Te Amo

Я далеко не идеален

Пью будто бы не в себя да и зеркалу снова вру

Я — поломанные детали

Я — глупая детвора, я рассыпался по двору

Я былого не вспоминаю и будущего не жду

Раз тогда я там нёс печаль, то и тут ещё поношу

Но я выпрямить хочу горб (Больной горб)

Кто обиду не стал глотать

Тот ругаясь, да подавится, тем чем горд

©pyrokinesis — Письмо и безразличие интро

      Я едва ли верю своим глазам. Столько попыток попасть в Небытие было мною совершено, и вот я здесь. В месте, где могут найтись ответы на вопросы, что мучают меня. Осталось только найти Старика Последствия. И как это сделать? Поблизости нет никаких лодок.       Я остаюсь на плаву, но это лишь пока. Что будет, если движений с моей стороны так и не последует? Я утону? Или всё же останусь в таком положении?       Плавать я не умею. Папа… папа пытался научить, но его попытки были тщетны — я лишь хватался за него, крича, что боюсь утонуть. Чарли каждый раз посмеивалась надо мною из-за этого — она плавать научилась почти что сама, дядя Генри помогал ей в самом начале. Папа бился до последнего, но, увы, мой страх утонуть так и не смог пропасть.       Однако, когда я всё же делаю попытку плыть, тело меня слушается — я словно бы научился плавать, стоило только оказаться здесь. Пока я плыву туда, куда глаза глядят, ведь конкретной цели у меня нет, пытаюсь рассмотреть пространство Небытия. У него нет границ. Есть только эта алая жидкость (я быстро ныряю, чтобы заполнить ею рот и чувствую металлический привкус, когда всплываю), обволакивающая моё тело, а над головой — небо (если его вообще можно так назвать) из красного мрака. Когда я плыву, никаких звуков нет. В Небытие тихо. Ну, или почти… Чем больше я проплываю, тем сильнее слышен шёпот. И шепчут не какие-то абстрактные голоса. Шепчут до боли знакомые голоса, заставляющие останавливаться, стоит словами коснуться моего слуха.       Шёпот слева. «Майки… поиграй со мною», — детский и тонкий голосок. Голос Элизабет. Той маленькой девочки, для которой старший брат был лучшим взрослым на свете, вечно готовым поиграть с ней. Я останавливаюсь. Поиграть… Мне бы чертовски хотелось поиграть с Лиз… Как раньше…       Я поворачиваюсь налево, но в самый последний момент, прежде чем отрываю своё тело для нового движения, останавливаю себя. Никакой Элизабет здесь нет. Той маленькой девочки, что безумно любила меня как старшего брата тоже нет. Уже давно. Вместо неё теперь Элизабет, которая имеет право злиться на своего манипулятивного брата, которого не было рядом, когда она в этом нуждалась и который присутствием мог доказать, что он не такой, каким она запомнила — что он не монстр, а всё ещё её понимающий старший брат.       Я продолжаю плыть, игнорируя все звуки, что звучат, как шёпот Элизабет. Каждый раз напоминаю себе, что она не рядом.       В какой-то момент шёпот затихает. Я начинаю чувствовать себя спокойнее. И, когда мозг перестает думать об этом, шёпот возвращается. Другим голосом.       «Майкл… темно… мне страшно», — ещё более тихий голос Нормана и в этом шёпоте слышен весь его страх, который я хорошо выучил за последние дни до его смерти.       Я закрываю глаза, мысленно молясь, чтобы шёпот прекратился. Но до ушей доходят всё новые и новые звуки. Недовольный голос матери, когда я не взял список с покупками и поэтому принёс домой не все, думая, что справлюсь и без какого-то листочка. Вдох отца, который смотрит на меня не прямо, а из-под газеты. Смех Джорджа, шутки Луки и Нойи, язвительные комментарии Брайана, тихий смешок Барбары… Слова Фритца о том, что я самый лучший взрослый в его жизни.       Я продолжаю плыть, теперь уже открыв глаза, когда шёпот наконец затихает, не знаю правда, сколько это будет длиться.       Проплываю мимо чего-то, напоминающего очертания нашего старого дома — окна, крыльцо, но все перекошено, словно отражение в треснувшем зеркале. Из приоткрытой двери доносится запах жареной пиццы и… и формалина. Я плыву быстрее.       Краем глаза вижу фигуры. Фигуры членов моей семьи, фигуры компании Джорджа, фигуры аниматроников — конечно же, главная четверка.       