Аддиктивный синдром

Клаус позвонил ни свет ни заря. Спросонья я даже не успел сообразить, где нахожусь, и чуть не грохнулся с кровати — так близко спал к краю. Говорили мы недолго. Мужчина ехал на арендованной машине на встречу со Стефаном Лораном, но обещал позвонить после сеанса с доктором Кюллер. Как раз в то время он должен освободиться. Уснуть я больше не смог, поэтому решил разобрать чемоданы. Вставил в уши наушники и набивал гардеробную одеждой, параллельно подпевая любимым мотивам. Я никуда не спешил. До первого сеанса оставалось еще два часа. Разобрал вещи, аккуратно сложив по полочкам, как учил Клаус. Мужчина был крайне настойчив в желании дать понять, что вещи — не то, что можно забросить в шкаф и забыть. К ним нужно относиться с трепетом и душой — слова Клауса, не мои! Честно, когда дело касается одежды, он как помешанный маньяк! Несмотря на то, что дом убирала домработница, Клаус ненавидел бардак и приучал меня к порядку, как мог. Однажды он заметил, как я снял с себя кофту и забросил, как мяч, за чистую одежду на вешалке. Планировал еще раз надеть на следующий день. В поместье Керн я всегда так делал. Клаус вспылил и заставил складывать уже поднакопившуюся кучу так, как у него в гардеробной. Для брюк, рубашек и свитеров у него был отдельный способ складывания и сортировки. Меня безумно это бесило, но в итоге я смирился и привык к порядку. Когда чемоданы опустели, я спрятал их в свободное место в гардеробной, чтобы те не загораживали проход. Принял ванную, умылся и почистил зубы, а времени до сеанса оставалось еще слишком много. Сидя на кровати чистым и одетым с иголочки, я решил пойти в разведку. Я забыл спросить, когда открывается столовая, поэтому побрел на первый этаж в надежде позавтракать. Как оказалось, столовая работала с восьми. Я как раз пришел к открытию и занял стол, за которым сидел вчера. Никого еще не было. Взял омлет с кашей и заварил чай. Не хватало только кофе для полного счастья, но безкофеинового здесь не делали. За завтраком продолжил читать книгу. Вскоре столовая начала набиваться людьми. В целом утренние посетители столовой были молодыми девушками и парнями. Большинство из них одиночки, как и я, однако были и те, кто сидели группками. Пациентов постарше я насчитал шестеро. Четыре женщины и два мужчины, среди которых был и тот с перебинтованной рукой. Утром я прокручивал в голове тот его взгляд. Боль. Презрение. Ненависть. Чем, черт возьми, я не угодил ему? Почему он кажется знакомым? Где мы могли встретиться? Я задавался вопросами до конца завтрака, но так и не нашел ответа. Тихо собрался, посмотрел в телефоне расписания, сверившись, в какой кабинет мне нужно, и побрел к выходу. Мою спину прожигал чей-то взгляд. Я оглянулся, однако никого не нашел. Тот длинноволосый мужчина пялился в ноутбук, который всегда был при нем. Работает? Из рехаба?.. Может, не все пациенты изолируются от внешнего мира ради лечения, как я. Пока он не проявляет враждебность открыто, предпочту не обращать на него внимания. Даже, если он знал меня откуда-то, не удивлюсь, что он был одним из посетителей притона Стефана на втором этаже клуба. Наркоман. Иногда среди посетителей Стефана были и люди с моего мира. Редко, но такие бывали. Других предположений просто нет. Кабинет Хельги Хюллер располагался на первом этаже — в северном крыле. Я быстро нашел его и постучался. Женщина кивнула мне заходить и присаживаться на диванчик, где она уже ожидала меня. Сегодня на директоре рехаба приталенное черное платье и пиджак. Сколько бы смотрел на нее, поражался, как в возрасте доктора Зальцмана она выглядит так молодо. Я мог дать ей максимум пятьдесят, хотя знал, что ей далеко за шестьдесят, если не больше. У нее была идеально чистая кожа лишь с несколькими морщинками вокруг губ и глаз, что выдавали ее возраст. Крашенные в черный кудри без единой седины. Должно быть, она была еще той красавицей в молодости. Вот каков ваш вкус, доктор Зальцман?.. — Как спалось? Кошмары не мучали? — спросила она, поправляя платье. — Вы знаете о моих проблемах со сном? — Юрген сообщил, как и о проблемах с сердцем, — объяснила она, кивнув на стол. Там стояла баночка с таблетками. Я воспользовался стаканом и кувшином с водой, чтобы проглотить утреннюю дозу лекарств. Естественно, она знала о кошмарах! Я сидел на диванчике напротив, теребя ткань джинсов на коленях и осматривая помещение. Кабинет, как кабинет. Шкафы с папками и книгами. Стол с