Аддиктивный синдром

Теодор Бенедикт Керн — так звали моего старшего брата. Второе имя Бенедикт было выбрано не просто так. Таким именем владел и я. Бенедикт Керн был отцом Бена Керна и моим дедушкой, который умер до моего рождения. Я всегда считал, что имя Отто выбрала мне мать, а от отца пришло Бенедикт. Так уж повелось в семьи дарить сыновьям вторым имя дедушки, а дочкам — бабушки. Я никогда не использовал этого имени, потому что не считал, что отец обрадует лишнему упоминанию моей принадлежности к его семьи. Однако я был не совсем прав. Имя Бенедикт напоминало ему о первом сыне. «Было время, когда он любил Анке, однако горечь утраты изменила его и он стал тем, кем есть сейчас.» Горечь утраты — слова доктора Зальцмана. Отец потерял сына и винил в этом супругу. Я не знал причину, но догадывался, что мама совершила что-то ужасающее. Бен не мог столь резко начать презирать Анке без веской причины, ведь я хорошо помнил каким взглядом обожания он смотрел на светловолосую девушку на фотографии в досье мамы. Что-то произошло. Мне не хотелось думать, что мама виновата в чем-либо, но… Черт, Теодор ведь был ребенком. Мама не могла ничего сделать маленькому мальчику! Это абсурд! Я вздохнул и бросил папку на стол. Обреченно упал на кожаное кресло и подъехал на нем к столу. Сложив перед собой рук, я уставился на Клауса. — Я убью Зальцмана. Мужчина не ответил на мой предыдущий вопрос, но своей реакцией только подтвердил мою теорию. У меня был брат. У Бена Керна был еще один сын. Об этом никто не знал, а те, кто узнал — или мертвы, или их заставили замолчать. И этот мальчик точно не был ребенком Анке Бернтольд, ведь на фотографии ему было приблизительно восемь. Мама не могла родить, будучи подростком, да и мои родители встретились уже тогда, когда этот Теодор был рожден. Конечно, если я ничего не путаю. — Ты никого не убьешь, — ответил я и и сцепил руки в замок перед лицом. — Я хожу по очень тонкой нити из терпения… Ты мне нравишься, Клаус, и я хотел бы, чтобы это признание прозвучало не в такой ситуации, но ты должен знать, что только оно сдерживает меня, чтобы не влепить тебе по лицу и не уйти навсегда. И мне плевать застрелишь ты меня или нет, ведь отпускать на волю человека, знающего слишком много, ты бы не стал. Выбор за тобой. Я был зол. Не только на Клауса. На всех. Как можно было скрывать правду десятилетиями?! Однако ладно еще мой отец и мама. Что бы не случилось с ребенком, тайна касалось их непосредственна, и они оба явно намеривались унести ее в могилу. Их молчание я еще мог понять, но Клаус? Я доверился ему, открылся, рассказал все, что тревожило меня! Он клялся мне в подвале, что никогда не врал! Я думал, что между нами не осталось тайн. Поверил ему, когда он рассказал о связи мамы с наркотиками и о дилерстве Викинга. Не сразу, но поверил. И я бы поверил во все, что бы слетело с его губ, даже о том, что у меня был брат, о котором я не догадывался! Однако Клаус молчал. В чем причина? Неужели правда о Теодоре Керне настолько страшна, что он боялся рассказывать мне? Или эта тайна опасна, и я оказался бы под угрозой, если бы узнал? А может он сам участвовал в том, что произошло с ребенком?.. Я опустил лицо на ладони. Нет, я начинаю бредить. Двадцать лет назад Клаус жил в борделе и вряд ли знал о Кернах, если не из слухов… Черт, я совершенно запутался! — Тебе не стоило заходить сюда. — Я понял это, знаешь, по замку, — огрызнулся я и косо посмотрел на него, поджав губы. — Тебе эта информация ни к чему. — А вот давай я буду решать, что мне нужно или нет! Выдыхай, Отто. Клаус все расскажет: у него нет выбора. Я поставил ультиматум — правда или я уйду. Уверен, он выберет правду, потому что не сможет меня отпустить. В отличие от меня, он не признавался в любви четко и громко. Может, связь между нами и любовью не была, но я нужен ему. Он одержим мной. И записи в моем досье, написанные его кривым почерком, тому подтверждение. Он хотел сделать меня своим, и он сделал. Теперь уже не отпустит. Любовь? Я окончательно и бесповоротно запутался. — Ты настолько запугал доктора Зальцмана, что у старика инфаркт чуть не хватил, пока он пытался мне рассказать. И он не успел. Остановился как раз перед тем, как речь должна была зайти о моем брате, как я понимаю. Предлагаю с этого и начать. Кто такой Теодор Керн? Какую роль сыграла моя мама? Клаус прикрыл за собой дверь и за несколько шагов оказался у стола. Открыв первую страницу в папке, он указал на Анке. — Анке хотела спасти Бернтольдов, Отто. Ты должен уяснить это, потому что то, что я расскажу дальше, в корне изменит твой взгляд на маму. — Рассказывай, Клаус. Не тяни. — Что ж, я предупреждал, — пожал тот плечами и оперся на стол, сложив руки. Его взгляд устремился на карту на