Цель. Мне нужна цель. Чарли говорила о Старике. Он должен быть здесь. Он знает всё. Он должен понимать, что делать с Лиз, с отцом, со мною… Он должен быть якорем в этом хаосе.       И вот, после того как я, кажется, проплыл вечность, вдали возникает силуэт. Он не похож на бесформенные тени. Он чётче. Неподвижный. Сидящий? Стоящий? Трудно разобрать на таком расстоянии. Но в нём есть… статичность. Ожидание. Он не плывёт и не растворяется. Он просто есть.       Надежда, острая и болезненная, пронзает меня. Это должно быть он. Старик Последствия. Я изо всех сил начинаю грести в его направление. Шёпот стихает, будто отползая в сторону и уступая дорогу.        «Держись, — шепчу я сам себе, плывя. — Держись. Вот он. Ответы. Надежда».       Фигура становится чуть четче. Я все еще не могу разглядеть детали, но вижу, что она не высокая, скорее, сгорбленная. Сидит на чем-то. Ждёт.       Сердце колотится где-то в горле, смешиваясь со вкусом крови. Это он. Это должен быть он.       Я плыву быстрее, уже почти не чувствуя тяжести, ведомый одной лишь мыслью: Наконец-то.       Однако, доплыв, я понимаю, что что-то не так. Из моего рта так и не вылетает обращения к фигуре. Потому что я понимаю, что ошибся, и эта ошибка многое для меня значит.       Мой взгляд встречается со взглядом знакомых и вместе с тем самых неприятных голубых глаз. Глаз, в которых давно не было света… Были только искры безумия, когда в голову их обладателя приходила ужасная идея. Отец. Я никогда бы не смог спутать его лицо с чужим. Это не лицо моего папы, Уильяма Вильямса Афтона. Это лицо его фальшивой личины — «Дэйва Миллера». Болезненно серая кожа, мешки под глазами, теперь уже не длинные, а коротко стриженные и покрашенные в каштановый волосы, только сейчас виднеются лакричные корни, его настоящий цвет волос, и седина у висков.       Я пытаюсь найти достаточно логичное объяснение. Он не может быть тут… Он либо жив, либо мертв, но в любом варианте его призрака не должно тут быть.       Хочу найти какие-то признаки, что докажут мне, что это иллюзия, а не настоящий призрак отца, но его резкое движение заталкивает все мысли глубоко в голову. Резким рывком отец поднимается с того, что похоже на трон, сотканный из проводов и пружин.       Так он даёт себя рассмотреть. Отец в его фирменной фиолетовой рубашке, рукава закатаны, давая рассмотреть шрамы от пружинных фиксаторов, они почти розовые на его коже. Ногти на его руках — нечеловеческие, они острые и грязные, как у хищника. Рубашка на груди разорвана. Бледной кожи нет — только гниющая плоть, ребра и каким-то образом до сих пор бьющееся, несмотря на впившиеся пружинные фиксаторы, почти чёрное сердце. Ниже — такие же знакомые фиолетовые брюки, теперь с дырами и чем-то чёрным на порванных участках. По его рукам, ногам и шее, вплетаясь в волосы тянулись грязные провода и сорванные пружинными фиксаторы. На макушке — два острых, изорванных лоскута, когда-то бывшие кроличьими ушами.       Только после того, как он замечает, что я рассмотрел весь его ужасный вид, на его лице происходит движение. Его губы, тонкие и бледные, растягиваются в улыбку. Не пугающую улыбку «Дэйва Миллера», открывающие вид на его зубы. А в ту самую, папину улыбку. Теплую, одобрительную, с легкой грустинкой в уголках глаз. — Майкл, — его голос звучит хрипло, с легким, знакомым до слёз британским акцентом. Он звучит… нормально. Человечно. — Сынок. Какая встреча! Сколько же мы с тобою не виделись!       Он раскрывает свои изуродованные проводами руки в жесте объятий. В том жесте, в котором он ловил меня, пятилетнего мальчика, когда я прибегал к нему в слезах. — Ну же, подойди сюда. Обними папу. Как в старые времена. Мой мальчик…       Что-то во мне, глубокое, детское и преданное, вздрагивает. На миг этот голос, эта поза заставляют забыть о разорванной груди и острых когтях. На миг я снова вижу папу.       