компьютером. Несколько картин и растений — как и в остальных частях учреждения. Тот же светлый простой интерьер. Ничего нового. — С чего начнем? — спросил я, не выдержав затянувшуюся тишину. — Вы будете задавать мне вопросы? Я не совсем понимаю, как это все утроено. — Никогда не общался с психологом? — Разве что в школе. Пожал я плечами, вспоминая старого мужчину, который отпускал учеников, как только убеждался, что те не психи, а особых отклонений в поведении не наблюдалось. Как никак, я был отличником, и никогда не ввязывался не то что в драки, даже в споры. Примерный ученик. Тихий и прилежный. Всегда сдающий задания первым. Любимчик учителей. — Я предпочитаю, чтобы на первом сеансе пациенты рассказали о том, что они хотят. Что-угодно. Может, история со школы или из дома. Что тебя тревожило раньше или сейчас. О чем ты хочешь исповедаться. О чем ты готов рассказать уже сейчас. Призадумавшись, я не был уверен с чего начать. С того, что я сделал с Каттерфельдом и Эвансом? О вине? С Клауса? Моей жизни с ним? Об отце? Или наркотиках? Мама? Викинге? Его смерти? Денице? Заключении в подвале? Клаус дал карт-бланш на разговор с доктором Кюллер, а я даже не мог сообразить, о чем стоит поговорить в первую очередь. — Тогда, пожалуй, начнем с самого начала? — нервно улыбнулся я и стиснул ладони в замок. — Как тебе удобно, Отто. Вздохнув, я кивнул и прикрыл глаза. Рассказ брал начало с моего рождения. С любящей матери и безразличного отца. В нескольких предложением описал обучение в школе, которое почти не помнил. А после перешел к кульминации моего детства — смерти мамы. Я долго говорил об отце. О том, как его отношение ко мне оставалось неизменным даже со смертью ненавистной ему жены. Как я страдал от этого. Как пытался понравится ему, воззвать к отцовским чувствам. Как поступил на юриспруденцию, в которой я себя не видел. Даже вспомнил о том, как он подарил мне машину, хотя я уже тогда упоминал, что хотел бы байк… Мой рассказ зациклился на Бене Керне. В какой-то момент я почувствовал себя комфортно и, закинув ноги на диванчик, обнял себя, возвращаясь воспоминания в тот дом, в то ужасное время, когда меня никто не видел и не замечал. Отец, прислуга, телохранители. Номинальный наследником. Подчиненные отца повторяли за ним, становясь совершенно безразличными. Никто в собственном доме. Пустое место в северном крыле дома, куда никуда не ходили служанки. — Ты любишь отца? — спросила доктор Кюллер, которая все время что-то записывала в блокнот, откинувшись на широкую спинку. — Как бы ты описал свои чувства к нему? — Мои чувства? — я усмехнулся, ощущая, как изнутри просыпаются позабытые благодаря Клаусу чувства. — Я любил его какое-то время, но вы не дослушали мой рассказ. Вы даже не представляете, что этот человек заставил меня сделать! Что он приказал Деницу!.. Глубоко вдохнув, я извинился, что вспылил и продолжил. Наркотики. Стефан. Клуб. Амфетамин. Мой медленный спуск по наклонной. Мгновенное забвение от дозы. Не больше, чем баловство, которое вскоре переросло в настоящую зависимость. Моя ссора со Стефаном, когда он пытался убедить меня бросить, лечиться, а я цеплялся за единственный способ забыться от проблем, как за маяк во время шторма. Я подошел к той части рассказа, когда отец заставил меня соблазнить Каттерфельда в угоду своим планам. Тут же я упомянул о Викинге, который был для меня подозрительно заботливым незнакомцем. Как я начал работать в компании и в свой первый рабочий день столкнулся с Рейнхольдом и Клаусом. Как по пришествию долгого времени не мог его соблазнить и в итоге отец приказал Деницу и еще одному подчиненному преподать мне урок… — Мне было так паршиво. Так… — я захлебнулся в эмоциях, царапая ногтями ладони. Проводя по шрамам, которые остались от тех времен. Они так и не зажили, как и шрам, оставленный Деницом на груди. Побледнели, но не исчезли. — Тогда я его возненавидел. Искренне. Даже не думал, что могу испытывать такое душераздирающее чувство. Я думал… думал, что хуже он уже не опустится в моих глазах, но он это сделал. Когда мой телохранитель умер, отец приставил ко мне Деница, прекрасно зная, что этот ублюдок будет делать со мной. И Дениц… Дениц сделал это… Он отвез меня в лес, заставил убегать, а после словил и… Я… я убил его… Мой голос превратился в шепот, мгновенно растворившись в звуке дождя, бьющего по окнам. Доктор Кюллер предложила небольшой перерыв. Заварила мне чай и принесла печенье из столовой. Горячая