Te Amo

      Когда за Джереми закрывается дверь дома Орабэль, я задумываюсь над тем, а стоило ли на самом деле соглашаться на предложение провести время без Джереми у неё. Не то чтобы я имею что-то против Орабэль. Нет, она очень приятная женщина, видно, с какими прекрасными людьми Джереми провёл детство, что сделало его таким замечательным — весёлым и безумно понимающим. Но в этом и проблема. У меня в голове — озеро из тёмных мыслей. Не хотелось бы портить настроение ещё одному человеку. И так вижу, что Джереми не сладко из-за меня… Вот всегда так. И почему Джереми выбрал отношения с таким сложным человеком, как я?       Орабэль, проводив Джереми, оборачивается ко мне с улыбкой на лице. — Что ж, Майкл, ближайшая парочка часов — наша, — весело объявляет она. — Будешь чай?       Я киваю. — Отличный настрой, — она подходит ко мне. — Предложила бы пройти на кухню, но у нас там ремонт, поэтому пошли в гостиную. Чайник я поставлю, — Орабэль подхватывает меня за локоть и ведёт в гостиную, где усаживает на диван. Чувствую себя немного глупо. — О, ты бы видел, как сосредоточенно выглядит Джерри, пока помогает Нику с ремонтом кухни. Так хмурит брови… А когда проводит ладонью по лбу, вытирая пот… Как же тебе повезло влюбиться в нашего Джерри. Прекрасный мужчина, правда? — она похлопывает меня по плечу. — Сейчас вернусь. Располагайся пока поудобнее, а то выглядишь как пружина.       С этими словами Орабэль поднимается и на время уходит на кухню, оставляя меня с её брошенными словами и попытками усесться на диван нормально. Я пытаюсь расслабить плечи. Всё в порядке… У Орабэль я в безопасности. Давить на меня она не будет, скорее сделает всё возможное, чтобы мне стало легче.       Я невольно возвращаюсь к её словам о Джереми. Хотелось бы посмотреть, как он выглядит, когда сосредоточен… Хоть сам кухню ломай, чтобы он ругался, но чинил и давал посмотреть на себя во время работы. К сожалению, сейчас возбудиться от приятных образов не могу… Обидно. Во времена жизни в Сан-Диего срабатывало, несмотря на тогда ещё просто попытки позабыть о своей неудачной жизни в Харрикейне с чередой убийств, совершенных сумасшедшим отцом.       Через пару минут Орабэль возвращается в гостиную с двумя кружками чая. Одну она ставит на подлокотник дивана, а другую протягивает мне. Кружка стоит на блюдце, что довольно удобно. Я благодарю её и забираю блюдце. — Сначала я хотела спросить, какой чай из тех, что у нас есть, ты бы предпочёл, но решила сделать тебе ирисковый чай. Любимый чай Джерри, кстати, — её улыбка становится шире. — Надеюсь, тебе понравится. Приятно же, когда вкусы с любимым человеком сходятся, верно? — Наверно, — неопределенно отвечаю я, делая глоток. Интересный факт дня — Джереми нравится ирисковый чай и, пожалуй, мне он тоже нравится. — Вкусно. — Повезло, — смеется Орабэль, — если у вас будет только ирисковый чай, то не поругаетесь, — только теперь она поднимает свою кружку чая с подлокотника. — Кстати, про ссоры… Как у вас с Джерри дела? Многое, наверно, успело случиться с моего дня рождения. Я периодически спрашиваю у Джерри, как вы поживаете, но можно ли обойтись рассказами только одной стороны? Так что, делись, Майки. У моих мальчиков всё хорошо? — У нас всё хорошо, — если не считать моего последнего кошмара, то, да, всё у нас было хорошо. — Не знаю, как Джереми, но я каждый день поражаюсь тому, что от этих отношений усталости нет. Мы не ссоримся. Джереми очень внимателен ко мне. Иногда ошибается в чём-то, но всегда прислушивается к моим просьбам, если самому мне кажется, что я требую от него слишком много и веду себя порой как полный идиот и эгоист. Я очень ценю его за это. — Не думаете о свадьбе?       Интересно, а у Джереми она это спрашивала? Потому что, если да, то я удивлён, как он не проболтался… — Пока нет. Не до свадьбы как-то. — Хорошо, — она на момент задумывается. — А вы точно не ругались в последнее время? Уж от меня можешь не скрывать. Если мои мальчики поссорились, то я сделаю всё возможное, чтобы эта глупая ссора осталась в прошлом и у них всё было снова хорошо. — Почему вы так решили? — Боже, Майки, мы почти семья. Никаких «вы»! — восклицает она. — Это во-первых. Во-вторых, я же вижу, что ты подавлен. И меня это волнует. Поверь мне. И я очень хочу узнать причину этого, чтобы помочь тебе. Ты же для меня как родной, — Орабэль осторожно касается ладонью моего ближайшего колена. Говорить что-то против этого касания совсем не хочется. Это… приятно. — Если это не ссора с Джереми, чему я буду очень даже рада, то причина должна быть в чем-то другом и это тоже важно. Хочешь поделиться переживаниями со мною? — Я… Я ведь могу сказать «нет»? — неуверенно спрашиваю я. — И, нет, это не ссора с Джереми. У нас правда всё хорошо. С ним это не связано. — Ты всегда можешь сказать «нет», — успокаивает Орабэль. — Извини, если я прозвучала так, словно что-то требую от тебя. Вместо разговора по душам можем заняться чем-нибудь. — Н-например? — также неуверенно спрашиваю я. — У меня есть альбом с фотографиями маленького и не совсем маленького Джереми. Хочешь посмотреть, каким милым мальчиком был твой прекрасный мужчина?       