И делаю неосознанный шаг в его сторону. Отец, нет, папа улыбается чуть сильнее. Его тело меняется прямо на моих глазах. Он становится таким же, каким его запомнил. Да, кожа у него бледная, но не сильно, оттенок кожи знакомый. Волосы больше не короткие и не грязно покрашенные — волосы вновь длинные, завязаны в хвост, лакричного цвета, на лице одна выбившаяся прядка, которую папа никогда не убирал. Рубашка и брюки целые. На нём появляется галстук и пиджак. Деловой вид, но для меня — образ папы, которого я люблю, который рядом со мною даже тогда, когда плохо себя чувствует, уставший после починки аниматроников и работы пиццерии в общем. На миг я чувствую себя ребёнком…       Но в его глазах все ещё нет света… Это глаза человека, который уже потерял двух детей, убил дочь своего лучшего друга и погубил пять детей в уже чужой пиццерии.       Я делаю полшага назад. И в тот же миг вижу, как в его голубых глазах что-то меняется. Нежность пропадает. Он снова такой, каким я его увидел здесь. И он больше не улыбается. Папы нет. Есть только отец. Серийный убийца. Уильям Афтон. — Не хочешь? — шёпотом интересуется он. Я делаю ещё один шаг назад. — Разве так мы поступают с семьёй, Майкл? — в его голосе начинает сочиться злость. — После всего, что я сделал для тебя, это единственное, чем ты можешь меня отблагодарить? — Ты ничего для меня не сделал! — вырывается у меня изо рта. Это моя ошибка.       Лицо отца тут же мрачнеет.       Он не медлит. Его рука метнулась вперед. Длинные, грязные ногти впиваются мне в шею. Я даже не успеваю вскрикнуть. Он рывком притягивает меня к себе. Наши лица близко, чертовски близко. В отражении его неморгающих глаз я вижу своё испуганное лицо. От него пахнет кровью, дымом и зловонной гнилью. Когда он открывает рот, я вижу его сгнившие зубы. — Ничего? — повторяет он. Он встряхивает меня. — Ты чертовски ошибаешься, Майкл. Напомнить, что сделали твои «чистенькие руки»? Они убили Нормана. Ты убил своего грёбанного вечно ноющего младшего братика. — Это был несчастный случай! Я не знал, что это произойдёт! — выкрикиваю я.       Приходится мысленно отгонять шёпот, твердящий, что люди умирают. — Успокаиваешь себя, Майкл? Поздно. Слышишь меня? Поздно! Ты убил своего младшего братика и знаешь, что спасло тебя от решетки, мой маленький убийца? Я. Только благодаря мне ты остался дома, уничтожая всё своим глупым стыдом из-за того, в чём виноват был только ты. Не твои глупые друзья. Ты. — Я не… — Заткнись, — перебивает меня отец. Я кашляю, когда он плюет мне в рот. В его слюне лишь привкус гнили, что проникает внутрь меня. — Ты виноват. Это ты во всём виноват, Майкл. Норман? Ты убил его. Элизабет? Ты не проследил за ней. Чарли? Ты слишком боялся, чтобы просто подойти к ней в тот день. Сьюзи Хьюз? Тебя не было рядом. Фритц? Ты стал его лучшим другом, подписав ему смертный приговор, ведь ты должен был понять, что все, кто тебе дорог, рано или поздно подыхают. Габриэль Паркер? Тебя не было рядом. Джереми Райт? Ты обещал найти его друга, но на смог сказать мальчишке, что его друг мертв. Кэссиди Беккертон? Ты не успел её спасти. Видишь, Майкл? Все эти смерти связаны с тобою. Ты мог бы повлиять, мог изменить всё. Так почему не сделал? — Я… — начинаю задыхаться, чувствуя как хватка его руки становится сильнее на моем горле. — Потому что ты боялся. Потому что в своём коконе ты чувствовал себя безопасно. Зачем тебе жизни других людей? Люди умирают… Ты думал, сбежишь? Я везде, Майкл. В каждом твоём кошмаре. В каждом воспоминании о Нормане. В каждом взгляде Элизабет. Я — в тебе. Мы с тобою одной крови. Я начал. Ты продолжишь. Ты уничтожишь всё, что дорого тебе. Всё, что осталось у тебя. И приползешь ко мне. Не я а тебе. А ты. Потому что понять тебя могу только я. Только папа тебя понимает, Майки.       Я чувствую как по моему лицу начинают течь слезы. Это те мысли, которые я так боюсь озвучить, но они живут внутри меня.       Силы начинают неожиданно покидать меня. Я перестаю бороться.       Изо рта отца вылетает смешок. Довольный. Он доволен тем, что вновь разбил меня. Вновь объявил виноватым и чувство вины просыпается во мне вновь.       