вода опекала ранку на внутренней стороне щеки, образовавшейся во время рассказа. Клаус говорил не кусать себя, но я не мог. Когда становилось слишком невыносимо, я неосознанно ранил себя, пытаясь заглушить эмоции физической болью. — Скажите хоть что-то, — попросил я, вновь не в силах выдержать тишину. — Я ведь еще вчера сказал, что убивал, но вы никак не отреагировали… — Я доктор и не имею права судить пациентов. Я слушаю, отмечаю триггеры и прорабатываю их, помогая тебе облегчить душу… — безэмоционально произнесла она, а после подняла взгляд из блокнота на меня. — Хочешь мое мнение? — Хочу. — Это была самозащита. Все, что ты делал, не только с Деницом, но и в остальном — самозащита. На тебя напали — ты защитился. Отец забрал наркотики и заставил соблазнить — ты соблазнил, потому что защищал ту часть себя, которая не могла без веществ и ощущения безопасности, что они дарили. — Я пытался убить себя. Нет, я хотел умереть! Самозащита?! — я закатил глаза, фыркнув. — Если это самозащита, то у меня должно было быть хоть малейшее стремление к жизни! Доктор отложила блокнот на стол, аккуратно проведя ногтями по нем. — Слышал выражение «бей или беги»? — задала вопрос доктор Кюллер, отмечая, как я сильнее вдавливая ногти к ладонь. — Ты всю жизнь бежал. От безразличности отца, от происходящего дома. Это твой инстинкт самосохранения, но с Деницом сработало «бей». Он не дал тебе возможности бежать, и ты дал отпор. Все это — базовые настройки, заложенные в человеческой натуре. Когда ты лишаемся выбора, когда что-то угрожает нашей жизни мы пользуемся правилом «бей или беги». Ты не исключение, Отто. Ты — наглядный пример этому правилу. Женщина словила мой недоверчивый взгляд. — Тебя лишили всего, а люди в отчаянии делают вещи, которые преследуют всю жизнь. Ты испытываешь вину за то, в чем не виноват. Считаешь себя плохим человеком? Спроси у самого себя, действительно ли ты хотел всего этого? Убить человека? Соблазнить и разделить постель с незнакомцем? Разрушить семью? — Нет, я… — Ты не хотел, — оборвала мои неуверенные слова доктор, заостряя внимание. — Ты ребенок, который рос без любви. Сломанное детство. Наркотики. Жестокость по отношению к тебе. Виноват ли ты? Нет. Вот, каково мое мнение… Однако это лишь мои мысли. Тебе же нужно убедиться в невиновности самому. Я постараюсь помочь, направить на верный путь, но лечение полностью зависит от твоего желания. На этом мы закончили сеанс. Время пробежало так незаметно, что я не заметил, как мы проговорили на полчаса дальше положенного. Выйдя из кабинета, мои чувства пребывали в некотором диссонансе. С одной стороны доктор Кюллер говорила о том, что я и так знал, но с другой стороны — вина… Она ошибалась. Я виновен в разрушении семьи Каттерфельд. Пускай меня лишили выбора, результат один — Рейнхольд страдает, Джером в полном неведении начал жизнь с чистого листа, а их маленький сын… Я виновен. Вернувшись в спальню, я ожидал звонка Клауса, читая книгу. Звонок раздался спустя полчаса. Всего на пять минут. Спешил обратно к боссу. Я даже не успел рассказать, как прошла первая встреча с доктором Кюллер. Зато со Стефаном все прошло хорошо. Отчим Клауса согласился помочь и уже даже получил согласие от двух семей. Я был безумно рад, что мистер Лоран помогает Клаус. Так он быстрее вернется домой. Мне не хватало его. Прожив столько времени под одной крышей, я ощущал разверзающуюся пустоту из-за одиночества. Словно вырвали часть меня… В обед ко мне пришел доктор Зальцман. Мы спустились на второй этаж, где в кабинетах находилось медицинское оборудование. За разговором старик измерял мои показатели, сверяясь с прежним данными. Ничего выходящего за рамки. Я в норме. Клаус вздохнет с облегчением. При каждом визите в больницу он как на иголка. Доктор Зальцман остался в рехабе на обед. Точнее, он буквально потащил меня обедать, потому что ему не нравилось мое двухразовое питание утром и вечером. Заставил меня съесть суп, а сам взял кофе с пончиками. Черт, как же я хотел хотя бы чашечку! Мы завели разговор о рехабе. Здание стояло здесь еще с прошлого века, но его реставрировали частные инвесторы и превратили в реабилитационный центр для зависимых. Во время войны здание служило госпиталем, чем немало меня удивило. Семья Хельги Хюллер была одними из инвесторов, поэтому не удивительно, что женщина заняла пост директора, когда тот стал вакантным. Еще я не мог обойти тему отношений доктора Зальцмана с