стене. — После смерти твоего деда Анке искала помощь. Она связалась с очень опасными людьми. Вот только у них были свои условия, и все пошло не так, как она планировала. — Итальянцы, — догадался я, и Клаус подтверждающее мотнул головой, открывая те страницы со связями моей матери. — Их целью было разузнать о делах в Германии. О преступном мире, их слабостях и возможностях, а так как род Бернтольдов один из них, они планировали использовать беззащитную Анке. Итальянцы пообещали, что спасут ее банк взамен на информацию, и она согласилась. Вот только итальянцы предали ее, заключив сделку с Райланом Каттерфельдом — отцом босса. Коротко говоря, они ее продали. Я всмотрелся в лица людей, предавших маму, и у меня мгновенно появилось стойкое чувство отвращения ко всем ним. Алчные ублюдки, не помогшие бедной девушке, умолявшей о помощи. — Но мама пыталась сбежать в Италию. Я знаю, что у нее были там друзья. — Были. Не все согласились со сделкой с Райланом. Многим не понравилось то, что девятнадцатилетнюю девушку просто взяли и бросили на растерзания гиенам. Это у нас женщинам ничего не преграждает стать главой рода, пускай такое и редкость, а вот в итальянцев другой менталитет. У них женщина — это мать, хранитель домашнего очага, а никак не бизнеследи. Половина из итальянцев видели в ней именно этот слабый образ, поэтому жалели ее, а вторая половина — презирала за то, что она стремилась заниматься тем, что ей не предназначено. Итальянцы. Клаус говорил не о простом менталитете, а о кодексе мафии. И мама связалась с такими людьми? Не верилось… — В общем, они поддержали Каттерфельдов, поэтому банк должен был достаться им. Твоя мама запаниковала. Единственный, кто в нашем круге желал ей помочь, был Керн. Не думаю, что он нравился ей, как мужчина. Скорее всего, возможность брака с ним пугала ее, но выбора не было. Или она выходит замуж и спасает банк, или прощается с наследством, а род Бернтольдов исчезает. — И мама вышла замуж. Так она рассказывала мне. — Не совсем. Она планировала использовать твоего отца. Надавить на его слабое место, чтобы она имела в браке независимость и главенство. Подписать выгодный ей брачный договор. Итальянцы помогли ей найти это слабое место. Место, о котором не знали даже в наших кругах. — Ребенок… — сорвалось с моих губ, прежде чем Клаус закончил логическую цепочку. — Мальчику было восемь по моим данным. Сын от любовницы Керна, с которой они разошлись не лучшим способом. Керн обожал сына, хотел ввести в свою семью и сделать наследником, как тот подрастет. А до того времени он решил спрятать его с матерью в небольшой германской провинции. — Зачем? Разве не было проще заключить брак с той женщиной и дать мальчику официальный статус? — Не все так просто, крольчонок, — усмехнулся тот и сложил перед собой руки, по-прежнему смотря на карту. — Твой дед по отцовской линии, Бенедикт, был… как бы это сказать… не нацистом, но он имел стойкое представление о том, на ком должен жениться сын и каких внуков сделать. Его супругой должна была стать девушка с их круга, с наследством и авторитетом рода, а мать Теодора не была такой. Если бы Бенедикт прознал о ребенке, то покончил с тем еще до рождения, поэтому Бен прятал его. За два года до встречи Бена с твоей матерью Бенедикт умер, в Керн стал стремительно набирать власть, чтобы вывести мальчика в свет. Но Теодор так и не стал официальным наследником, как и не вошел в семью Кернов. «Я не была идеальным человеком. Хорошим тоже. На мою судьбу выпало много испытаний… Иногда я поступала так, чем не горжусь… » Моя мама добралась до него первой. Я сглотнул от опасного предположения. Откинувшись на спинку кресла и опустил руки под сто, я начал нервно теребить пальцы. Мое лицо не выдавало ни единой эмоции, но внутри все трескало по швам. У Кернов было больше тайн, чем я предполагал. Больше, чем у других семей из нашего мира. Я совершенно не знал собственных родителей. — Что сделала мама? — задал я очевидный вопрос, готовясь к худшему. — Похитила ребенка. Сумела вывезти его в Италию, а там… Это был несчастный случай. Анке хотела, чтобы Теодор получил дом, новую семью и должное воспитание. Она не планировала бросать его или убивать, вот только она не учла, что итальянцы, который выбрали сторону Каттерфельда, были не очень-то рады тому, что их облапошила какая-то девушка. — Они убили ребенка? — Ну-у, — протянул Клаус, постучав пальцами по столу. — Я считаю, что его смерть случайна. Итальянцы не убивают детей и женщин. О его смерти известно мало, даже я не смог ничего разузнать. Получил он шальную пулю или его застрелили специально — не суть. Важна лишь реакция Анке. Она была разбита. Ее план снова провалился, а сын единственного человека, который не отвернулся от нее