И тогда я понимаю. Здесь, в этом месте, с ним нельзя бороться. Его нельзя победить силой или словами. Он питается моим страхом, моей борьбой, самой моей попыткой противостоять ему.       Остается один выход. Единственное, что он не мог контролировать.       Я смотрю на его голубые глаза, пытаясь игнорировать пелену слёз в моих и… перестаю сопротивляться не только ему, но и себе. Я отпускаю всё. Страх, надежду, ужас, саму мысль о борьбе.       И позволяю себе упасть.       Не вырываясь из его хватки, а обмякнув всем телом, я тяну его за собой вниз, в бесконечную, алую гущу. — Что ты… — он не успевает договорить.       Я закрываю глаза и перестаю держаться. Перестаю быть. Для него я становлюсь камнем, который тонет.       Кровавая жидкость, до этого лишь окружавшая нас, смыкается над головой. Давление нарастает, заглушая его хриплый крик. Его пальцы разжимаются, пытаясь уцепиться, но я уже падаю…       Я иду ко дну. Если у этого места оно вообще. Опускаюсь. В темноту. В тишину, которая была страшнее любого шепота, но также и единственным спасением…       Через несколько секунд я выныриваю с хриплым, жалобным всхлипом. Воздух обжигает легкие. Я отчаянно глотаю его, стоя по грудь в алой пучине. Жидкость стекает с меня ручьями, с волос, с плеч, с подбородка. Я дрожу мелкой, неконтролируемой дрожью, ощущая на коже прилипшие, тяжёлые от крови пряди волос. Я провожу ладонью по лицу, пытаясь убрать их с лица. Не получается. Чёрт.       Я оглядываюсь. Эта часть Небытия отличалась. Багровая жидкость была спокойнее, почти неподвижной гладью. А вдалеке, словно мираж, плыли объекты. Стол. И несколько стульев. Не думая, почти на автомате, я начинаю плыть к ним. Движения у меня вялые, каждый взмах руки отнимает остатки сил, но инстинкт самосохранения (откуда он вообще взялся у меня? думаю я с усмешкой) тянет к этому островку нормальности, к чему-то, чего можно было бы коснуться, на что можно было бы опереться.       Доплыв, я пытаюсь зацепиться мокрыми, дрожащими пальцами за край стола. Дерево под рукой холодное и сухое, что даже странно. Я делаю новую попытку, но теперь пытаюсь сделать кое-что другое — подтянуться, чтобы забраться на стул, но тело не слушается, заставляя чувствовать себя барахтающимся жук, которого почти раздавили, но до конца всё же не смогли.       Пространство передо мною вдруг дрогнуло. Из самой гущи алой мглы возникла фигура. Женщина. Очень высокая и невероятно худая. В строгом черном викторианском платье с высоким воротником и длинными рукавами. У нее короткие, пышные черные кудри, обрамлявшие бледное, утонченное лицо с темными, спокойными глазами. Лицом она походит на фарфоровую куклу. Она смотрит на меня без осуждения, почти с жалостью. Мой взгляд отмечает в ней странную деталь. Её пальцы в черных кружевных перчатках неестественно длинные и тонкие, почти ассоциируются у меня с остротой ногтей отца.       Прежде чем я успеваю отшатнуться или что-то сказать, она скользит ко мне. Она хватает меня за запястье. С нечеловеческой, плавной силой она вытаскивает меня из жидкости и ставит на… на что-то твердое, невидимое под ногами, рядом со столом. — Садись, дорогой, — голос её тихим, мелодичный, с легким неуловимым акцентом. — Ты весь промок.       Она сажает меня на один из стульев, теперь её пальцы поправляются мои мокрые волосы, откинув пряди с лица. У неё это получает. Затем она проводит ладонью по моей рубашке и кровь с неё тут же пропадает под касаниями её рук.       Закончив, женщина отходит от меня и огибает стол, чтобы сесть лицом ко мне. Она подкладывает длинные руки под голову, внимательно смотрит на меня. — К-кто вы? — вырывается у меня. Я весь дрожу как лист. Промок до нитки, хоть она и убрала с меня все признаки этого. Холодок заставляет стучать зубами. — О, где мои манеры? — она хихикает. — Меня зовут Госпожа Мари. Я хранительница этой части Небытия. А как зовут нашу Алису, упавшую в кроличью нору?       