Я вспоминаю, что когда-то, прощаясь с домом моих родителей, показывал Джереми свой детский фотоальбом. Было бы неплохо теперь самому окунуться в его прошлое через фотографии. Уверен, Орабэль ещё и тысячу различных историй расскажет про Джереми.       Я киваю. — Хорошее предложение. — Супер! — она поднимается с дивана. — Подожди-ка. Принесу его из комнаты. Лучше занятия быть не может. Ведь, как ты думаешь, что лучше чем наш прекрасный взрослый Джереми Фитцджеральд? О, конечно же, наш милый маленький Джерри Фитцджеральд.       Когда Орабэль уходит в комнату, я допиваю последние остатки чая. Иногда она даже более громкая, чем Джереми. Семейное, наверно…       Орабэль возвращает с довольно толстым альбом с фотографиями. Я ставлю блюдце с пустой чашкой на подлокотник, чтобы не мешала.       Орабэль возвращается на диван и кладет фотоальбом между нами. У него простая гладкая обложка красного цвета (любимый цвет Джереми или типа того, судя по тому, как много у него красных деловых костюмов для работы в пиццерии) с наклейкой какого-то мультяшного кораблика с огромными глазами на мачте и небольшой прямоугольной наклейкой с надписью «Джереми», явно, чтобы понимать чьи фотографии в альбоме. — Этот альбом многое пережил, — начинает объяснять Орабэль. — Отличный способ понаблюдать за жизнью Джереми с первого дня в пеленках и до окончания школы. Правда много? — Ага… Даже неожиданно как-то. Вы, кажется, очень любили Джереми… Ну, и любите. Я про семью в общем, — на всякий случай поправляю сам себя. — Это у нас семейные традиции, — она машет ладонью. — Каждый член семьи ценен… Ну, или почти каждый. Кэндис и её тупого сына Закари это не касается. Даже не спрашивай про них. Даже имена эти противно говорить. Перейдём лучше к приятному.       Орабэль открывает альбом и первым же, что я вижу, действительно становятся фотографии ещё маленького Джереми. Сложно было бы, конечно, сказать, что это он. Но младенцы в принципе все похожи друг на друга, если не обозначить, кто это. И всё же выглядит он мило. Элизабет и Норман младенцами тоже были миленькими… А был младенец Сэмми… Всегда удивлялся, как Чарли радовалась рождению младшего брата, если первый год своей жизни выглядел-то он страшновато. Не в обиду Сэмми, конечно. Потом выглядеть он стал хорошо. Только характер не из лучших был, но это уже другая тема для обсуждения. — На фотографиях ещё маленький Джереми всегда выглядит самым спокойным малышом на планете, ну, или хотя бы в Австралии, — говорит Орабэль. — Но не стоит верить его милой мордашке. Он был очень активным малышом. Аганда всегда переживала, как бы Джереми не уполз вовсе на другой берег. А когда Майр-Солт брали на его руки, то устраивал такие истерики, что брату приходилось срочно возвращать малыша на его любимый пол.       Орабэль переворачивает страницу альбома и на следующей я вижу фотографию родителей Джереми, которые вместе держат маленького Джереми. Я пользуюсь возможностью посмотреть на обоих его родителей. Маму Джереми я, конечно, уже видел, но прошло много времени с момента фотографии. На фотографии оба родителя Джереми улыбаются, а улыбки на лице его мамы уж точно не было в день, когда мы в первый раз «встретились». Мама Джереми на фотографии — белая женщина с длинными каштановыми волосами, заплетенными в косу, и зелёными глазами, одетая в зелёное платье-халат, которое невольное напоминает мне про маму Чарли, Эмилию, она тоже любила такой крой платьев. Отца Джереми я впервые вижу именно на этой фотографии. Не знаю, жаль ли мне, что мы не знакомы «лично», как с его мамой. Интересно же, как бы он отнёсся к отношениям Джереми со мною, с учетом того, что отношения Джереми с Филиппом ему не понравились, а моё прошлое как бы хуже, чем у Филиппа, будь он неладен. Отец Джереми на фотографии — высокий чернокожий мужчина с каштановыми длинными афро-кудрями и голубыми глазами, одетый в красную рубашку с тонкими чёрными полосками, несколько пуговиц сверху расстёгнуты, что позволяет увидеть цепочку кулона. У маленького Джереми появилось немного волос. На фотографии он выглядит не очень-то и счастливым. Наверно, расстроился, что глупые взрослые не дали поползать по полу, а заставили сфотографироваться с ними. — Первая семейная фотография, — объясняет Орабэль. — Поймать Джереми в тот день было сложно. Как же он не хотел фотографироваться! Аж мордочку сморщил. Милое создание. — Да, милое, — я позволяю себе улыбку и сам тянусь пролистнуть фотоальбом до следующей страницы. Орабэль позволяет мне это.       На следующей парочке страниц остаются фотографии ещё совсем маленького Джереми, в которых не слишком много интересного. Затем начинаются фотографии в детском саду. Хорошо, что Джереми в него ходил. Я порой всё ещё ненавижу маму за решение не отводить меня в детский сад. Она многого лишила меня и никто не мог объяснить ей, что так поступать не стоит. Ей в общем-то всегда было всё равно на мое мнение.       