Аддиктивный синдром

Я проснулся рано, как мне казалось, потому что мужчина напротив меня еще спал. Зная специфичную работу Клауса, я был уверен, что просыпается он с восходом солнца. Да и дело не только в работе, но еще и во псах, которых нужно выгуливать. Лили тоже не спала. Она устроилась между нами, ожидая, кто с нам первым встанет и уделит ей внимание. Я погладил ее и понял, что во сне развернулся к Клаусу лицом. Он же спал неподвижно — в той же позе, что и уснул. Его грудь двигалась равномерно, а лицо не выражало совершенно ничего. Было странно лицезреть Клауса без улыбки. Такой умиротворенный, спокойный и… Мы встретились взглядами. Его лицо и силуэт, наполовину накрытый пледом, освещался лампочкой из коридора, которую мы оба забылись потушить. Двери были настежь открыты, но мне не хотелось уходить. Сонная нега сковала тело и сознание. Я продолжал наблюдать за мужчиной, как на его лице медленно отображается удивление, а после — удовлетворение. Для нас обоих было странно просыпаться вот так — всего в нескольких десятках сантиметров от другого человека. Клаус погладил Лили и приветливо улыбнулся мне. — Невероятно хорошее утро, — прошептал он и подпер кулаком подбородок. — Ты даже не просыпался ночью. Хорошо себя чувствуешь? Кроме разбушевавшегося сердца? Впервые за долгое время я мог сказать, что все хорошо. И это было странно, ведь ломка не должна была отступить так скоро. — Какой по счету день, как я тут? — Пятый в сознании. Еще три дня ты провел в отключке. Восемь дней, чуть больше недели. Самый худший период ломки и правда мог остаться позади, но я не надеялся на чудо. Просто молился, что еще хоть немножко будет так хорошо и спокойно, пока меня вновь не накроет. Вот так, как сейчас, когда Клаус рядом, а вокруг такая безмятежность, как ранним летним утром, когда солнце только-только поднимается из-за горизонта. — Позвоним Зальцману за завтраком? — У него, наверное, утренний прием и он занят… — Я ведь говорил: он не посмеет не уважить меня своим вниманием. Тем более тебя, крольчонок. Я тихо рассмеялся самоуверенности Клауса и подпер голову рукой так же, как и он. — Что хочешь на завтрак? — спросил он и развернулся, чтобы посмотреть, на месте ли Асмодей. К удивлению, его не было. — Вот зараза, так это он открыл дверь. Эта его привычка однажды меня доконает! Я усмехнулся и чуть не откинулся на матрас, когда Лили заскочила на мою грудь передними лапами. — Я только вчера заметил, что ты не закрыл дверь… Ты ее никогда не запирал, да? — Не считал нужным, — махнул тот рукой и тихо приказал Лили слезть и не мучить меня. — Ты бы не сбежал, а если бы и ушел, я бы нашел тебя… Так что насчет завтрака, крольчонок? — Ты вкусно готовишь, — неловко признался я. — Буду все, что сделаешь. — Как-то слишком скромно. Давай, выбери что-то. Могу сделать лапшу с морепродуктами, я планировал сделать ее вчера на ужин, но времени не хватило. Могу состряпать какой-то легкий суп. Тосты? Я призадумался, что бы мог хотеть, но перед глазами мерцало лишь две вещи. Одну Клаус мне дать не мог, так как считал ее последней химической дрянью, а вторую… — Кофе. Хочу кофе. — Могу сделать без кофеина. Цикорий, если знаешь. Купил для тебя, теперь стоит пылиться. — Давай, — мотнул я головой и призадумался. Я знал такое кофе не понаслышке. Жареный древесный аромат с травянистыми нотками по утрам. Кофе, отличающееся горечью и насыщенностью вкуса с легкой сладостью. Такое пила мама по утрам, сколько я себя помнил. Она говорила, что цикорий полезный заменитель кофе, а кофеин — убивает. Я думал, что она так повторяла, чтобы я утром не наседал на кофе, но теперь подозреваю, что дело в другом. Дело в ее больном сердце. А я, как дурак, не замечал этого до самого конца. «Ты много не замечал, будучи ребенком. Спокойно