после смерти ее папы, умер по ее вине… Анке вернулась в Мюнхен вместе с трупом мальчика. Его похоронили здесь. Я бы мог спросить у Клауса, почему мама не осталась в Италии, раз нашла там поддержку, но я понимал ее. Во-первых, она хотела сохранить банк любой целой — последнее, что осталась от Бернтольдов. Если бы покинула Мюнхен, то все, за что она боролась, разделали бы между собой враги. А во-вторых… Как я уже говорил, мы с мамой похожи. Когда мы испытываем вину, она превращается во всеразрушающую, разгромную и удушающую силу. Если ребенка и правда убили по маминой вине, она бы сделала все, чтобы покаяться. Как это сделал я, будучи готовый умереть и терпеть все муки, лишь бы хоть как-то загладить вину перед Джеромом Эвансом и Рейнхольдом Каттерфельдом. «Ты должен всегда помнить, что твоя мама была хорошим человеком. Какие бы у нее не были причины уйти из жизни, она сделала это не потому, что хотела бросить тебя. Ты — единственное, что держало ее в этом мире. Ты даже не представляешь, как сильно Анке любила тебя. Это та самая материнская любовь, которой можно свернуть горы.» Нет, доктор Зальцман, Анке Бернтольд была далеко от идеала, построенного моим воображением из детских воспоминаний. Она плохой человек, как и я. Она совершила непростимый поступок, потому что не имела выбора, желая сохранить наследство, а я — потому что был зависим. Мы оба не были добрыми и поступали так, как знали. По собственным эгоистичным причинам. Она желала власти, а я — свободы. Наконец, я понял причину, почему мама выбрала смерть вместо жизни. Почему ее зависимость от окситодона стала такой сильной. Она всю жизнь в одиночку справлялась с последствиями принятых решений. Не отец запер ее в том доме, а она сама. Анке Бернтольд наказывала себя, а зависимость стала ее недолгим перерывом, когда она смогла отпустить вину и боль. Мама выбрала смерть, как наказание. Ее выбрал и я в свое время, если бы Клаус не вернул мне тягу к жизни. Жаль, что эту тягу Викинг не смог вернуть и Анке… Я повторяю судьбу своей матери, следуя по пятам за ее ошибками. Иронично. — Керн был разбит смертью сына, — продолжал Клаус, то и дело посматривая за мной исподлобья. — Больше, чем ты можешь представить, Отто, однако он не отвернулся от Анке. Решил отомстить. Они заключили брачный договор. Твоя мать добровольно отдала ему банк с условием, что тот о нем позаботится. Естественно, позже Керн уничтожил этот банк только бы заставить Анке страдать. Со своей стороны Керн попросил лишь об одном — то, что у него украли. Его сына. Его наследника. Меня. «На мою судьбу выпало много испытаний… Иногда я поступала так, чем не горжусь, но… Результатом этих решений стало твое появление, и я бы ни за что не поступила иначе, будь у меня шанс, ведь тогда у меня не было бы тебя…» «Единственное, что я просил у тебя взамен на твою защиту, это ребенок. Законный наследник семьи Керн, но ты отняла у меня его и превратила в столько же ничтожную и слабую копию себя. Это противоречит нашему договору, дорогая.» Пазл сошелся. Отец планировал воспитать меня, сделав второй копией старшего брата, однако мама воспротивилась. Она отдала ему все — себя, банк, свою жизнь, но не меня. Она уберегла меня от отца, считая, что тот вырастит меня себе подобным — не тем любящим парнем, которого она встретила на званом ужине, а тем холодным мужчиной, в которого она его превратила. Не удивительно, что отец меня возненавидел. Я стал копией той, кого он так ненавидел. А я когда-то хотел от него любви?.. — Если тебе интересно, как об этой истории узнал Зальцман, то я расскажу. — Как? — мотнул я головой, желая узнать все до последней капли. — Он знал Теодора. Помогал принимать роды у его матери, поэтому докторишка был один из немногих посвященных. Сейчас он глава той больницы, в которой мы были, не просто потому, что он такой мега крутой специалист. Керн вознес до небес взамен на молчание. Намного позже Зальцман познакомился с твоей мамой и проникся к ней сочувствием. А теперь проникся к тебе, как и Викинг когда-то. Мужчина наклонился над столом и поднял мой подбородок кончиками пальцев, заставляя смотреть на себя. — Все они видят ее в тебе, Отто. Лишь я вижу тебя. Я не мог отрицать: Клаус прав. Он всегда, черт возьми, прав! Зальцман, Викинг — для обоих я стал продолжением матери с такой же трагичной истории. Мою мать они не уберегли, поэтому пытались помочь ценой собственной безопасности и жизни. А меня… меня видит только Клаус. Единственный во всем мире человек, которого искренне забочу я. — Почему ты не рассказал сразу? Почему заставил Зальцмана молчать? Резко вырвавшись из его касаний, я отвернулся. Никогда не забуду чувство, которое испытал вчера. Когда ты буквально был готов отдать себя другому человеку, а