Самыми интересными оказываются фотографии, где Джереми одет в различные костюмы для праздников в детском саду. Особенно моё внимание привлекает фотография с рождественского праздника в саду, где скорее всего пятилетний Джереми одет в костюм пирата. Конечно же это не могло не привлечь моё внимание, ведь когда-то один мальчик по имени Майкл Афтон первоначально думал, что его любимая тема на все века — пираты и так на листе бумаги появился первый рисунок с Фокси. Это уже потом оказалось, что космос меня больше интересует. Сначала была морская тематика. — О, я считаю, что у Джереми были лучшие костюмы среди детей его группы, — говорит Орабэль. — Такой красавчик. А как улыбается на каждой фотографии. Но, — она переворачивает страницу и тычет пальцем в другую фотографию. — Эта лучше.       Я бросаю взгляд на фотографию, которую она показывает, и не сдерживаю сначала фырканья, а затем смешка. Господи, Джереми в костюме кенгуру, так и с такой гордой улыбкой! Я начинаю смеяться в кулак, боясь, что ещё немного и начну вовсе хохотать с нелепости этой фотографии. — Понимаю, Майки, — Орабэль фыркает. — Этот костюм придумал Майр-Солт и, кто бы мог подумать, что Джереми он так понравится! Ох, такой австралийский костюм! Честно, хохотали все. Джереми стал звездой этого праздника. — Ему идёт, — всё ещё смеясь, говорю я. — Хотелось бы увидеть и взрослого Джереми в этом. — Божечки, Майкл! — Орабэль начинает хохотать. Она похлопывает меня по плечу. — Определенно! Ох, этот альбом всегда напоминает мне такие приятные моменты из жизни Джереми. Иногда даже скучаю по этому маленькому улыбчивому мальчику. Он хотя бы не заставлял чувствовать себя неправильно из-за того, что считаешь своего племянника сексуальным мужчиной. — Но он действительно такой, — пожимаю плечами. — Господи, давай перейдём на следующую страницу, не могу не смеяться, глядя на эту фотографию. — Понимаю, понимаю, — она быстро проводит пальцами под глазами, вытирая слёзы от смеха, и перелистывает страницу.       Именно в этот момент я дёргаюсь от того, что слышу щелчок входной двери. Сначала я думаю о том, что это мог быть Ник, всё-таки не стоит забывать про мужа Орабэль, но правильный ответ тут же появляется в дверях гостиной. Это мама Джереми. Орабэль смотрит в её сторону только тогда, когда замечает мой взгляд, а, увидев, тут же поднимается с дивана и подходит к ней. Они уходят в коридор, а я начинаю чувствовать тревогу. Мама Джереми, что неопределённо относится ко мне, увидела меня в стенах дома родственницы. Детский и неправильный поступок, но я осторожно поднимаюсь с дивана, чтобы иметь возможность подслушать их разговор. Если, конечно, они остались в коридоре. — Аганда, что случилось? — первым же делом слышу голос Орабэль. Звучит она встревоженно. — Ты в порядке? — Я просто хотела узнать, — голос мамы Джереми звучит намного тише голоса Орабэль. — Ты… ты поговорила с Джереми…? Боже, мне до сих пор так стыдно… — Я поговорила с ним, — успокаивает Орабэль. — Джерри сказал, что постарается как можно скорее встретиться с тобою. Он расстроен и обижен, но готов к разговорам. Всё хорошо, Аганда. Что-то ещё? — Нет, нет… — уверяет она её, но на пару секунд замолкает. — А что… что он тут делает? — Майкл плохо себя чувствует, и Джерри попросил меня провести с ним немного времени. Не знаю, что случилось, поскольку оба молчат как партизаны, но я не могу отказать ни Джереми, ни Майклу в этом.       Чёрт возьми. Теперь мама Джереми знает, что я сижу в гостиной Орабэль не просто так, а потому что мне плохо, что правда. Теперь точно будет думать над тем, по какой это причине плохо себя может чувствовать парень, отец которого серийный убийца. Будет думать, как я вообще имею право чувствовать себя плохо, ведь точно такое же чудовище, как и отец. Я мотаю головою, а затем с силой сжимаю плечо, впиваясь пальцами в ткань рубашки.       Успокойся, идиот.       Успокойся…       Я ещё пару секунд сжимаю плечо, прежде чем возвращаюсь к дивану. Сев, пытаюсь вернуть своему лицу спокойное выражение. Начинаю потирать пальцами щеки. Всё равно, что Орабэль там объясняет маме Джереми. Главное, забыть, что эта женщина вообще здесь была. К сожалению, здесь её присутствие срабатывает как триггер. И как, спрашивается, налаживать отношения с семьёй Джереми? Он может с мамой своей и найти точки соприкосновения, что помогут стать такими же близкими людьми как раньше, но я-то…       Когда Орабэль возвращается в гостиную, я надеюсь, что внешне перестал выглядеть как тревожная тучка. — Извини, Майкл, — она усаживается рядом. — Аганда иногда приходит, чтобы получить совета… Давай продолжим смотреть фотографии. — Орабэль? — Да, Майкл? — она отрывает взгляд от фотоальбома и с вопросом смотрит на меня. — А мама Джереми, она… как она относилась к отношениям Джереми с Филиппом? Её мнение об этих отношениях, ну… менялось же?       