Я невольно фыркаю. Алиса в стране чудес. Ну, конечно. И, если я Алиса, то кем является эта Госпожа Мари? Белым кроликом? Нет, ведь первой она не была. Безумный Шляпник? Едва ли… — М-Майкл, — представляюсь я, выкинув из головы глупые мысли про эту детскую книжку, которая в нашей семье никому особо не нравилась (но и плохо мы о ней не думали), но иногда я читал её Элизабет и Норману. — Майкл, — повторяет она. — Чудесное имя. И что же привело тебя в такие… неспокойные воды, Майкл? Обычно сюда не заплывают живые. Только потерянные души да призраки прошлого. — Я… не то чтобы жив, — неуверенно не соглашаюсь я. — Я нахожусь между состоянием жизни и смерти. — Хм, — она задумчиво хмурит брови, но быстро возвращает себе тот же приятный вид. — Да, пожалуй, я не заметила этого сразу, но теперь вижу. Ты должен был быть мёртв, но что-то даёт тебе поиграть со Смертью. Опасные игры.       На столе неожиданно появляется фарфоровый сервиз изумительной красоты, с тончайшей позолотой и темно-синими узорами. Чайник, две чашки, сахарница, щипчики. Запахло не кровью и ржавчиной, а бергамотом и дорогим чаем. — Чай, Майкл. Он согреет. Успокоит нервы и мысли, — Госпожа Мари указывает ладонью на чашку. В ней уже есть чай.       Я машинально беру чашку. Делаю глоток. На вкус — самый обычный чёрный чай. Ничего сверхъестественного. До жути странно в подобном месте. — Я чувствую, что у тебя есть цель, — говорит она, взяв свою чашку. — Расскажи мне, что привело тебя сюда. — Я… ищу кое-кого. Мне сказали… что здесь можно найти одно… существо. Оно может дать совет. — Существо? Интересно. И кто же это? В Небытие много обитателей. Больше, чем ты можешь себе представить.       Я смотрю в её тёмные. В них нет лжи. Лишь любопытство. — Его зовут… Старик Последствия, —       И мир замирает.       Тишина становится абсолютной и давящей. Госпожа Мари не двигается. Но её лицо… её лицо начинает меняться. Не искажаться от гнева, нет. Оно словно забывает, как быть лицом. Черты начинают размываться, терять выражение, становясь просто бледной, гладкой маской. — О, — произносит она тем же мелодичным голосом, но теперь в нем ни капли тепла. Только леденящая пустота. — Конечно. Старик Последствия. Многие его ищут…       Её тело вытягивается. Чёрное платье сливается с темнеющей плотью, становится её частью. Длинные пальцы в перчатках продолжают расти, превращаясь в тонкие, костлявые, гибкие щупальца. Кудри втягиваются в гладкий, овальный купол головы. Передо мною больше не сидит Госпожа Мари. Над столом теперь парит Марионетка. Высокий, худой, с длинными, висящими, как на нитках, руками-ногами. Его лицо — белая маска с нарисованными румянами, полосками слёз и застывшей веселой улыбкой. — Его здесь нет, — скрипит голос, доносящийся одновременно отовсюду и ниоткуда. — Но я могу подарить тебе парочку уроков. Первый — не искать то, что не должно быть найдено.       Его конечности движутся ко мне со змеиной скоростью. Длинные, костлявые пальцы обвивают мою шею, придавливают к спинке стула. Воздух перекрыт. Я не могу вдохнуть для крика.       Безликая маска наклоняется ко мне. В этой части Небытия начинает звучать шёпот, но я не успеваю понять чей. В глазах темнеет. Я теряю сознание, соскальзывая со стула. На шее больше ничего нет.       Я выныриваю с новым, уже хриплым всхлипом. Кровь заливает глаза, стекает с подбородка, наполняет рот. Я отчаянно плюю, пытаясь очистить горло от этой медной жижи, и плыву. Не думая, просто плыву, потому что прямо передо мною что-то есть. Здесь есть берег. Твердая, темная, почти черная поверхность, напоминающая гнилую землю. Я из последних сил вылезаю из жидкости на нее, тело тяжело шлёпается о шершавую поверхность. Лежу, задыхаясь, ощущая, как алая жидкость ручьями стекает с меня обратно в озеро.       Откашляться не получается. В горле стоит ком — не просто жидкость, что-то твердое, колючее. Я давлюсь, пытаюсь выплюнуть, и на тёмную землю с тихим металлическим звоном падает не сгусток крови, а спутанный клубок тонких, медных проводков. Они блестят, влажные от крови. Я смотрю на них в ужасе, затем снова давлюсь, и ещё один пучок проводов выскальзывает из моего рта.       Только когда спазмы утихают, я замечаю его.       