он за улыбкой и заботой скрывал что-либо. Так он чувствовал себя, когда я врал ему о Каттерфельде? Своеобразная расплата? — Зачем тебе было это знать? Ну, допустим, я бы рассказал тебе еще в подвале. Что бы это изменило? Ничего, малыш, и ничегошеньки не изменит и сейчас. — Нет, — возразил я и вжался в кресло. — Как минимум, я бы не потерял доверие к тебе. А теперь я даже не знаю… Что, если ты скрываешь что-то еще? Мне ожидать нож в спину? А может это изощренная месть?! Заставил привязаться, влюбиться, а после вспомнишь все, что я натворил?! Убьешь, наконец?! Я тяжело дышал, полностью сорвавшись на него. Высказал все, что было на уме. Почему он говорит так, словно защищал меня?! Думал, что проявляет заботу, не поведав мне о грехах матери?! Что бы я зря не волновался из-за отца?! Господи, да я даже не знаю, что теперь думать о нем! Бен Керн был жертвой моей матери! Не она, а он! Все это время!.. Все это чертовое время… Захлопнув папку, Клаус поднялся, обогнул стол и развернул кресло к себе. Мужчина встал на колени и крепко схватил мои руки, не позволяя вырваться. — Я могу поклясться, что больше ничего не скрываю. Нож в спину? Крольчонок, я бы давно убил тебя, если бы действительно считал врагом. Неужели все, что произошло между нами, не доказало тебе моих чувств? Я поджал губу, отвернувшись, но ненадолго. На мои колени легла его голова, пока он по-прежнему держал мои руки. Стоя на коленях передо мной, он терся щекой о мои ноги, как жалкий пес, вымаливая прощения у хозяина. — Можно мне, наконец, ответить на твое признание? Спросил он, встретившись со мной взглядом. Я зацепенел. — Мне давно безразлично, с какой ты семьи, что сделала твоя мать или отец. Нет, Керна я хочу убить даже не за то, что он последний предатель, а за то, что он сделал с тобой. За то что из-за него ты выбрал наркотики. За то, что он заставил ублюдков изнасиловать тебя. За то, что приставил течного пса, зная о его наклонностях. Я бы убил Керна, если бы ты позволил. Я бы убил Деница. И, черт возьми, я бы вырезал сердце каждому, кто бы тронул тебя или косо посмотрел. Его голос притих. В нем появилась хрипотца, от которой мурашки бежали от кончиков ног к сердцу. Сердце предательски ускорилось. — Я не просто обожаю тебя, Отто. Я не просто хочу разок трахнуть, хотя не отрицаю свою безграничную увлеченность. Я бы убивал ради тебя каждый чертов день, а ночью вытрахивал из твоей головы весь накопившийся бред. Нет, я не просто хочу обладать тобой. И нет, это не простая одержимость. Я поставил на кон свою верность ради тебя. Я не просто люблю тебя, и ты, блядь, знаешь это, Отто. Я точно, черт возьми, знал это. Пора перестать отрицать и сомневаться. Мы не просто нравимся друг другу. Чувства давно переросли простой флирт. Я уже и сам не могу отрицать, что втрескался в него по уши. В этого полнейшего психа, клянущегося убивать ради меня каждый божий день. В безумца, только ожидающего моего приказа, чтобы расплатиться за мою собственную боль. В гребаного извращенца, которому доставляет от моей неопытности и стремления поддаться страсти. В цербера Каттерфельда. В простого байкера, запавшего мне в сердце намного раньше, чем мы оба поняли. В убийцу моего друга. В моего врага. Клаус готов спалить весь мир дотла ради меня, а я сомневался к нем? «Нож в спину», когда он сидит передо мной на коленях, этот властный мужчина, убивавший голыми руками? Черт, да я сам готов пойти на убийство, если ему вновь нанесут хоть шрам. Готов стать тем же безумцев ради него. Готов стать чьи-то ручным песиком, только бы он был со мной. Все терзания развеялись, подобно утреннему туману, рассеянному первыми лучами солнца. Снова был лишь я и он, а прошлое… Прошлое должно остаться в прошлом. Я начинаю новую жизнь. Меня не касаются грехи родителей. Я всего лишь человек, который страстно желает одного — этого русоволосого ублюдка, жмущегося к моим ногам. — Не понимаю, что ты во мне нашел… — прошептал я, склонившись к нему. Мое признание и рядом не стояло с его, тронувшим меня до глубины души. — А я и не искал, — ухмыльнулся тот и приподнял голову, оказавшись всего в нескольких сантиметрах от моего лица. — Ты сразу мне пригляделся, а чем больше я тебя узнал, тем больше понимал, что ты должен стать моим. Я просто не мог упустить такого, как ты. Те наши уроки вождения… О Господи, малыш, я хотел разложить тебя на том байке и трахнуть так, чтобы у тебя не было сил на него залезть. Хотя нет, это случилось еще раньше. Помнишь нашу внезапную встречу в клубе? Когда тот мужик подошел к тебе и засунул свою мерзкую руку к тебе в штаны, положив свой номерок? Я хотел застрелить его, а после нагнуть тебя прямо в том грязном переулке и заставить выбрать себя. Я, черт возьми, делал все, чтобы ты выбрал