Господи, почему именно этот вопрос вылетел у меня из-за рта? Я что, вижу в Филиппе соперника? Бред! Он мёртв из-за своих чёртовых наркотиков и он превратил жизнь моего Джереми в Ад своими изменами и наркотической зависимостью… Но он не был сыном серийного убийцы. И мама Джереми поначалу нормально относилась к нему… Наверно. Скорее всего! — Сначала Аганда просто была рада тому, что её мальчик наконец-то влюбился, — начинает рассказывать Орабэль. — Девушка или парень — как же ей было всё равно. Она видела другое. Видела, как Джереми начал светиться, даже если вместе с этим светом шёл запах сигарет и смех от глупых пошлых шуток. Иногда она переживала. Потому что видела, как её мальчик меняется из-за этого Филиппа Тео Лоу, которого он так любил. Не только в хорошую сторону, но и в плохую. Её сложно винить. Какое-то время никто не знал, что эти отношения приведут к… ну, ты сам понимаешь к чему. Конечно же, когда тревожные детали отношений Джереми и Филиппа начали вскрываться, Аганда поменяла своё мнение. Она переживала за Джереми и бранила Филиппа за то, что он творил с её сыном. Я знаю, что ей стыдно, что в своё время она не помогла Джереми закончить эти отношения, пока не стало слишком поздно, но, увы… Никто, кроме Джереми или Филиппа не мог их закончить. И Джереми смог это сделать, хоть и с ужасными последствиями для себя и, пожалуй, для окружающих, для его близких людей.       Орабэль замолкает и её взгляд становится серьёзнее. Она тихо захлопывает фотоальбом. — Хочешь поговорить о том, что терзает тебя, Майкл? — шёпотом спрашивает она, коснувшись пальцами моей лежащей на диване ладони. — Ты имеешь право сказать «нет», — напоминает она. — Я… — я закрываю глаза и вздыхаю. — Этой ночью мне… мне приснился кошмар, — замолкаю, думая, что Орабэль спросит какой, но она просто кивает и продолжает молчать. Даёт мне возможность выбирать самому, правда ли я хочу это обсудить. — Он был связан с моей семьёй. С моим прошлым. — Можешь рассказать мне про свою семью, Майкл? — спрашивает она то, что я не ожидал услышать. Этот вопрос заставляет меня опешить. — С самого начала. Пожалуй мы, ну, или я, мало что знаем о твоей семье. Только кое-что о твоём отце, но это ведь не всё. Можешь рассказать мне про своих родителей? Как их звали? Любили ли они друг друга? Знаешь ли ты, как они познакомились?       Пару секунд я мнусь. Рассказать про отца и мать… про этих людей, что виноваты в какой-то части моих детский травм… — Мою маму звали Элеанор Фишер Афтон, — начинаю рассказывать я. — Папу — Уильям Вильямс Афтон. Они… ну, папа рассказывал, что они познакомились в колледже. Случайно. Папу выгнали с занятий и тогда, в коридоре колледжа он увидел её, маму, она опаздывала на свои занятия. Они влюбились друг в друга. Вместе провели выпускной вечер и… ну, у них быстро всё закрутилось. Я родился через год после их выпуска из колледжа. Я думаю, они действительно любили друг друга вначале. Папа рассказывал, что поначалу, узнав, что мама беременна, испугался. Он понимал, что не был готов стать отцом так рано. Боялся, что совершит ошибку, воспитывая меня, — у меня из-за рта вылетает нервный смешок. Так боялся, что именно это и произошло… Хоть и не сразу. — Я… Я наверно бы не поверил сначала, что папа боялся отцовства. Мы были очень близки. Он научил меня всему — ходить на горшок, просто ходить, говорить, петь. Иногда брал с собою в гараж, когда работал над первыми роботами для закусочной. Мама сначала была против, но затем поняла, что мне без папы чаще всего плохо, поэтому разрешила. Мне нравилось у папы в гараже. Как-то раз он даже «познакомил» меня с одним роботом. Его звали Эндо. Папа сделал его ещё тогда, когда учился в колледже, для конкурса талантов, где он получил за этого робота первое место. Эндо мне тоже нравился. У него была парочка записанных действий, достаточно, чтобы развеселить такого ребёнка как я… Порой папа позволял мне помогать ему. Это тоже было круто, — я вздыхаю. — Чёрт, я по нему скучаю… В четыре я нарисовал аниматроника, пирата-лиса по имени Фокси. Папе он понравился, правда, появился он намного позже, но главное было то, что ему понравился мой дизайн. А на мой пятый день рождения он сделал мне деревянную маску Фокси. Я безумно её любил…       А потом эта маска Фокси стала маской палача над собственным младшим братом. Омерзительно. — Это очень милая картинка происходящего, — говорит Орабэль, понимая, что с этим я закончил. — Вижу, с папой у тебя были хорошие отношения. А мама? Ты особо её не упоминал. — Мама всегда была холодна ко мне. Была рада факту рождения ребёнка, а не тому, какой этот ребёнок был. Я же сказал, папа для меня был всем. — Но твои отношения с родителями не оставались хорошими всегда, так ведь?       Я киваю. — А что именно случилось?       Я сглатываю, но продолжаю рассказывать о своей жизни до всего этого: — Когда мне было шесть, на свет появилась моя младшая сестра Элизабет. Она… она перетянула всё внимание на себя. Мама её безумно любила, Лиз была её отрадой. Папа… Папа не знал, куда себя деть. Он любил меня, но, видя как мама занята сестрой, перевёл своё внимание с меня на неё. Меня начали игнорировать… в каком-то смысле. Не мешаюсь под ногами — очень хорошо. Про меня вспоминали, когда надо было помочь с Элизабет. И я помогал. Не мог иначе. Нужно было быть поддержкой для родителей. Забота над Элизабет заставила меня повзрослеть слишком рано. И принять, что мир больше не крутится вокруг меня, что теперь всё внимание отдано сестре. — Тебя расстраивало это, Майкл? Как ты относился к сестре? Ненавидел её за то, что она заняла твоё место или любил её несмотря ни на что? — Меня… меня это расстраивало. Сначала очень сильно. Я был готов устраивать истерики, лишь бы меня заметили, но всё-таки находил в себе умную частичку, что не давала дойти до такого… Я никогда не ненавидел Элизабет. С каждым днём раздражение от её появления на свет становилось меньше. Я понимал, что она не виновата в том, что наши родители не умели расставлять приоритеты. Я научился любить её, ведь она была моей сестрой. Помогало то, что я для неё всегда был лучшим старшим братом. У нас были хорошие взаимоотношения: мы почти не ругались, а, если и ругались, то только по пустякам и быстро мирились, хотя первым обычно подходил я. Нам было весело друг с другом. И Элизабет всегда знала, что я приду к ней на помощь, если она в этом нуждается.       