Хельгой. Залившись краской, он признался лишь в том, что у них был бурный роман по молодости, который закончился, как только они окончили учебу. Остались хорошим друзьями, а каждый построил собственную семью. Сейчас они коллеги и доктор Зальцман изредка посылает к ней пациентов с набитыми кошельками. — Я уверен в Хельге, Отто, — произнес он, напомнив слова Клауса о Викинге, которого Зальцман также послал к старой знакомой. За несколькими столиками от нас вновь сидел тот мужчина, и в этот раз я прекрасно заметил, как он пялится на меня. Мое присутствие в рехабе ему явно не нравилось. Я проводил доктора Зальмана до ворот и поприветствовал знакомого охранника. Громила безэмоционально кивнул в ответ. Я хотел прогуляться по территории, но из-за гор надвигались темные тучи. Скоро вновь пойдет дождь. Из отъездом Клауса он практически не прекращался, превратив дорожку в сад и в беседку на заднем дворике в месиво из грязи. Привычная зима в Мюнхене. Дождь и хмурость с редкими заморозками в темную пору. Когда я вернулся, уже начинало смеркаться. Включили свет по коридорчикам и холлам для отдыха. Пациенты давным-давно вернулись с анонимных собраний, на которых меня все еще не пускали. Мне действительно хотелось хоть раз там побывать. Не уверен, смогу ли сам поведать что-то из жизни, но истории других я бы с удовольствиям прослушал. Хотелось ощутить, что я не одинок со своими демонами, что есть те, кто также борется против них с переменным успехом. Я стопроцентно уверен, что собрания помогут мне больше, сем сеансы у психолога, после которых в душе и мыслях сплошной раздрай. Как и вчера, я уснул, пока вновь не прозвенел будильник. В телефоне поднакопилось сообщений. Клаус был занят для звонка, но скинул несколько фотографий из Парижа. «Когда-то и ты увидишь, как красив Париж. Когда все закончится, я покажу тебе много городов.» Я улыбнулся, рассматривая французскую столику при свете дня. Людей, бежавших в неизвестных мне направлениях. Здания, которые я видел только на визитных карточках Франции. Длинные улочки, вымощенные брусчаткой. Париж чем-то напоминал Мюнхен, но в то же время кардинально разнился. Отложив телефон, я представил, как иду этими дорожками вдоль бутиков и кафешек за руку с Клаусом. Как он учит меня некоторым французским словам, потому что, как я знал, он прекрасно владеет им на разговорном уровне. Клаус знал, что я никогда не выезжал дальше Мюнхен, не считая стертый из памяти побег с мамой, и как мне хотелось хоть раз покинуть проклятый город, вдохнуть воздух свободы и беззаботности. Я не сомневался, что однажды он покажет мне весь мир, как только Рейнхольд победит. Он просто не может проиграть. Если Тобиас возьмет вверх, он первым же делом убьет племянника и его правую руку. А меня вернут к отцу. Я предпочту умереть, чем вернуться и исполнить его план с потомством для Кернов. Рейнхольду Каттерфельду нельзя проиграть. Я написал Клаусу в ответ, но он не отвечал. Очевидно, занят. Я умылся, отгоняя сон, и решил утолить голод. Было то же позднее время, что и вчера, когда пациенты уже давным-давно отужинали и разбежались по холлам и спальням. Стены старого замка были настолько толстыми, что не пропускали ни единого звука. Казалось, здание вымерло, если бы не патрулирующий первый этаж охранник. То же меню, что и вчера. Тот же рис и рыба. Не хотелось мяса, не приготовленного Клауса. Только он умел делать его так, как любил я. Мужчина знал мои вкусы, пускай я никогда не говорил ему прямо. Внимательный пес. Тот же ужин. Тот же столик. Та же безлюдная столовая, где лишь два человека — я и мужчина за несколько столиков от меня. В этот раз он не стал задерживаться и ушел сразу же, как пришел я. Что не так с ним? Серьезно, это уже странно! Кто он такой и чем я не угодил ему?! Хотелось окликнуть его и задать все вопросы прямо. Расставить все точки над «и». Однако я продолжал неподвижно смотреть, пялясь ему в сгорбленную спину. Я заметил, он всегда ходил так. Прикрыв лицо длинными прядями, пригнуто и тихо-тихо, словно желал раствориться со стенами… Пока я терялся в догадках, ужин выдался пресным. Клаус так и не прочитал сообщение. В сети был три часа назад. Я пытался убедить себя, что с ним ничего не произойдет, он умеет постоять за себя, но паника овладевала мной быстрее. Кажется, я возненавижу его рабочие поездки в будущем. Это расставание убивает меня. Может, доктор Кюллер права. Может, я слишком завишу от него. Мир и правда стал серым