его было невозможно. Невозможно было вернуть его к реальности, к здравой мысли. Тело Поттера обмякло в его руках почти мгновенно. Мужчина подхватил его на руки. Осторожно. Бережно. Так, будто он нёс что-то бесконечно хрупкое. Понёс в их комнату. И только тогда он понял, что по его собственным щекам текут слёзы. Он не пытался их остановить. Не мог... ...трое суток Поттер не приходил в себя. Его глаза были открыты. Он вставал с постели. Ходил по комнате медленно, неровно, как человек, забывший, что такое равновесие. Но сознания в этом не было. Только тело, управляемое кошмарами. Он шептал что-то бессвязное. Иногда замирал посреди шага и начинал дрожать. Иногда резко хватался за живот, ногтями царапая кожу так, будто пытался добраться внутрь. Достать. Вернуть. Исправить. Том не отходил от него ни на шаг. Несколько раз ему приходилось буквально перехватывать его руки, когда Гарри начинал раздирать кожу, в отчаянной попытке вынуть то, что уже не жило. То, чьё сердце больше там не билось. На четвёртые сутки мужчина связал его. Магией. Запястья и щиколотки были закреплены по обе стороны кровати — не жестоко, но надёжно. Так, чтобы муж не мог навредить себе, пока его разум блуждает где-то в тёмном, вязком месте, куда Реддлу не было доступа. На пятые сутки Поттер очнулся. По-настоящему. Сначала пришло ощущение тяжести в руках. Он попытался пошевелиться и не смог. Повернул голову. Взгляд был мутный, медленный, как будто он всплывал со дна глубокого озера. Рядом, в кресле, сидел Том. Голова опущена. Он спал, впервые за эти дни позволив себе закрыть глаза. Парень вдохнул. Резко. Этот звук, короткий и неровный, вырвал мужчину из сна. Он вскинул голову, и их взгляды встретились. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, на лице Тома появилась улыбка. Слабая. Уставшая. Но настоящая. Он поднялся сразу, снял удерживающие чары, осторожно освободил Гарри и, не давая ему времени осознать всё происходящее, посадил его к себе на колени, крепко прижимая к груди. Он шептал. Тихо. Бессвязно. Слова любви, которые не нуждались в порядке или смысле. Просто звук его голоса. Просто тепло. Просто присутствие. И парень, уткнувшись лицом ему в плечо, дышал. Живой. Это было похоже на чудо. Том с пугающей ясностью понял: Гарри Поттер и есть его чудо... ...он правда верил, что худшее уже позади. Что теперь они останутся вместе. Что боль можно пережить, если держаться друг за друга. Что всё ещё можно исправить, пока они рядом. Они проводили время втроём. Изабель засыпала у него на руках, крошечные пальцы цеплялись за ткань его рубашки. Гарри осторожно забирал её, относил в кроватку, а потом возвращался и, обнимая Тома, засыпал рядом. Это были тихие, хрупкие вечера. Такие, что казались почти нереальными на фоне всего, что происходило вокруг. Но чем дальше, тем отчётливее становилось: что-то не так. Слишком хрупко. Слишком натянуто. После долгих разговоров было принято решение, которое Реддл ненавидел всем своим существом - отдать Изабель Краучу и Грейнджер. Скрыть. Спрятать. Увести как можно дальше от Морфина. Том не хотел. Ни при каких обстоятельствах. Он не хотел отпускать её из рук, не хотел, чтобы она исчезала из его поля зрения хотя бы на час. Но Поттер настаивал. Спокойно. Упрямо. Всё жёстче. И Том сдался. Нарцисса и чета Уизли отправились с ними, дав клятву защищать девочку любой ценой. В поместье стало тихо. Через неделю после того, как детский плач перестал звучать в его стенах, Реддл нашёл мужа в ванной. С вскрытыми венами. Страх накрыл его так резко, что почти мгновенно превратился в ярость. В гнев на весь мир. На Морфина. На ситуацию. На самого Гарри. Разговор не дал ничего. Не стало легче. Не стало понятнее. И именно с этого момента всё начало рушиться окончательно. Они должны были сплотиться. Держаться вместе. Но Поттер делал обратное. Он упивался болью. Огневиски. Бессонные ночи. Кошмары. Он всё глубже уходил в себя. Долохов тем временем почти не отходил от своего Лорда. Помогал составлять план поимки Морфина, искал связи, слабые места, прокладывал отходные пути. Проверял перехваченную почту, карты, донесения. Он давно перестал быть просто подчинённым. Стал близким другом. Они часто засиживались до утра вдвоём, над бумагами и картами, опустошая по две, иногда по три бутылки алкоголя, пытаясь собрать мир обратно в логичную схему. Гарри не подпускал Тома к себе. Говорил, что устал. Закрывался в своей комнате. Отгораживался от всего. Пока это не повторилось. Около двух часов ночи, закончив с картами, Реддл поднялся наверх. Дверь была заперта. Он открыл её магией и вошёл. Поттер сидел у комода. Пьяный. С порезами на руках, на груди. Дышал еле заметно. Мужчина оказался рядом в одно мгновение, хватая его за голову. — Гарри! Очнись! Открой глаза! Он тряс его, не замечая, как голос срывается на крик. Тот медленно приоткрыл веки и улыбнулся. В глазах не было ничего. Пустота. Он не видел мужа. Он был где-то глубоко внутри себя, в месте, куда тот не мог дотянуться, как бы ни пытался... Всё окончательно оборвалось в тот вечер. Холл был пустым, за исключением трёх фигур. Свет люстр мягко ложился на пол, отражаясь от старых каменных стен. Гарри стоял рядом с сумкой в руках, тихо переговариваясь со стариком, который появился, будто из ниоткуда. Альбус Дамблдор. Его глаза были спокойны, но взгляд глубок, как бездна. — Я не отпущу тебя, — появившись в дверях, сказал Том. Его голос был твёрд. — Так что можешь разбирать чемодан. Дамблдор опустил глаза на Поттера, затем мягко поднял взгляд на Реддла. — Том, я всё понимаю… но Гарри будет лучше рядом с семьёй, в Ордене. Мы ему поможем. Парень стоял, опустив глаза. Тело будто сжалось в себе, руки сжимали сумку, как будто держали последние осколки реальности. Реддл прожигал его взглядом. «Его семья — это я», — кричало в его голове. «Он должен быть рядом со мной. Мы должны…» Но слова застряли в горле. Резким, холодным взглядом Поттер оборвал их. — Забудь, — сказал он тихо, глаза были ледяными, холодными, непроницаемыми. — Я ухожу. Он больше не произнёс ни слова. Развернулся, чтобы уйти. Реддл мгновенно преодолел расстояние. Схватил его за локоть. — Я сказал, что не отпущу тебя! — алый свет ярости вспыхнул в глазах мужчины. — А я сказал, что ухожу от тебя, — спокойно, почти без эмоций, произнёс парень. Он смотрел на мужчину так, будто Том не был его мужем. Как будто их любовь, их брак, их связь — всё это никогда не существовало. Он стал чужим. Никем. Реддл замер, сердце билось слишком быстро, дыхание сорвалось, рука, сжимающая локоть, ослабела. Он отпустил его... И Гарри ушёл...