Чёрт возьми, как же сейчас я скучаю по этой Элизабет. По улыбке на её лице, а не этой отстраненности, с которой она теперь смотрела на меня. Господи, я бы сейчас хоть весь день играл в её любимое чаепитие и салон красоты, позволяя поить себя невидимым чаем, угощая игрушечными пластиковыми сладостями, и делать мне на голове хоть двадцать глупых хвостиков с её бантиками. Лишь бы она просто назвала меня по имени, улыбнулась хотя бы краешком губы… Как же эти воспоминания делают мне больно сейчас. Никогда так сильно не скучал по прошлому… Этот маленький мальчик, уставший от того, что он часами проводит с сестрой, никогда бы не поверил, что, став взрослым мужчиной, будет так цепляться за эти воспоминания, не просто скучая по ним, а жаждая окунуться в них вновь. — Несмотря на то, что тебе пришлось рано повзрослеть и родители мало уделяли тебе внимание после рождения сестры, кажется, что у вас двоих действительно всё было хорошо у взаимоотношениях, — задумчиво отмечает Орабэль. — Вас было двое в семье? — Нет, — я качаю головою. — Нас было трое: я, Лиз и… — давай, назови это имя, ты давно его не вспоминал, прекрати так делать, — и Норман. — Расскажи мне теперь про Нормана. — Норман родился через два года после рождения Элизабет. Если, когда родилась Элизабет, я испуганно убежал к себе в комнату, не готовый к рождению сестры, то, когда родители вернулись с Норманом на руках, я не сбежал. Я подошёл к маме и заглянул в свёрток на её руках. Я думаю… я думаю, мне хотелось иметь брата больше, чем сестру. Он же мальчик и всё такое, — я вздыхаю. — Норман был… В каком-то смысле Норман был тяжёлым ребенком. Часто болел, многого боялся, был эмоционально закрыт… Для Нормана я всегда был щитом. Сильнее, чем для Элизабет. Родители не знали, куда себя деть, поэтому мне вновь пришлось взять на себя большие обязанности по младшим, но Элизабет по-своему помогала мне с Норманом. Ходить Нормана научил я… Говорить, ну, это была командная работа: моя и моей лучшей подруги Чарли, дочери лучшего друга моего папы… Как я уже говорил, Норман многого боялся, был пугливым ребенком. Честно говоря, он даже говорить боялся. Я знал, что он умеет, знал, что он умный, но стеснительность и страх не давали ему сказать и половину того, что он хотел бы сказать, я в этом уверен. Со мною он иногда разговаривал — тихо и осторожно, но я каждый раз внимательно слушал его. Казалось, только я понимал, что на Нормана не нужно было давить, чтобы он не закрылся в себе ещё больше.       И это понимание очень быстро иссякло. Я позабыл про него и заставил Нормана страдать, своими руками превратил его жизнь в Ад. — Вижу, в твоём детстве были трудности, но, несмотря на это, приятные моменты присутствовали. Так и оставалось? — Нет, — уже с усилием выдавливаю я. — Ужасные вещи в нашей семье происходили и до того, как отец начал убивать детей. — Сможешь рассказать, какие именно ужасные вещи происходили? — Я… — сглатываю. — Орабэль, я знаю, что вы очень рады, что у Джереми отношения с таким человеком, как я, но… Я не без грехов. Есть вещи, которые были сделаны моими руками, и что могут изменить мнение обо мне в худшую сторону. — Майкл, ты не в суде. Никто не собирается судить тебя за поступки. Я просто хочу узнать что-то о твоей жизни до Джереми. Все мы совершаем ошибки и, я уверена, что сейчас ты их осознаешь, раз боишься рассказывать… Но, Майкл, мало осознавать свои ошибки, нужно учиться принимать факт их существования. Рассказывать о своих даже самых ужасных ошибках — смело. И именно смелость позволяет жить дальше.       Наверно, Орабэль права. — И всё же я уставал от бытия старшим братом, которого замечают только тогда, когда он делает что-то хорошее для своих сиблингов. Меня порой и вовсе раздражало, что в каком-то смысле я всё ещё оставался пустым местом в доме. Да, без меня могло нарушиться спокойствие родителей, ведь тогда бы им пришлось взять на себя больше обязанностей, но только поэтому моё исчезновение, будь оно вообще, могли бы заметить. Только потому, что без одного маленького винтика не работает всё устройство и всё же этот винтик можно заменить на другой… В какой-то момент я познакомился с одним мальчиком. Его звали Джордж. Он был школьным хулиганом или типа того, у которого была своя собственная компашка. Джордж заметил меня тогда, когда я обиженно сидел на скамье, поскольку меня отстранили от занятия физкультурой