Он стоит в паре метров от меня, пригнувшись, с любопытством разглядывая лужицу крови, в которую я только что выплюнул провода. Маленький мальчик. Лет пяти. Лакричные, чуть вьющиеся волосы. Большие, ясные голубые глаза. На нём короткие штанишки и красная футболка с каким-то смытым принтом.       Это я. Маленький Майкл.       Он поднимает голову и смотрит прямо на меня. В его взгляде нет страха. Только живое, неподдельное любопытство. — Ого, — говорит он тоненьким, звонким голоском. — Ты весь мокрый. И фиолетовый. Ты что, инопланетянин?       Я не могу вымолвить ни слова. Просто смотрю на него. На эти чистые, доверчивые глаза. На улыбку, которая уже через пару лет станет редкой гостьей на его лице. На маленькие, без единой царапины руки.       Он делает шаг ближе, нахмурив бровки. — Ты плачешь? — спрашивает он, и в его голосе звучит искреннее недоумение и забота. Он не понимает, почему большой, странный дядя может плакать. — Тебе больно? Ты упал?       Слёзы текут по моим щекам, смешиваясь с кровью и оставляя на коже соленые борозды. Это не слёзы страха или боли. Это слёзы стыда. Перед ним. Перед этим маленьким, цельным, неиспорченным существом, каким я когда-то был. — Я… — мой голос срывается в хрип. — Я…       Я не могу сказать ему, кто я. Не могу произнести: «Я — это ты, только испорченный. Я — это то, во что ты превратишься. Я — причина всех твоих будущих слёз».       Маленький Майкл наклоняется, подбирает с земли один из выпавших проводков. Вертит его в пальцах, изучая. — Это от твоего корабля? — спрашивает он серьёзно. — У папы в гараже тоже есть провода. Много. Он делает роботов. Они крутые.       Упоминание отца — папы — заставляет меня содрогнуться. Я вижу, как его глаза загораются при этих словах. — Не… не трогай, — наконец выдавливаю я. — Он… грязный.       Он смотрит на проводок, потом на меня, и кладет его обратно на землю. Но его любопытство не угасает. — А как тебя зовут? — не унимается он, снова приближаясь. Теперь он стоит совсем рядом. Я закрываю глаза, но это не помогает. Его образ стоит передо мною еще ярче. — Майкл, — шепчу я. — Меня зовут Майкл. Мальчик задумывается, его головка склоняется набок. — Как и меня! — радостно восклицает он. — Это крутое имя. Папа говорит, что оно значит «кто как Бог». А ты… ты хороший?       Вопрос повисает в воздухе. Я открываю глаза и вижу его взгляд, ждущий простого и честного ответа.       И я не могу ответить. Потому что нет честного ответа, который не разобьет его. «Нет».? «Я стал плохим. Я причинил так много боли»? Но не могу сказать «да». Не ему.       Я просто сижу. Слезы продолжают катиться по лицу. Он ждёт. Его голубые глаза такие ясные, что в них больно смотреть. — Тебе, наверное, очень страшно тут одному, — вдруг говорит маленький Майкл. Он делает ещё один шаг и, не боясь крови или моего странного вида, кладёт свою маленькую, теплую ладонь мне на колено. — Не плачь. Папа всегда говорит, что надо быть смелым.       Будто в ответ на упоминание, пространство за спиной мальчика мерцает.       Из багровой дымки, легкой поступью, выходит фигура. Высокий, стройный мужчина в аккуратной, но простой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Тёмные лакричные волосы, чуть взъерошенные, ясные голубые глаза. На его лице легкая, спокойная улыбка. Это не призрак с когтями и дырой в груди. Это папа. Уильям Афтон таким, каким я его помнил, обожал и перед кем хотел быть лучшим сыном на свете. — Майки? Ты где, шалун? Пора домой, пицца остывает.       Маленький Майкл тут же оборачивается, и его лицо озаряется радостью. — Папа! Смотри! Я тут познакомился с одним дядей! Представляешь? Его тоже зовут Майкл!       Папа, нет, Уильям подходит. Его взгляд скользит по мне, по лужам крови, по выплюнутым проводам, однако в его глазах нет ни ужаса, ни ненависти, ни торжества. Есть лишь легкое, отстраненное любопытство, словно он смотрит на сложный, но не очень интересный механизм. Для него в этом моменте существует только его сын. Настоящий. Маленький. — Я вижу, — говорит он, и его голос ровный, почти безразличный ко мне. Он протягивает руку к мальчику. — Но нам пора. Мама ждет. И Эндо, наверное, соскучился без тебя. — Правда? — маленький Майкл забывает обо мне мгновенно. Он берёт протянутую большую, сильную руку. Его крошечные пальчики с полным доверием обхватывают папин указательный палец. — Он будет танцевать чечётку? — Конечно, будет. Но только после пиццы, — Уильям мягко улыбается ему. Он поворачивается, чтобы увести его.       