меня. Его слова смущали, но в то же время воспаляли погасшую страсть. — Господи, Клаус, какой же ты… — Очаровательный? Ослепительный? Сумасшедше влюбленный в тебя? — Поехавший псих. — И ты без ума от этого. Ох, не то слово. Я не просто без ума. Я становлюсь таким же психом, когда он рядом. Начинаю совершать исключительно несвойственные мне вещи, говорить то, что никогда бы не сказал в здравом уме. Его безумие заразно. Желание, плескавшееся в его глазах вместе с усмешкой, — тоже. — Да, Клаус, я без ума от тебя! — признание слетело с моих губ, преодолевая разверзшуюся между нами пропасть. — Так что иди сюда и сделай все, что обещал ранее. — Вот это мой, крольчонок. — Твой. Последняя нить здравого смысла оборвалась. Он легко подхватил меня и бросил на стол — на папки со страшной тайной, из-за которой мой мир начал вновь рушиться. Однако Клаус восстановил равновесие в нем, одним лишь признание вернул уверенность в себе, в нас. Небрежно стащив с меня кофту, он больно укусил за шею, оставляя след на блеклой коже. Я распахнул глаза от внезапной боли и схватившись за волосы на макушке, больно дернул его. — Это еще за что?! — За то, что чуть не довел до инфаркта. Я доехал из Мюнхена за восемь минут — мой рекорд, вообще-то! Тебе нельзя волноваться. Я не так боялся за то, что ты узнаешь, как за твое чертово сердце, — раздраженно ответил он, вновь укусив меня на этот раз за сосок. Я закусил руку, чтобы не закричать. — Я, блядь, волновался, что снова найду тебя без пульса. Ну, конечно, откуда тебе знать, как это видеть любимого буквально мертвым? В том склепе я был готов сам застрелить тебя, если ты не очнешься. — Какая-то странная у тебя логика-а, — мой голос превратился в стон, когда он втянул в рот сосок, играясь с ним языком. Клянусь, у него был фетиш на соски. Странный, извращенный фетиш, который мне до безумия нравился. Я пытался дотянуться до пуговиц на его рубашке, но не мог — так быстро он сползал с моей груди вниз. Его пальцы ловко расстегнули пуговицы на джинсах, а вот замок заел. Он долго пытался потянуть его вниз, а после психанул и потянул в две стороны. Молния разошлась. Замок свисал на одной из сторон. — Новые джинсы… — протянул я, пока он стягивая с меня их вместе с трусами. Его движение были резкими, не осторожными, будто боялся, что я дам заднюю. — Я куплю тебе еще десять таких, — заткнул тот меня сначала словами, а после и пальцами. — Давай, смочи их. Внизу живота заныло от его невероятно похабных слов. Я проскользил языком по его пальцам, смачивая те слюной так сильно, как только мог. Он смотрел на меня снизу вверх, с закушенной губой наблюдая, как я бесстыдно сосу его пальцы. Мужчина провел свободной ладонью медленно вдоль моей ноги, аккуратно перенеся ее вес со своего плеча на талию. То же он проделал на ощупь и со второй ногой. Его глаза потемнели. Я усмехнулся, облизав губу, которой касались его длинные пальцы. Знаю, что он представляет прямо сейчас, столь пристально наблюдая вчера. Как я сидел на полу перед ним и игрался с его членом, целовал тот и облизывал. И я хотел, чтобы он вспоминал это каждый раз, когда засовывает пальцы в мой рот. Чтобы он терял связь с реальностью. Чтобы становился еще безумнее и неудержимее, этот мой любимый пес. Не вытаскивая пальцы, он вновь поднял меня и усадил на себя. Сам мужчина сел на кресло. Я вновь оказался на нем, как и в наш прошлый раз. Наконец, мой рот был свободен, но я быстро занял его губами мужчины. Обожал его мягкие губы. Обожал сильные руки, поднимающие и стискивающие меня так легко. Обожал его крепкие бедра, на которых удобно сидеть. Обожал его шею и прикасаться к ней. Обожал, когда мой язык находит его сонную артерию, проходит вдоль нее, и Клаус на миг прикрывает глаза, моля всех богов о терпении. Я обожал его, поэтому когда мокрые пальцы надавали на вход, в этот раз я не почувствовал страха. Наоборот, я жаждал ощутить их в себе, как и всего мужчину. Отдаться похоти, закрыв голос здравого разума в самой дальней комнате. Заставить Клауса исполнить обещание вытрахать из меня всю дурь. Ох, пожалуй, я мечтал делать это каждый чертов день. — Сегодня без долгих прелюдий? — спросил я, елозя членом по его рубашке. Рубашке, которую он, все еще не снял. Губы Клауса как раз оставляли засос на моей шее. Я откинул голову назад и охнул, когда первый палец вошел в меня намного легче, чем в прошлый. Он провернул его и мгновенно нашел ту самую точку, от которой перед глазами заискрилось. — Я держусь из последних сил, крольчонок, — прохрипел он, вновь кусая меня за выпирающую ключицу. Конечно, я знал, что он уже на пределе. Я ведь сидел на нем, ощущая бедрами его возбуждение сквозь легкие штаны. Ох, я только сейчас понял, что он до сих пор в костюме. Только пиджак