без него. Вот только она не понимает, что… Что Клаус — весь мой мир. Он подарил мне краски и забрал их с собой в Париж. Подхватив книгу, которую вошло в привычку таскать с собой, я направился к лестнице, но остановился на первой же ступеньке. В холле на третьем этаже будет тот незнакомец. Мне не хотелось с ним встречаться сейчас. Я не хотел возвращаться в спальню, поэтому развернулся в противоположную от столовой сторону и направился в еще один холл. К счастью, он был пуст. Я окинул его взглядом и еще раз убедился, что все комнаты отдыха одинаковые до мелочей. Телевизор на стене с несколькими приставками под ним, шкафы с книгами, настольный теннис, бильярд и отдельный стенд с разнообразными настольными играми. Я провел кончиками пальцем по длинному бильярдном столу, отмечая шероховатость бархатистой поверхности. В центре лежали шары, выложенные в идеальный треугольник. Несколько киев также присутствовали на столе. Я выбрал первый же диванчик и залез на него с ногами, скинув тапочки. Вставил в уши наушники, включив ненавязчивую мелодию на фон, и открыл книгу, вновь погрузившись в уже знакомый мир на грани апокалипсиса. Погрузился в эмоции персонажей, пока не позвонил телефон. Наконец, Клаус обрадовал присутствием. — Привет, — прошептал я в динамик, не вынимая наушники. — Соскучился? — Еще спрашиваешь? — фыркнул я и, положив раскрытую книгу на грудь, прилег на диван. — Как дела в Париже? — Да ничего нового. Посетили званый ужин в честь приезда босса. Честно, это было чертовски утомительно! Представляешь, я сегодня работал не телохранителем, а переводчиком! Я тихо рассмеялся, представляя, каким раздраженным Клаус покинул вечеринку. Как-то он упоминал, что ненавидит говорить по-французски из-за акцента. Что ж, я находил звучание незнакомых слов, слетающих с губ, весьма и весьма возбуждающим. Как-то я признался о своем небольшом фетише Клаусу, и он всю ночь говорил со мной только на французском, пока вжимал в кровать, покрывая тело поцелуями… — Как сеанс с Кюллер? — спросил Клаус, прогоняя похабные мыслишки, роившиеся в моей голове. — Мы говорили об отце. Рассказал ей о Денице и мистере Каттерфельде… Мы много о чем говорили, но я даже не знаю, Клаус… — Ты же не думал, что с первого сеанса тебе сразу станет лучше? Малыш, нужно время. — Я знаю, Клаус, знаю, и все же… Я приложил телефон к груди поверх книги. — Хочу увидеться с тобой. Здесь не так плохо, как я считал, но нет тебя. Доктор сказала, что я слишком привязан к тебе, что я несамостоятелен. Я все думаю об этом и, пожалуй, это так. Без тебя словно грудь спирает. Мне не хватает тебя. Не хватает нас… Я шептал ему слова, которые никогда не произнес бы доктору. Сколько угодно я могу рассказать о том, что перетерпел, через что прошел, однако есть такие вещи, о которых я мог поведать лишь Клаусу. Лишь ему я верю настолько, чтобы открыто говорить о всем. Клаус замолчал. Я услышал на втором конце шелест бумаги и тяжелый вздох. — Тебе полегчает, если я скажу, что и сам чувствую то же?.. — прошептал он. — Я не думал, что за месяц можно настолько привыкнуть к человеку рядом. Теперь твое отсутствие ощущается буквально физически… Мне не хватает моего крольчонка больше, чем тебе кажется. Но я держусь. Не только из-за работы, но и потому, что тебе нужно это гребаное время для лечения… Ты даже не представляешь, что я ощутил, увидев тебя возле той аптечки… Мы не говорили о случившемся. Дни до отъезда в рехаб мы молчаливо наслаждались присутствием друг друга. Мой срыв стал табу. И сейчас Клаус вспомнил о нем, вернув меня в тот отчаянный момент, когда я почти перешагнул грань. Мне и правда нужно это чертово лечение. Чтобы подобные события, ранящие нас обоих, не повторились в будущем. Чтобы Клаус не боялся оставлять меня одного дольше, чем на несколько часов. В концов концов, я ведь не ребенок, за которым нужен глаз да глаз. Клаус нуждается в сильном партнере. Как он и говорил, я не должен стать его слабостью, но в таком состоянии я и есть его слабость… Скрип дверей на фоне и обращение Клауса к своему подчиненному дали понять, что пришло время прощаться. Его зовет долг. — Люблю тебя, — прошептал я, сжимая телефон. — Будь осторожен. — Я всегда осторожен, крольчонок. Все будет хорошо. Сосредоточиться на себе и своих нуждах. Люблю тебя. Звонок закончился, и расстояние между нами увеличилось многократно. Я тяжело вздохнул и привстал, пряча телефон в карман. Снова заиграла музыка в ушах. Вновь меня