Маленький Майкл вспоминает обо мне в последний миг. Он оборачивается, всё еще держась за папину руку. — Пока, другой Майкл! — машет он мне свободной ручкой. — Будь смелым, ладно?       И они уходят. Маленький я и папа. Их фигуры растворяются в багровой мгле, становясь силуэтами, а затем и вовсе исчезая.       Я остаюсь один. Колени подкашиваются, и я падаю ничком на шершавую землю. Рыдания вырываются из груди теперь уже беззвучно, сотрясая все тело.       Он увёл его. Папа увёл того маленького, счастливого мальчика, которым я был. Увёл в прошлое, в память, в тот мир, куда мне пути нет.       Я лежу, прижавшись лицом к холодной, ненастоящей земле. Тело трясется под рыданиями. Мне плохо. Как же мне безумно плохо… — Майки-и-и-и-и-и… — я вздрагиваю, когда спустя, казалось бы вечность, слышу шёпот, как мне сначала кажется, неизвестного мне голоса.       Пытаюсь игнорировать это, но он как комар в душную ночь: — Майки-и-и-и-и-и…       Мне приходится приподняться. На месте фигуры маленького Майкла и папы проявляется новая. — Н-нет… — вырывается у меня изо рта, когда она медленно обретает форму.       Я помню это существо. Похожее на Марионетку, но хуже — более высокое, тонкое, рот на его маске широко раскрыт в зловещей ухмылке, обнажающей заострённые, острые на вид зубы, на верхней челюсти зубов больше, чем на нижней. Ужасающая форма Марионетки — так в мыслях я называл это существо, которое посещало мои сны после смерти Нормана. — Майки-и-и-и-и-и, — его голос звучит, как скрип. — Майки-и-и-и-и-и, как же я скучал… А ты? — Чёрт возьми, нет! — выкрикиваю я. Пытаюсь подняться, но по иронии судьбы могу только перевернуться на спину, скользя руками и ногами подальше от этой твари.       Существо останавливается в шаге у меня. — Майки-и-и-и-и-и, почему ты боишься? Выглядишь так, словно смерть увидал. — Не приближайся! — продолжаю кричать я. — Ты не существуешь… Ты — плод моей фантазии… ты….       Мне требуется пару секунд, чтобы понять, что моё тело незаметно для меня изменилось. Теперь я не взрослый отчаявшийся в себе мужчина. Я подросток, впервые увидевший сон с этой тварью без возможности рассказать об этом хоть кому-то. — Майки, ты обижаешь меня…       Я не успеваю среагировать, когда эта тварь буквально налетает на меня. На всё Небытие звучит мой крик. Я слышу как ломаются ребра, когда существо вонзает в меня свои конечности.       Перед тем, как потерять сознание, я вижу сзади существа ещё одну фигуру. Маленький мальчик с чёрными волосами до плеч, в чёрно-желтой одежде — свитер, штаны, накидка. На его лице застыла неестественная широкая улыбка. — Рори, вот ты где…! — радуется существо.       Рори… Кошмар.       У меня сломаны все кости.       Тьма.       Смешок твари. Шаги мальчика.       Я вываливаюсь на твердую поверхность, ударяясь ребрами о что-то деревянное и скрипучее. Сразу за этим подступает кашель — сухой, раздирающий, который выворачивает меня наизнанку. Я стою на четвереньках, тело сведено спазмом, и из горла на темные, потрескавшиеся доски лодки выплескивается не просто кровь, а густая, чёрно-алая масса, в которой что-то пульсирует. Я давлюсь, отплёвываюсь, и кашель наконец отпускает.       Трясущимися руками я ощупываю себя. Ребра, ключицы, позвоночник. Всё на месте. Ни переломов, ни той раздробленной, жеваной боли, которая была после… после этого. Осталась лишь ломота во всем теле, как после долгой лихорадки.       Только теперь я поднимаю голову.       Я в небольшой деревянной лодке, а впереди, на корме, сидит он.       Спиной ко мне. Силуэт старого мужчины в поношенной одежде, сгорбленного над удочкой. Что необычно в нём — его голова. Голова — это продолговатый, чешуйчатый череп красного аллигатора. На макушке, под наклоном, держится старая, потрепанная соломенная шляпа. Он не двигается. Кажется, не дышит. Просто сидит и смотрит на свою леску, уходящую в алую жидкость. — Старик Последствия, — вслух говорю я.       