валялся у дверей. Его грудь плотно обтянута рубашкой, но даже так не скрывает очертания напряженного бицепса и пресса. Стоит запретить носить ему костюмы вне дома. Такое потрясающее зрелище должен видеть лишь я! О Господи, я хочу увидеть его в костюме-тройке! Нет, будет достаточно одного жилета. На голую кожу. Похабные мысли выбило из головы следующее движения Клауса. Он вынул из меня палец, смочил собственной слюной и засунул сразу три, заставив мне вскочить на колени. Кресло прогнулось назад под нашим весом и я медленно сел обратно — прямо на длинные пальцы. Мы еще не доходили до конца, но я уже знал, что секс будет приятен. С ним я не боялся боли. С ним мне даже хотелось немножко почувствовать ее, чтобы оставаться приземленным в реальности, понимать, что мы правда делаем это, вопреки всем моим заверением, что я ненавижу секс. Клаус все растягивал и растягивал, разводил пальцы, крутил ими, постоянно утыкаясь в чувствительную точку. Я тоже был на пределе. Еще немного глубже, еще немного жестче — и я бы разрядился. Однако у Клауса другие планы. Он вновь положил меня на стол, провел ладонью вдоль моего живота, очерчивая изгибы. — Нет, — вдруг заявил он, замотав головой из стороны в сторону. — Не здесь. Не хочу, чтобы ты запомнил наш первый раз в таком месте. — Да мне как-то все равно, — усмехнулся я, заведя руку вниз. Я был раскрыт, полностью неглиже, не считая теплых носков, и бесстыдно вводил пальцы в себя, призывая мужчину к действиям. Подвал или ванная, гостиная или спальня — есть ли разница, когда я хотел его прямо сейчас? — А мне — нет, крольчонок, — прорычал тот, потянув меня за ноги и опрокинув на себя. Он таскал меня, как тряпичную куклу, и мне нравилось. Нравилось, как он легко поднимает меня, такого же мужчину, как и он, не чувствуя ни капли дискомфорта. Как срывается, теряя терпение. Как сильно сжимает мои ягодицы, чтобы я не упал на пол, пока он поднимается со мной по ступенькам. Очевидно, до спальни мы не дошли. Клаус положил меня на диван в гостиной и накинулся с еще большим порывом. Кусал мои губы, целовал шею, засовывал пальцы внутрь, доводя меня до края, но не даря разрядки. Внезапно он отстранился, захотел снять рубашку. Его пальцы мелко подрагивали от нетерпения. Взгляд расфасован. Проступили вены на руках. Пуговицы не поддавались ему, и он психанул — разорвал рубашку. Пластмассовые кругляшки покатились по полу, а я не удержался, чтобы не прикоснуться к его груди, очерчивая каждую мышцу и татуировку. И вот его пальцы снова во мне. Клаус оставляет все больше засосов, не прекращая растягивать меня. Я лежу на диване, широко расставив ноги, позволяя смотреть на каждую частичку тела. Мне хочется больше. Я подмахиваю бедрами. Пытаюсь дотянуться до члена, чтобы подарить себе разрядку, но он не позволяет. Все еще сдерживается, дает мне время, а я продолжаю бессовестно соблазнять его. Мужчина вновь отстранился. Пробубнил, что мы забыли о смазке, и побежал на второй этаж. Никогда не видел, чтобы он бегал так быстро. Я не успел заметить, как он снова оказался у меня, рявкнул на псов, заставляя тех скрыться из виду, и вновь оказался у моих широко разведенных ног. Холодная жидкость потекла в его руку, капая на мои бедра и диван. Под мои ягодицы Клаус засунул подушку. Прохладная смазка вошла внутрь. В этот раз Клаус не согревал ее в ладони, да мне и не нужно было. Она быстро нагрелась благодаря жару тела, даря неописуемые контрастные ощущения. Мужчина расстегнул ремень и приспустил штаны вместе с боксерами. Не было времени снимать их. Он хотел ощутить себя во мне, так же отчаянно, как и я его внутри. Мокрой от смазки ладонью он провел вдоль члена, заставляя меня закусить губу изнутри. Еще в прошлый раз я заметил, что он большой. Шире в обхвате, чем три его пальца во мне. Не представляю, как он влезет… — Уже не такой смелый, хах? — ухмыльнулся тот, словив, куда направлен мой взгляд. — Быстрее, — попросил я, не желая слушать его смущающие речи. Клаус взял меня под колени и подтянул ближе. Мои ноги сомкнулись на его бедрах. Я не знал, куда деть руки. Было неудобно лежать так с задранной головой, но я не хотел упустить ни единый момент. — Посмотри на меня, — приказал Клаус. Я ощутил, как головка члена надавила на вход, и поднял взгляд. Такой же размытый, как и его. — Знаешь, как долго я ждал этого момента, крольчонок? Он надавил на вход сильнее. Я попытался расслабиться, но просто не мог. Смотрел ему в глаза, пытаясь отвлечься. Все смотрел и смотрел. Доверчиво. Чертовски влюбленно. — Хочешь я расскажу о своей фантазии на байке? Я мотнул головой, потянувшись к его шее руками, пытаясь обнять ту. Головка проникла внутрь, разрывая меня изнутри. Я приглушенно простонал, вогнав ногти в крепкую шею. — Я бы заставил