поглотил выдуманный мир черных строк на белых страницах. Только благодаря книгам я отвлекался от реальности. Доктор Кюллер скажет, что это то самое «беги», и я, пожалуй, соглашусь. Я все время бегу. Со смерти мамы я не переставал бежать, и лишь раз примкнул к варианту «бей» в том лесу. Однако я все еще бегу, когда пришло время дать отпор. Дать бой собственному прошлому и зависимости. Я все еще бегу… Пришло время остановиться. Оглянуться назад и дай бой. Время покончить со слабостью. Я перевернул страницу, но вернулся на прежнюю страницу, перечитывая ее снова. Сосредоточиться никак не получалось. Я вынул один наушник и бросил взгляд в конец пустого коридора. Потушили свет в столовой. В холлах никогда не выключают, как и в коридорах, поэтому буду читать, пока не нагрянет усталость. Я выспался после обеда. Боялся, что после сеанса вернуться кошмары. Отец, Викинг, Каттерфельд и Дениц — я вспомнил о всех своих демонах, и пока что не был готов с ними столкнуться, как в реальности, так и во сне. Переведя взгляд на страницы, я краем глаза заметил движение слева. Развернулся и уставился на длинноволосого незнакомца. Его здоровая рука сжата в кулак. Он пыхтит себе под нос, смотря на меня так, словно я бельмо на глазу, которое нужно уничтожить. — Вы… — обратился я к нему, прижав книгу к груди. — Это какое-то наказание! Замкнутый круг не иначе!.. Я пылился на него, не понимая, почему он говорит несвязные слова незнакомому человеку. — Мы с вами знакомы? — Знакомы?! Хах, а как же, я хорошенько запомнил твою смазливую рожу! Так это правда, да?! Трахнулся с Каттерфельдом, а теперь перескочил в постель к этому психу?! Моя рука замерла на кармане с телефоном. Учреждение, в котором никто никого не знал. Ни имен, ни фамилий, если сам не решишься рассказать. Однако этот человек знал меня. Не просто Отто-наркомана, а Отто Керна, совершившего неприемлемые поступки. Незнакомец знал. Я не ошибся. Ненависть в его карих глазах была оправданной. — Куда тянешь свои руки?! Хочешь позвонить этому ублюдку?! Еще чего! Меня заполнил страх. Мужчина знал, что я хочу связаться с Клаусом. Рассказать, что в этом месте был человек, который знал обо мне. Рехаб перестал быть безопасным местом. А может, с самого начала не был… Мужчина вскинул левую руку вверх, закатил глаза и начал в голос считать, чтобы успокоиться. Еще несколько мгновений — и он сел на кресло справа от меня, не сводя взгляд с моего лица. — И как тебе трахаться с Эйзенманном? Я думал, что ты, как пиявка, прилип к Каттерфельду. Наскучил и от шлюхи решили избавиться? Или это тоже часть твоего плана? Соблазнил психа, чтобы он не убил тебя, да? Я ведь видел тебя той ночью! Как тебя избивали шавки Каттерфельда, разобравшись со мной! Та ночь, когда Клаус бросил меня в ноги Каттерфельду, чтобы я покаялся. Два угрюмых амбала, среди которых был Дитер. Они избивали меня по приказу Каттерфельда в подземелье его поместья. Клаус спас меня, заключив с боссом сделку на мой счет, но… «Помог другу сбежать. Думал, что отделаюсь парой предупреждений и ударов, но Каттерфельд отдал меня своему псу, словно я не работал на него столько лет. Каттерфельд такой же псих, как и Эйзенманн. Стоят друг друга. Не понимаю, как Джером мог любить его.» Там был еще один человек. В углу того же подвала. Длинные волосы, сплетенные в неряшливую косу. Угрюмое лицо. Правая рука, перевязанная кровавой тканью с его одежды. Мои глаза, как в тумане. Я был в шаге, чтобы отключиться, но там был он. Не зря этот незнакомец показался мне знакомым. — Вы друг Джерома Эванса?.. — осторожно спросил я, разворачиваясь к мужчине. — Лучший и единственный друг, — мужчина вскинул подбородок кверху, смотря на меня исподлобья. — А ты уничтожил его, его семью, его счастье! Черт, да ты ведь реально наркоман, раз Эйзенманн запер тебя здесь! Джерому бы понравилось, как низко ты опустился! Если этот мужчина так ревностно защищает Эванса, значит, он не на стороне Рейнхольда. Не на нашей стороне… Черт возьми! Мне нужно связаться с Клаусом. Здесь становится опасно. Незнакомец может быть лишь на одной стороне, которую выбрал Эванс. Стороне, которая не является моей. Стороне Тобиаса Каттерфельда. — Сидеть! — вскрикнул тот, как только я потянулся, чтобы встать и побежать к охраннику — подчиненному Клауса. — Меня аж блевать тянет, как ты сюсюкаешься с ублюдком. Кто бы знал, что мир такой круглый?! Тобиас думал, что запрет меня здесь — на окраине Мюнхена, в горах, пока