Его плечи подрагивают, но больше ничего в его фигуре не меняется. — Я… я искал вас. — Знаю. Усядься сначала. Не клони лодку. Потом говори.       Я подтягиваю ноги, обнимаю колени, стараясь казаться меньше. Сажусь. Лодка слегка успокаивается. — Меня зовут Майкл, — начинаю я. — Знаю, — скрипит он, не оборачиваясь. — Майкл Афтон. Сын Уильяма Афтона. — Он произносит имя моего отца с отвращением, что по моей спине пробегают мурашки. — Второе знание лишнее. Но от него никуда не деться. Как и от запаха гнили на этой воде.       Я замираю. Он знает. Конечно, знает. — Я… мне нужен совет, — продолжаю сквозь ком в горле. — Про Элизабет. Мою сестру. — Рыба сегодня не клюет, — говорит Старик, будто не слыша меня. — Задумалась. Или помнит, как её предшественницу вытянули на крючке и выпустили кишки. Память — штука коварная. — Как мне до неё достучаться? — не сдаюсь я, чувствуя, как начинает нарастать отчаяние. Эти аллегории ведут в никуда. — До кого? До рыбы? — он слегка покачивает удилищем. — Ты же видишь — она в своей стихии. Ты — в лодке. Разные миры. Чтобы достучаться, нужно либо войти в воду, либо вытащить её на воздух. И то, и другое для неё смерть. Глупый вопрос. — Но я говорю не про рыбу! — голос срывается. — А про Лиз! Она заперлась в себе! Она ненавидит меня!       Старик Последствия медленно поворачивает свою голову. — Стены строят не за день, — скрипит он. — И ключи теряют не за ночь. Иногда ключ выбрасывают в реку. И он тонет. И его съедает рыба. Круг замыкается.       Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Эта игра в слова… Она не помогает. Она только злит. — Что мне сделать? — в голосе уже слышится ярость, рождённая беспомощностью. — Какие слова сказать? Как искупить… всё это? — Искупление — это не действие. Это состояние. Как ржавчина. Оно протекает внутрь, пока от металла не остаётся лишь память о форме. Ты спрашиваешь, как ускорить ржавчину? Подожги себя. Станешь пеплом быстрее. Поможет ли это стенам?       Терпение лопается. Следующие слова я выкрикиваю прежде чем успеваю их обдумать — Что мне хотя бы сделать, чтобы Элизабет простила меня?!       Тишина.       Старик Последствия замирает. Он не моргает. Не дышит. Даже вода вокруг лодки перестает заметно колыхаться. Воздух сгущается, становится тяжелым.       Я понимаю, что совершил ошибку. Нарушил неписаные правила этого места. — Извините… — начинаю я шёпотом. — Я не хотел…       Старик Последствия резко дёргает удочкой. Леска с сухим щелчком рвётся где-то в глубине. Он поворачивает ко мне всю свою фигуру. Соломенная шляпа скрывает верхнюю часть его морды, но пасть, полная желтых, острых зубов, теперь развернута прямо на меня.       В ушах звенит. После чего в голове звучит голос Старика Последствия, но намного громче, чем до этого: — ОТВЕТ БЛИЖЕ, ЧЕМ ТЕБЕ КАЖЕТСЯ.       И лодка исчезает.       Алая жидкость тоже.       Я падаю в пустоту.       Я просыпаюсь с криком. Вскочил бы с кровати, но рука Джереми на моей талии не дает. У меня безумно быстро стучит сердце. Давит в висках. Я слышу копошение рядом. Чёрт, я разбудил Джереми… Опасливо перевожу взгляд с потолка на него. Джереми медленно приоткрывает глаза. Моргает. — Ты чего кричишь? — спокойным голос спрашивает он. — Мне… мне приснился кошмар… — Что в нём было? — В этом кошмаре ты пропал, — машинально вру я.       Джереми сжимает ладонью мое бедро. — Чувствуешь? Я здесь. — Чувствую. Ты здесь, — согласно повторяю за ним. — Видишь, как всё хорошо… — шепчет Джереми. Его глаза закрываются. Он, наверно, такой усталый, что и проснуться-то до конца с первого раза не может.       Я вздыхаю, пытаясь успокоиться.       Чёрт… Я оказался в Небытие, прошёл через несколько кругов Ада и повидал Старика Последствия, но его ответы не помогли мне. Чарли сказала, что он знает всё…       Я закрываю глаза.       Ответ ближе, чем тебе кажется.       Что это вообще, чёрт возьми, значит?!