из-за небольшого происшествия с младшими классами. Скажем так, я случайно пнул упавшего мальчика… Джордж предложил мне сбежать с урока, где на меня всё равно, и привёл меня к старой мастерской за школой. Там он познакомил меня со своей компанией — Ноем, Лукой, Брайаном и Барбарой. Мы начали дружить. Компания Джорджа стала для меня глотком свежего воздуха. Меня наконец-то замечали. Я был важен. Всем было всё равно, какие оценки я получаю, но никому не было всё равно на то, как я, чего интересного произошло за выходные и так далее. Да, мы часто пропускали уроки, занимались мелким хулиганством, но всё это казалось такими мелочами в те годы. Главным было то, что я переставал быть пустым местом. Я был своим. Нужным. И всё же компания Джорджа хорошей не считалась, а значит и на меня это тоже повлияло…       Не вспоминай, не вспоминай, не вспоминай… — У компании было что-то типа традиции. Каждую неделю кто-то придумывал глупую идею для розыгрышей и тому подобного. Мне какое-то время к этому не привлекали, хотели убедиться, что я останусь в компании и, когда стало понятно, что я свой, очередь дошла до меня. Я пытался придумать что-то безобидное, но… В тот день, когда мне сказали, что следующая неделя — моя, Элизабет предложила мне присоединиться к её игре в чаепитие и я согласился, но перед этим ушёл в свою комнату. Тогда мне в голову пришла глупая идея — я взял из шкафа ту самую деревянную маску лица Фокси, что когда-то мне сделал папа, и решил надеть её, когда Элизабет откроет дверь. Это должен был быть глупый розыгрыш. Чтобы она испугалась, но быстро поняла, что это я. Так оно и получилось, но я не знал, что в комнате был Норман. Он испугался. Он и так по непонятным нам всем причинам боялся аниматроников в закусочной, а я ещё и усугубил ситуацию этим глупым розыгрышем… Но самым ужасным тогда было не это. А то, что я не смог успокоить его. Даже без маски Норман боялся меня, не давал подойти и успокоить его, как я делал раньше. Элизабет пришлось успокаивать его, а я ушёл в свою комнату. Стыд. Жгучий стыд. — В ту ночь я не мог уснуть. Ворочался, слышал плач и видел перед собою лицо Нормана в слезах. Но на следующий день внутри меня что-то щёлкнуло. Я понял: вот оно. Норман. Мой вечно пугливый младший братик. Плакса. Я мог бы это изменить. Мог бы научить его не бояться. Мог бы сделать его сильным. Я чувствую, как пальцы сжимаются на поверхности дивана. Приходится сгорбиться, лишь бы не смотреть на Орабэль. Она молчит. Сейчас она — слушатель. — Я рассказал об этом Джорджу. Мол, у меня есть младший брат, мы можем сделать его смелее нашими розыгрышами. Джордж дал добро, но, честно говоря, это был больше спектакль одного актера. Меня. Близился день рождения Нормана. Итогом недели розыгрышей должен был стать прогресс… чтобы Норман не боялся проводить свой день рождения в закусочной с аниматрониками, ведь родители лучше места для дня рождения никогда не видели… Я начал издеваться над своим младшим братом. Мне казалось, что это безобидные маленькие шалости — закрыть Нормана в комнате, не включать его ночник ночью, выскакивать из разных углов дома в маске Фокси, чтобы напугать, заставлять смотреть как что-то ломается, заставить его своими руками, не без моей помощи, оторвать голову игрушке, закрыть в кладовке закусочной, оставить его одного в заведении… Это было как наркотик. Хуже. Это опьяняло. Я не замечал, что с каждым днём Норман становился ещё более замкнутым, что это убивало в нём любые намёки на смелость — он стал ещё более пугливым и нервным. Родители… родители этого не замечали. Я не давал им заметить. Перед родителями я играл спектакли — посмотрите же, как ваш старший ребенок с улыбкой на лице заботится о младшем, которому приходится скрывать страх, ведь он знает — если старшему брату что-то не понравится в его отыгрыше, придётся побыть пару часиков в старом чулане. Они думали, что у нас всё хорошо. Элизабет… Элизабет один раз заметила. Она хотела рассказать об этом родителям и должна была, но я… я не мог дать ей рассказать. Это стало бы концом для меня. И я запугал её. Из защитника я всего лишь за неделю превратился в чудовище для моих сиблингов. На людях — игра в счастье. Но, когда зрители пропадали, пропадала и необходимость притворяться. Детишки убегали в свои комнаты, злой и ужасный Майкл возвращался в комнату. Внутри я ненавидел себя за это. Понимал, что вытворяю, но остановиться было сложно. Да и, честно говоря, как-то не хотелось. Тогда мне нравилось ощущать себя значимым. Ощущать хоть какую-то власть в моих руках, но… День рождения Нормана доказал мне как же я ошибался. — Что же произошло в тот день? — На вечеринке по случаю дня рождения отец предупредил меня, что у одного из аниматроников проблема с челюстью. Он попросил меня проследить, чтобы никто, особенно Элизабет или Норман, не приближался к сцене. Я проигнорировал это… Норман в тот день был напуган сильнее чем обычно. Он весь трясся и прятался под столом, плача. Я предложил друзьям поднять его на руки и… Мы отнесли его к сцене. Норман пытался дать мне понять, что ему страшно, брыкался, плакал ещё сильнее. Удивлён, как никто этого не заметил. Мы