думает, что со мной делать, а здесь чертов Отто Керн! А куда же подевался твой ненаглядный? Я слышал ваш разговор о Париже? Что Эйзенманн там забыл? Тобиас. Я был прав. Черт возьми, я был прав! Клаус проверял лишь персонал, но не пациентов! Если бы он знал, что здесь лечиться человек Тобиаса, ни за что бы не отправил сюда. Однако, как мужчина здесь оказался? Территорию охраняют люди Рейнхольда. Каким образом пропустили его?! — Ты собираешься отвечать на вопрос или наркотики все мозги разъели? Нельзя рассказывать о Париже. Тобиас не должен узнать, что племянник активизировался и начал собирать союзников для возвращения в игру. — Все не так, как вы думаете… — Блин, да ты что меня не слышишь? Что с Парижом?! Мужчина — друг Эванса, но работает на Тобиаса. Если он работает на него, а его слова о дружбе не пустой звук, то как он может? Это ведь Тобиас и мой отец устроили весь этот сыр-бор с соблазнением. Это они заставили меня лечь под Каттерфельда и уничтожить Эванса… Только если этот мужчина не знал, что Тобиас все подстроил. — Это все Тобиас Каттерфельд! — выкрикнул я, и на меня, наконец, обратили внимание. — Тобиас и мой отец заставили меня соблазнить мистера Каттерфельда! Думаете, я этого хотел?! Они лишили меня доступу к деньгам и наркотикам! Как вы и сказали, я лишь жалкий наркоман, как я мог отказаться?! Это было всего раз! Я спал с ним всего один раз и получил амфетамин… Я отбросил книгу на столик перед собой и сжал кулаки. — Я не оправдаю свои действия! Я виновен, но не я все это подстроил! Буду ползать у ногах Эванса, если придется! Но это!.. Это не моя… Это не моя вина. Хельга Хюллер и Клаус правы: я лишь пешка, а пешек не судят за грехи их хозяев. Я помогу Каттерфельду, но лишь потому, что хочу. Потому что подсыпал ничего не знающему человеку наркотики. Вот, в чем моя вина. Я опоил его, а это не было в планах отца или Тобиаса. Я сделал это по собственному желанию, потому что не видел иного варианта. Однако в том, что брак Джерома и Рейнхольда рухнул нет моей вины! — Вы можете мне не верить, но сами подумайте: мистер Каттерфельд так любил своего супруга, что просто не мог переспать с другим. Он одержим им. — Каттерфельд поцеловал тебя на приеме, — возразил мужчина, махнув рукой. — Слухи об этом до сих пор не утихли. Некоторые считают, что ты его любовник. Черт, да даже я так думал, пока не услышал это «люблю тебя, Клаус» и «не могу без тебя, любовь моя»! Фу, мерзость! — Мистер Каттерфельд хотел, чтобы супруг ревновал! Хотел вернуть его после затянувшейся ссоры! Я был всего лишь способом вызвать ревность, не более! Да мистер Каттерфельд до последнего не знал, что я спал с ним! Я подмешал ему гребаные наркотики! Он был не в себе!.. Схватившись за обивку дивана, я пытался привести дыхание в норму. Мне противопоказано нервничать. Доктор Зальцман заявил, что любой стресс может вызвать рецидив и общее ухудшение. И как здесь не нервничать?! Что я вообще думал? Мне не стоило оставаться в Мюнхене одному! Здесь слишком опасно без Клауса! Я пытался успокоиться, смотря в бледное лицо мужчины, которое уже не было столь угрюмым. Дышал через раз, и он это видел. Видел, как я хватаюсь за сердце, пытаясь отдышаться. Мужчина водил взглядом по мне, словно заново осматривая. Мое бледное лицо, исхудалое тело и чертовски напуганный вид. — Дрянной у него метод помириться. Блин, Каттерфельд, какой же ты тугодум! Резко выдохнув, я поднял взгляд. — Вы верите мне?.. Мужчина нервно почесал затылок и, расслабившись, откинулся на спинку. Словно не вылил на меня всю эту грязь! Словно обозвав меня лживой шлюхой, можно вот так просто довериться ей же! — Я не доверяю Тобиасу и никогда не доверял. Мне он не нравится, но Джером попросил, чтобы он приглядел за мной перед тем, как сбежал. Если Джером доверился ему, то что мне оставалось?.. Так-то раньше я работал на младшего Каттерфельда. Или думаешь, будучи шавкой Тобиаса, ревнивый муженек подпустил бы меня к Джерому? Я об этом и не задумывался… — Я работал на Каттерфельда. Младшего, — повторялся мужчина, заостряя на этом внимание. — Был его ручным хакером целых пятнадцать лет и по совместительству единственным и незаменимым другом его супруга. Джером молчаливый человек, всегда в своих мыслях, до ужаса скромный, конечно, он не пожаловался мне на то, что его муж водит шашни с тобой. Я сам узнал. Видел тебя на камерах поместья Каттерфельдов, как вы ужинали. Знаешь, в тот день, когда вы переспали, система