мог не замечать и ее зависимости. Клаус не соврал, ты ведь чувствуешь это, Отто», — шептал голос разума, и я уже не возражал его словам, ведь и правда: я мог просто не обращать внимания на очевидные факты, которые с годами померкли в воспоминаниях. — Хочу лапшу с морепродуктами, — шепнул я, и мой взгляд зацепился за его губы, расплывающиеся в улыбке. — Все для тебя, крольчонок. Клаус поднялся и поправил задравшуюся футболку, оголившую острие клинка на его спине. Нужно было бы отвернуться, но я не мог. Ни тогда, когда заметил его широкую накачанную спину, ни тогда, когда он потянулся, разминая затекшие мышцы. Это зрелище… было воистину тем, что я мог бы созерцать каждое утро… Лили слезла с меня, прогнав бесстыдные мысли, и побежала следом за хозяином. Я сходил в душ, заостряя внимание на синяках и шрамах, которые только-только начали блекнуть и заживать. Хотелось заклеить их, чтобы никто не видел. Хотелось быть таким же безупречным, как Клаус, пускай я и понимал, что мне никогда таким не стать. Некоторые шрамы, как на душе, так и на теле, останутся со мной навечно. Как и порез в виде буквы «Д» на груди. Я ошибся, считая, что он исчезнет. Останется белесая полоска на коже, которая всегда будет напоминать о нем. Вернувшись, Клаус поставил передо мной поднос, а после убежал и принес небольшой напольный столик, похожий на детские. На нем лежал ноутбук. Я придвинулся к столу, пока Клаус что-то шерстил в ноутбуке, и поставил тарелку с лапшой на стол. Съел, а точнее сказать — смел все до последней капли, очень быстро. Не знаю, где Клаус научился готовить, но все, что выходило из-под его руки были шедевром гастрономии. То же касается и лапши, залитой горячими сливками с морепродуктами. Цикорий был сладким — таким, как я помнил его с детства, когда мама разрешала попробовать свой неизменный утренний напиток. Я проглотил уже хорошо знакомые таблетки и принялся греть руки, наблюдая за мужчиной. — Зальцман готов, а ты, крольчонок? Я сделал еще глоток и согласно кивнул. Готов. Пора расставить все точки над «и». Доктор Зальцман мне в это поможет. На моей памяти он единственный, кроме Викинга, знал Анке Бернтольд достаточно близко. Если он подтвердит рассказ Клаус, то мне ничего не останется, кроме как поверить. Если он подтвердит, я… Клаус вновь развернул ноутбук ко мне и сел вплотную. Послышались гудки и спустя несколько долгих мгновений, на экране появился старик. Юрген Зальцман остался таким, как я его помнил. Густая седая шевелюра, несмотря на возраст. Очки в тонкой оправе. Белый халат — такой же, как и шесть лет назад. Карие глаза, полные доброты и искреннего сочувствия. Паутинка из морщин вокруг глаз и маленького рта. — Давно не виделись, Отто, — поприветствовал меня старик после небольшой паузы, пока мы друг друга рассматривали. — Ты так вырос… Шесть лет прошло. Мне вот не казалось, что я хоть как-то изменился с того времени. Что в двадцать один, что в пятнадцать — я так и остался коротышкой, маленькой копией Бена Керна. Именно доктор Зальцман был тем, кто всегда повторял, как я похож на отца. Раньше мое сердце трепетало от таких слов, ведь когда-то я хотел хоть немножко дорасти до уровня Бена Керна, а сейчас… — С возрастом ты становишься все более похож на Анке. Наверное, поэтому твой старик так и бесится. Он ведь не слепой. «У тебя ее глаза. Такие же мягкие и добрые, а еще я помню, что она улыбалась, чтобы не произошло. Сильная женщина была. Жаль, что недостаточно.» Однажды Клаус подметил, что мы с мамой похожи глазами. Тогда мне с трудом верилось, а сейчас я уже не был так категоричен. Мы с ней похожи — оба узника Бена Керна с повторяющимися судьбами. Мой отец, Викинг, проблемы с сердцем и наркотики… Конечно, если все это правда. Конечно, если доктор подтвердит. — И