тебя лечь на байк, чтобы доставал до земли лишь носочками. Содрал бы с тебя штаны, спустив их до колен. Шептал бы что-то очень пошлое, пока растягивал пальцами, а после вогнал свой член до основания… Ты бы просил меня остановиться, а я бы все продолжал вбиваться. Ты бы быстро привык и начал подмахивать, а после того, как мы оба бы кончили, ты бы завел меня в переулок и попросил трахнуть еще раз. И еще. И еще… Он проникал внутрь меня, медленно, сантиметр за сантиметром, а внутри все сдавливало от спазмов. Боль была терпимой, а вот возбуждение от его слово — невозможным. Клаус заводил меня все сильнее, озвучивая самые темные фантазии, которые я не был прочь повторить. Еще раз. И еще. — Блядь, какой же ты узкий… — прорычал тот, вдавливая мое тело в диван. Мускулистые руки оперлись по обе стороны от моей головы. Я вцепился в него руками и ногами, пока он медленно двигал тазом, пытаясь втиснуться в меня. Его брови свелись, создав небольшую морщинку между ними, которую я лицезрел впервые за время с нашего знакомства. Пухлые губы поджаты, а на скулах играют желваки. Сдерживается из последних сил, чтобы не причинить мне боль. Не спугнуть. — Ты как, малыш? — обеспокоенно спросил, убирая пряди с моего вспотевшего лба. — Все внутри… — произнес я на выходе, — заполнено… как-то… — Не очень приятно? Знаю, отличается от пальцев, да? Скоро тебе станет легче… — заверил он, проведя согнутыми пальцами по щеке. — Мой храбрый крольчонок. Такой красивый… Нежный… Я попытался глубоко вдохнуть, но не получилось. Клаус уткнулся мне в плечо. Его таз сделал первое движение. Туда и назад. Неспешно, чтобы я попробовал на вкус это действие, прочувствовал всю его длину. И я ощущал его, как он пульсирует во мне, такой горячий и большой, что я не мог сдерживать голос. Клаус двигался медленно. Его тело было напряжено. Тяжелые вздохи. Руки сжатые в кулаки до побледневших костяшек. Спина каменная, как и выражение на его лице. Для нас обоих это было мукой, пока он не вошел немного глубже и не достал до той самой чувствительной точки. Я скрестил ноги на его спине, невольно откинув голову. Из губ слетел громкий стон, который мужчина словил поцелуем. Он немного подвинул меня, заставив прогнуться в спине. Теперь он доставал туда каждым толчком, ухмыляясь, когда я широко распахивал глаза от непривычного удовольствия. Таз мужчины двигался быстрее. Ритмичные толчки. Он считал их в уме, иногда произнося в голос. В какой-то момент я перестал сильно сжиматься, привык к его размеру и неспешным движениям, к собственной наполненности, и начал отвечать. Я покрывал его шею и плечи поцелуями, оставлял засосы на черных цепях на ключицах, пока ногти вгонялись в татуировку меча на спине. Боль растворилась в удовольствии. Тело желало большего. Я опустил руки, вцепившись одной в запястье мужчины, а второй прикоснулся к себе снизу. — Какой капризный, — простонал Клаус и приподнялся. — Хочешь больше? Уверен, что выдержишь? Он присел на пятки. Его руки выпрямили мои, потянув вниз. Я не понял, что он имел ввиду, аж пока он дернул меня на себя. Быстро, всего одно движение — и вспышка боли заставила меня выгнуться сильнее. До этого удовольствие получал лишь я, пока он сдерживался. Теперь он вошел полностью, вырвав из меня судорожный стон. Перед глазами летали звездочки. Его таз касался в моим ягодицам, кожа в коже, не оставляя малейшего промежутка. Наши пальцы переплелись. Клаус ухмыльнулся, медленно вышел из меня и засадил до самого основания вновь, растягивая меня еще больше. Мне хотелось сомкнуть колени, чтобы спазмы удовольствия, волнами распространяющиеся внизу, хотя бы на мгновение прекратились, дав передышку. Однако Клаус продолжал мучить меня, с каждым толчком вырывая все более громкий вскрик с моих губ. — Тебе нравится? Знаю, что нравится, — спрашивал он меня, не понимая, что я едва ли могу сосредоточиться на его хриплом голосе. — Ты как себе представлял? Или думал, что я трахну тебя жестче? Я хочу, знаешь ли. Очень хочу поставить тебя на колени. Ты разрешишь мне? Разрешишь, ведь да, Отто? Я выдавил из меня согласный стон. Плевать, как он сделает это, мне просто критически срочно нужно коснуться себя и получить чертову разрядку. Прямо здесь и сейчас, потому что я чувствовал, что еще немного и расплавлюсь от удовольствия. Подхватив меня под спину, он развернул меня. Я схватился за подушку перед собой и обнял ее. Мужчина подтянул меня к себе и отбросил в сторону ту подушку, что лежала подо мной. Коленями развел мои ноги. Рука надавил на поясницу, требуя прогнуться. Еще мгновение — и он снова был во мне. Я пропустил вдох. Казалось, носом дышать было невозможно. Я хватал ртом воздух, пока с губ слетали порочные вскрики и всхлипы. Ладонями Клаус развел мои ягодицы и