дала сбой. Если бы не Джером, я бы даже не узнал, что вы трахнулись. Мне еще показалось странным, какого черта камеры ничего не засекли. Мужчина провел левой рукой по бинту и прищурился, ощутив боль. — А после бац, случилась вся эта фигня! Все посчитали, словно Джером сказал мне, куда умотал. Эйзенманн сделал это с моей рукой, потому что хакерство было для меня всем. Урод отнял у меня возможность программировать!.. Честно, когда тебя закинули в тот подвал, где мы впервые встретились, я не узнал тебя. На мониторе и вживую — два разных человека. А вчера я увидел тебя здесь вместе с тем ублюдок! Слушал, как вы клянетесь друг другу в любви, как гребаные подростки! Блин, как тебя вообще угораздило встрянуть в этом дерьмо с Эйзенманном?! Он ведь отбитый психопат! Показав мне руку, мужчина пялился на меня, не в силах поверить, что я состою в отношениях с его ночным кошмаром. Я знал, на что способен Клаус, но ощутил укол жалости к незнакомцу. Похоже, Рейнхольд и правда отдал неверный приказ Клаус, посчитав, что этот хакер знает, куда сбежал Джером. — Мне искренне жаль, что с вами такое случилось… — прошептал я, пряча взгляд в полу. Послышался тяжелый вздох и мужчина замотал головой. — Меня заперли сюда лечиться и быть подальше от младшего Каттерфельда и его псины, поэтому мы поступим следующим образом, — мужчина оттолкнулся от спинки и оперся левой рукой на подлокотник, разворачиваясь ближе по мне. — Я не расскажу Тобиасу, что ты здесь, а ты — Эйзенманну. Мы оба будем молчать, договорились? Мне не хотелось врать Клаусу, но… Он далеко, а здесь я один. Меня никто не защитит. Он просто не успеет вернуться, как меня схватят, вернут отцу и только Бог знает, что сделают, как Тобиас узнает о том, что я предатель. Уже не удастся скрыть, что меня не держали взаперти, а я вполне себе хорошо поживал. Вопрос только в том, могу ли я доверять этому человеку? Что, как он сегодня же свяжется с Тобиасом, а завтра враги придут по мою душу?.. Нет, он не расскажет. Мужчина до ужаса боится Клауса. Я вижу это по его глазам. Он испытывает страх от одной мысли вновь перейти Клаусу Эйзенманну дорогу, а выдав меня — подпишет себе смертный договор. Клаус не просто убьет его. Он уничтожит его. — Клаус вернется за мной через две-три недели. Вы больше нас не увидите, — произнес я, соглашаясь на сделку. — Прекрасно, — поджал тот губы, мотнув головой. — Мне правда нравилось это место, пока этот урод не появился тут. — А как вы… ну, вы ведь знаете, что здесь есть люди Клауса? Как вы здесь оказались? — Хах, да меня заперли в этой психушке под ложным именем. Врачи считают, что я алкаш! — взмолился тот, вновь завалившись назад. — Я и не подозревал о людях Эйзенманна в рехабе. Меня просто сослали подальше ото всех, пока решают, что со мной делать. Я шел Тобиасу по акции два в одном к Джерому. Я усмехнулся. Мужчина вел себя, как ребенок — из крайности в крайность. — Меня зовут Мартин Хоффман. Мое настоящее имя. Протянув здоровую руку, Мартин склонил голову, из-за чего несколько прядей упали ему на клетчатую рубашку. — Отто Керн, — пожал я ее в ответ, представившись. — Знаю. Помни о нашем уговоре, Керн. Не подрывай мое доверие, потому что я могу превратить твою жизнь в ад. Я не забыл, что твой любовничек сделал с моей рукой. Будь послушным мальчиком. — Я, правда, сожалею о том, что произошло с вашим другом по вине моего отца и Тобиаса. Может, вы как-то можете связаться с Эвансом и рассказать ему правду? Мистер Каттерфельд не остановится, пока не вернет его. Он так убивается… Мартин хмыкнул и поднялся. — Может, пребывание здесь не будет таким уж скучным. Загляну к тебе завтра. Не ответив на мой вопрос, он помахал рукой и пошел вдоль длинного коридора к лестнице. Я смотрел вслед его сжатым плечам и расслабленной походке, продолжая сжимать телефон в кармане. Как долго я смогу скрывать от Клауса свое знакомство с Хоффманом? Придется постараться, чтобы телохранитель не прознал о нашей встрече. И я буду пытаться не попадаться, потому что в случаи чего этот громила не сможет меня защитить. Он один, а людей, которые придут по мою душу, будут десятки. Чтобы уберечь себя, я солгу. Ради того, чтобы Клаус, ни о чем не волнуясь, спокойно заключил сделку с французами. Ради собственной безопасности. Ради нашего будущего. «И все же странный этот Мартин Хоффман», — подумал я перед тем, как вновь погрузиться в выдуманную реальность до глубокой ночи, пока усталость не возьмет верх.