правда, давно. — Как тебе жилось все эти годы? Последний раз я видел тебя на похоронах Анке… Она говорила, что Алекс приглядит за тобой. Он ведь приглядывал? Я сглотнул. Похоже, доктор знал даже больше, чем я думал. Он был осведомлен об их запретных отношениях. Прошло столько лет, а он до сих пор хранил тайну, хотя оставался верен семье Кернов. Черт возьми, он ведь до сих пор лечит моего отца! — Приглядывал до того, как… — моя улыбка померкла. — Доктор Зальцман, как много вы знаете о болезни матери? Правда, что она принимала наркотики? Как долго? Из-за этого она умерла?.. — Постой-постой, слишком много вопросов, сынок, — хохотнул тот и приблизился к камере. — Давай начнем с того, что от наркотиков никто не умирает. Умирают от их влияния на тело. Это весьма субъективный вопрос. Доктор замотал головой из стороны в сторону. — Эйзенманн, ты что не дал Отто те бумаги? Клаус оперся плечом на мое, чтобы оказаться в камере. — А смысл? Он не поверил мне, когда я рассказал. Вот думал, вы его вразумите, потому что мне уже в горьких печенках сидит, когда он заводит свою шарманку об Алексе. Мужчина фыркнул, а доктор недовольно свел брови. — Если бы ты его не убил, все бы стало проще. — У меня не было выбора. Босс хотел крови. Я его оружия и делаю все, что он прикажет. — Не все, — возразил старик и перевел взгляд на меня. «За больше, чем двадцать лет службы, я впервые ослушался приказа. Я умолял его отдать тебя мне, Отто. Я никогда ни о чем не умолял.» За всем произошедшим его словами как-то вылетели из головы. Клаус Эйзенманн ослушался приказала из-за меня. Клаус Эйзенманн умолял из-за меня. И Каттерфельд согласился, он отдал меня ему, и это — загадка. Уверен, Рейнхольд мечтал, чтобы я закончил так же, как Викинг, но вместо этого подарил меня своему подчиненному, наверняка понимая, что Клаус стремится сохранить мне жизнь. Почему? Неужели из-за моего отца? Я ведь и правда удобный рычаг для власти над Беном Керном. Держать меня в заложниках было бы выгодно, но Клаус обещал меня отпустить. Он не запрещал мне возвратиться к отцу. Странно. Все это очень странно. — О каких бумагах вы говорите? — спросил я, бросая взгляд то на экран, то на Клауса, у которого не было ни единственного намерения отлипать от меня. — Настоящая история болезни Анке. Зальцман отдал ее мне. — Отдал?! — подавился возмущением доктор. — Твой пистолет!.. — Но отдали же, — резко перебил Клаус. Старик сложил перед собой руки и откинулся на кресло. — Тогда придется объяснять все с самого сначала, — тяжело вздохнул доктор. — Да, Анке и правда принимала. Она сидела на оксикодоне. Я хорошо помнил, как выглядит окси. Не потому, что им промышлял Стефан, а потому что видел его в маминой спальне вместе с остальными лекарствами. Сильное болеутоляющее для неизлечимо больных. Я не обращал на него внимания, так как не раз видел, как маму скручивало от боли. Рак, думал я, однако теперь моя вера в ее диагнозе стремительно рушилась. — Помнишь ту аварию? Тебе было семь или восемь, точно не скажу. После я еще наблюдал за тобой, когда вы вернулись в Мюнхен. «Анке была пристегнута и это ее спасло, а ты как раз перед столкновением в дерево, отстегнулся. Вас спасли итальянские спасатели. Ты несколько недель лежал в коме с сильной травмой головы. Врачи все вторили на ломаном английском, что это чудо, что ты вообще выжил. У тебя был открытый перелом обеих рук, шею ты тоже чудом не сломал, а вот голову сильно разбил. Те, кто гнались за вами, люди Керна, оказали первую помощь, благодаря этому ты выжил в тот день.» Причина, по которой мама решила оставить меня с отцом, когда совершила попытку сбежать в третий раз. Риск угрозы жизни сына сильно надавил на нее, сломил. Викинг сказал, что она годами после того случая ощущала вину. Хотя я сам был