приблизили Нормана к аниматроникам и…       Я зажмуриваю глаза, пытаясь не выдавать то, как сложно рассказывать об этом. — Пасть аниматроника закрылась в тот момент, когда мы приблизили к ней голову Нормана. Я… я не сразу понял, что произошло, а, когда пришло осознание, мне стало так безумно плохо. Я понял, что совершил ошибку. Что убил собственного брата. Норман умер. Конечно же он умер, иначе и быть не могло. А я навсегда остался с ощущением его крови на своих пальцев и стыдом за то, что я вытворял. Я не сделал его смелее. Я убил в нём последние зачатки уверенности в себе и его самого. Стал убийцей собственного брата. Несчастный случай. Так говорили все, кроме отца. Отец поначалу был зол, но после похорон в нём не осталось никаких эмоций. Люди умирают. Единственное, что он сказал мне, прежде чем позвал к столу. И, да, я согласен. Люди умирают. В моей жизни они только и делали что умирали. Сначала несчастный случай, виной которому был я, с Норманом. Затем кто-то убил Чарли и только годы спустя я узнал о том, что в этом виноват мой отец. Затем умерла Элизабет… Её схватил аниматроник, которого отец создал для своей новой пиццерии, подарок для Лиз в день её рождения, но также для того, чтобы отлавливать детей для своих целей. А потом…       Я прижимаю ладонь ко рту, когда начинаю чувствовать тошноту. Только не блюй. Только не блюй… — Боже, Майкл, — тут же восклицает Орабэль. — Приподними голову, — она аккуратно касается пальцами моего подбородка, чтобы помочь приподнять голову. Она убегает на кухню и возвращается со стаканом воды, прижимая его к моим губам, когда я скорее по привычке отстраняю руку. — Выпей. Маленькими глотками.       Всё это время Орабэль и сама держит стакан, чтобы тот точно не выпал из моих пальцев. Я осторожно глотаю воду. — Ну-ка, — она приоткрывает рот, когда я почти выпиваю всю воду, — запей, — она протягивает таблетку и я послушно запиваю её водой. Тошнота медленно отходит. — Всё хорошо?       Орабэль возвращается на своё место на диване только тогда, когда я, уверенный, что хотя бы на время, рвотных позывов больше не будет, киваю ей. Вот и не думал, что, подойдя к правде части моего плохого самочувствия, меня вырвет. Ну, или почти вырвет. Психика защищается как только может. — Майкл, ты хочешь прекратить обсуждение? — осторожно спрашивает Орабэль. — Не забывай прислушиваться к собственному самочувствию. — Нет, я не хочу, просто… Просто это воспоминание напрямую связано с моим сном, — я вздыхаю. — Наверно, к нему я и перейду. Нет смысла скрывать его сейчас. Мне приснился момент из прошлого. После смерти Элизабет родители развелись. Я остался с отцом, который жил только за счёт алкоголя. Он помогал ему забыться. Отец выпивал каждый день и из-за этого каждый день был разным. Мне приснилась ночь, когда во мне появилось ужасное желание. Я захотел убить отца. Точнее, задушить его подушкой и почти это сделал… Меня остановили мысли о том, что я буду делать дальше. Я понял, что никогда не стану палачом для моего отца. Пока жив я, жить будет и он. В комнате меня вырвало, но ужасная мысль об убийстве отца осталась и обрела новые краски. Пока меня рвало, я представлял как задушу отца собственными руками. На этом моменте я проснулся, — сглатываю. Давай, признайся. Ты уже рассказал о худшем на что ты способен, маленький грёбаный манипулятор над собственным братом. — И я понял, что во время сна, неосознанно… я… я пытался задушить Джереми. Осознав это, я очень испугался, но теперь я не могу выкинуть это из головы. Я испугался и сейчас очень этого боюсь.       Скажи.       Скажи это. — Я боюсь, что могу причинить Джереми боль, — буквально вытаскиваю из себя эти слова. — Что когда-нибудь задушу его не потому, что во сне не понимал, что творю, а потому, что хочу этого. Хочу его задушить. Заткнуть. Навсегда. Это страшно, — я всхлипываю и только в этот момент понимаю, что из глаз текут слёзы. — Мне безумно страшно. Я не боюсь его касаний. Я хочу, чтобы он лишний раз коснулся меня, но что, если внутри мне это не понравится? Вдруг вызовет такую ярость, что я захочу его убить? Я боюсь причинить боль самому важному человеку в моей жизни. Что я вообще буду делать без Джереми? Он — моя слабая, но всё ещё вера в то, что я — не мой отец. — Ты веришь в то, что можешь причинить Джереми боль? — В теории Джереми, конечно, сильнее меня, но… — Нет, Майкл, — перебивает меня Орабэль. — Сможешь ли ты, например, прижать к его шее нож? Джереми не станет делать тебе больно, руки не поднимет, чтобы остановить тебя — он любит тебя и не сможет этого сделать. Сможешь ли ты это сделать? Вонзить? Убить? — Я… я не знаю, — я качаю головою. — То есть, нет, чёрт возьми, нет, но… Мой папа никогда бы не смог убить мою лучшую подругу. А отец сделал это без сожаления. Убил и скрывал свою виновность. Его Майкл никогда не смог быть убить Джереми, но Майкл Афтон… он… то есть, я… Я не знаю, на что я способен. Маленький я бы не мог представить себя, издевавшимся над младшим братом, но я издевался над Норманом. Я не знаю, что живёт во мне и ждёт своего часа. Уильям Афтон, Майкл Афтон… Может быть, между нами нет разницы? Может