влил внутрь меня еще немного смазки. Я инстинктивно сжался от холода. Он втолкнулся с прежде небывалой силой и отпустил разум. Начал вбиваться четко, ритмично, каждый раз заполняя меня все сильнее и вбиваясь в одну и ту же точку. Я сходил с ума от удовольствия, прикусывал подушку, оставляя разводы из слюны и невольно скатывающихся слез. Пальцы Клауса оставляли следы на моих бедрах — так сильно он сжимал их. Я дрочил себе снизу, поглядывая вниз. Вид был очень бесстыдным, не шел ни в какое сравнение с моими фантазиями. Его член нырял в меня полностью с хлюпающим звуком, пока я пытался получить разрядку. — Больше не могу, — прорычал он громко и подхватил меня под грудь. Мои колени тряслись. Спина, как и поясница, онемели. Если бы он отпустил меня, я бы безвольно упал на диван, но его хват был силен. Мужчина вбивался в меня без всякой пощады. Мой член сочился. Я пытался дотянуться до него, но Клаус прогнул меня еще сильнее, обняв руками. Я откинул голову на его грудь, моля взглядом о разрядке. Губы Клауса сомкнулись на моем предплечье. Он засунул в мой рот пальцы. По щеке скатилась подступившая слюна. Этот секс был очень грязным, но другого я и не ожидал от Клауса Эйзенманна. Толчки стали еще жестче, буквально выбивая из меня дух. — Можно кончить в тебя? — спросил он, проскользив языком по уху. — Дай мне заполнить тебя… Я прищурил глаза и сжал его руку, соглашаясь. Клаус вынул пальцы из рта и поймал ладонью мой член. Я сжался от удовольствия, от чего тот кончил. Пару движений рукой — и с моих губ слетел вскрик. Оргазм сотряс мое тело. Мужчина все еще медленно вбивался, скользя по чувствительной точке. Я был готов взорваться. Моим телом бегали разряды, пока перед глазами плавали черные искры. Его рука исчезла с моей талии, и я упал. Скрутился, запустив руки между бедер. Его сперма вытекала из меня вместе со смазкой. Послеоргазменный спазм никак не исчезал. Слезы скатывались на кожаный диван. Я хватал ртом воздух, пытаясь нигде не трогать себя снизу. Удовольствие было болезненное. Мне казалось, что если я прикоснусь к члену или между ягодицами, тут же умру. — Все в порядке? — спросил Клаус. Я поднял голову и увидел, что он присел на полу передо мной, протягивая стакан с водой. Пока отходил от разрядки, даже не заметил, как тот тихо сгонял на кухню. — В голове не кружится? Не тошнит? Ничего не немеет? Ах, я не сразу понял, что он волновался о сердце. Я приподнялся на локтях и потянулся к воде. Выпил ту до дна и уставился на него. — Я совершенно не чувствую поясницу, у меня затекли ноги и мне кажется, что у меня там… ничего не закрывается… — прошептал я, прикрывая ладонью лицо от смущения. — А так у меня все хорошо. Дай я немного отойду и можем повторить. Он уставился на меня секунда-вторую, а после прыснул от смеха, присев на пол. Я только сейчас заметил, что он поднял штаны. Так и не снял их. Не успел. — Кажется, мне не о чем волноваться, раз ты полон решимости на второй заход! Я улыбнулся ему в ответ и прилег свесив руку над полом. Нашел его ладонь и переплел наши пальцы. — Мне понравилось. Клаус, это было… разгромно, — попытался подобрать я правильное слово. — В следующая раз будет еще лучше, — усмехнулся тот. — И каждый раз после этого. Ты привыкнешь и войдешь во вкус… хотя мне кажется, что ты уже вошел. Он щелкнул меня носу. Я рассмеялся — громко и искренне. — Мы замарали диван, — как бы между прочим констатировал я. — Это единственное, что тебя волнует? — усмехнулся тот, поставив пустой стакан на стеклянный столик рядом. — Нет, на самом деле меня волнует много чего. Моя поясница, к примеру, и то, что мы сделали это сразу после ссоры. — Тогда в ней был смысл. Я перевернулся на спину и сложил руки на животе. Сумасшедший день. Вот мы ссорились и я был готов уйти, чувствуя себя обманутым и преданным, а теперь лежу на диване, полностью голый, пока из меня вытекает его сперма. Странный день, но я рад, что он рассказал мне все без утайки, ответил на все вопросы. — Пообещай, что больше ты ничего не будешь скрывать, Клаус. Больше лжи я ненавижу умалчивание. Я и сам долго умалчивал план Тобиаса от Клауса. Возможно, с моей стороны слишком двулично просить о таком, но я хочу быть уверенным в Клаусе и больше никогда не сомневаться в наших отношениях. Хочу ссориться только по пустякам, а после заниматься любовью для примирения. Хочу, чтобы между нами все было так просто и легко, как сейчас. Ведь я люблю его. Ведь я не переживу, если все закончится. — Больше никаких недопониманий, обещаю. Я улыбнулся и потянулся к нему. Очертил пальцем шрам на лице, отмечая какой же Клаус обаятельный. И это чертовски обаятельный мужчина только мой. — Обними меня, Клаус, — потребовал я, и мы вновь нырнули в океан удовольствия, забывая о всем.