быть, внутри меня живёт убийца. Как и мой отец. — Ты боишься. Это ключевая деталь. Каждое твоё слово полно страха, неважно, говоришь ли ты о возможности навредить Джереми или о своём отце. Ты не говоришь только о том, что можешь причинить боль. Ты говоришь, что боишься этого. Осознаешь, что это — неправильно, — Орабэль подсаживается ближе и берёт меня за руки, приподнимая их. — Внутри каждого из нас живёт монстр, просто свой. У кого-то этот монстр может убить, у кого-то просто лишить чего-то важного, не обязательно жизни. Сам он не вылезет. Его можно кормить — маленькими поступками, мыслями, даже словами. Можно — выпустить, позволить поглотить себя. А можно затолкать внутрь и никогда не позволять ему появляться… Монстра внутри тебя можно превратить в мотылька. Мотылёк летит на свет. Твой свет — это Джереми. Тебя же тянет к нему?       Я отвечаю кивком. — Джереми любит тебя со всеми твоими проблемами, со всеми твоими ошибками и демонами. Ему не нужен правильный, хороший, замечательный. Ему нужен ты. Да, не идеальный. Да, с плохими поступками в прошлом… Но ты. Он каждый день доказывает тебе, что любит тебя, ведь так? — Да. Он… он каждый день смотрит на меня с таким обожанием, что я не понимаю, чем заслужил это, но это приятно. Приятно знать, что я кем-то любим. — Так позволь любви Джереми и любви к Джереми определять, кто ты. Не сын серийного убийцы. Сын человека, который совершил ошибку, ужасную, ей нет прощения, но ты не только его сын. Ты — партнёр Джереми Фитцджеральда. Ты — менеджер новой «Пиццерии Фредди Фазбера». Ты — почти что как племянник для меня. Ты — Майкл. Не монстр. Твои руки могут и любят. Всё будет хорошо, Майкл, — она отпускает мои руки, но очень неожиданно прижимает меня к себе в… чёрт, в объятии. Её губы ласково касаются моего оба. Я закрываю глаза. — Всё будет хорошо, Майкл. Это нормально, что тебе страшно и мы, я и Джереми, здесь, чтобы доказать тебе это. Но ты не один. Больше никогда не один. — Спасибо, Орабэль, — шепчу я, чувствуя, как по лицу текут новые слезы.

***

      Джереми возвращается за мною раньше, чем закрывается пиццерия. К этому времени я и Орабэль уже давно отошли от темы нашего разговора. Сначала я чувствовал себя глупо, когда она предложила мне присоединиться к просмотру её любимого сериала, а потом я как-то втянулся. Вкус у Орабэль интересный. Столько шуток… — Даже не знаю, стоит ли мне забирать Майка, — говорит Джереми, остановившись в дверях. Я тут же оборачиваюсь и даже с дивана замечаю усталость в его лице. Бедный мой Джереми… — О, нет-нет, забирай! — Орабэль тычет меня локтем в бок. — Он слишком хорошо разлёгся на моем диване. Лопатой не сдерешь! Забирай прекрасного.       Мы втроём фыркаем. Джереми заходит в гостиную и останавливается у дивана. — Хорошо, тётя Орабэль. Забираю своего прекрасного, — Джереми наклоняется и я сдерживаю возмущение, когда он легко приподнимает меня с дивана, чтобы затем закинуть себе на плечо. Вот чёрт! — Джереми! — всё-таки вылетает из моего рта, когда он шлёпает меня по заду. — Ничего не слышу, — хмыкает Джереми и вновь шлёпает меня. — Мы пойдём, тётя Орабэль. Спасибо, что составила Майку компанию. — Обязательно приходите, вы оба! — кидает нам почти что в спину Орабэль.       Джереми всё-таки опускает меня на пол, когда доходит до входной двери. Я сдерживаю возмущение и мы выходим из дома. Честно, хочу домой.       У дома стоит машина Фрэнка и я уже хочу изменить своё мнение о желании возвращаться домой, но тот неожиданно молчит всю дорогу до нашего с Джереми дома.       Дома мы сразу же уходим в нашу комнату. Даже не ужинаем.       Я, понимая, что Джереми может бояться касаться меня, очень красноречиво лезу на него. Ему приходится отвлечься от телефона. Его правая рука неуверенно касается моего бедра, когда я буквально залезаю на него, прижавшись щекой к его груди. — Всё нормально? — интересуется Джереми. Я просто провожу указательным пальцем по его оголенной груди. — Майк… — Всё хорошо, — я закрываю глаза. — Просто… просто скучал, — с этими словами я беру Джереми за свободную руку, переплетая пальцы. — Ты тёплый… — Ну, ты тоже, когда вылезаешь из-под одеяла, — шутит Джереми. — Ты точно в порядке? — Да, — спокойно отвечаю я. — Пока ты меня любишь, я в порядке. Я люблю тебя, Джер. — Чёрт, — он вздыхает. — Ты вроде и странно себя ведёшь, и вроде ласковый такой, что даже не верится, это ж мечта наяву… Я тоже тебя люблю, Майк. Чертовски сильно. Даже тогда, когда ты ведёшь себя странно после времяпровождения с моей тётей. — Я могу попросить тебя о кое чём? — Всегда.       На моём лице появляется улыбка.       Даже спрыгнешь с крыши нашего дома?       Глупая шутка. Говорить не буду. — Можешь обнять меня сегодня ночью? — шёпотом прошу я. Не дай бог засмеёшься, идиот… — Чёрт побери, я тебя не узнаю, — фыркает Джереми. — Хорошо, Майк. Обниму. Утром только не жалуйся, что я тебя сжал так, что чуть не убил. — Не буду, — обещаю я. — И всё-таки… какой же ты теплый… — Ладно, — он вздыхает и посильнее сжимает мое бедро. — Совру, если скажу, что не нравится. Рад, что время с тётей Орабэль на тебя так хорошо повлияло.       А я рад, что ты есть.