виноват. За нами гнались, а я отвлек ее от дороги. Я бы ни за что не стал винить ее. Мама хотела, как лучше для меня, мечтала увести подальше от отца и этого города. Интересно, если бы у нее получилось, какой бы жизнью мы жили?.. — Плохо сработала подушка безопасности и лишь наполовину смягчила удар. Машина была всмятку. Врезалась в дерево с той стороны, где сидел ты… Анке прижало рулем, из-за чего она сломала ребра. Ей повезло, а вот тебе… В общем, ты и сам знаешь, — мотнул головой мужчина и нервно улыбнулся. — Трещины в ребрах, как таковые, зачастую не требуют особого медицинского вмешательства, но пациент нуждается в облегчении боли. В той итальянской больнице вы пробыли не одну неделю, пока ты смог встать на ноги. Анке впервые попробовала оксикодон и пристрастилась. Вернувшись домой, она уже стала другим человеком. Более замкнутым и отрешенным. Как и говорил Викинг, мама была пристегнута и это ее спасло, а травма ребер, как и подтвердил доктор, проблема не серьезная. Однако мама пострадала в ту ночь, что бы кто не говорил. Пострадала, как физически, так и психологически. Уверен, причиной начала ее наркотического пути лежит не только облегчение боли от сломанных ребер. Она хотела заглушить вину за случившееся. Как и сказал старик, мы пробыли в той больнице не одну неделю, и кто, как не она, видела мое состояние, сидела днями и ночами со мной в операционной, утратив всякую волю к борьбе и сопротивлению. Та авария изменила все. Клаус сжал мое согнутое колено и решил нарушить затянувшуюся тишину. — О какой аварии вы говорите? — Тебе ведь известно о побегал моей мамы, — напомнил я Клаусу его же слова. — Повторюсь: не в деталях. Так какая к черту авария?! Ты пострадал?! Эй, докторишка, почему вы и словом не обмолвились об этом?! Старик закатил глаза и отвернулся. — Люди отца нагнали нас с мамой на границе Италии. Мне было семь, был слишком любопытным и отвлек маму. Я… я пытался перелезть с заднего на переднее сидение. Мы врезались в дерево на всей скорости… В общем, нас спасли. Честно говоря, я не помнил об этом до недавнего времени. — Как это «не помнил»? Как можно забыть такое?! Ладонь Клаусу сжалась на моем колене сильнее, и я вздохнул. Воспоминания о том времени действовали на меня не лучшим образом. В особенности теперь, когда я знаю, что за собой повлекла авария. — У него было серьезное сотрясения, что повлекло частичную амнезию. Он с трудом помнит то, что произошло до семи лет. Я согласно кивнул и поднял взгляд на Клауса. Он испепелял взглядом экран. Был настолько взбешен, что не контролировал силу, с которой сжимал мое колено. — Неужели Викинг был тем, кто поставлял маме окси? Я все еще не могу в это поверить, — обратился я к доктору и попытался перевести тему. — Алекс не хотел этим заниматься. Он любил Анке и понимал, что это пагубно повлияет на ее сердце, но был слаб перед ней. Всегда был, Отто, — повторил старик, подчеркивая факт. — В тот период он не так активно принимал. Баловался, считая, что сможет бросить. Так он баловался лет с девятнадцати или двадцати, не помню точно. За три года его баловство переросло в зависимость. Ему было легко доставать ей оксикодон, ведь и сам принимал. Так они и сошлись. Оба начали принимать столько, что… Доктор запнулся, прищурил глаза, думая, стоит ли говорить мне что-то еще, но решился. — Я хорошо запомнил тот раз, когда у Анке случился первый приступ. У нее остановилось сердце. Когда я приехал к вам домой, на Алексе не было лица. Он сделал ей СЛР, повезло, что сумел, в том состоянии. Мышечная память сработала, его хорошо обучили в военной академии… Я помню, как ты плакал в соседней комнате. Сколько же тебе было? Десять? Одиннадцать? Ты так боялся, что с мамой что-то случилось, что не мог успокоиться. Немного призадумавшись, он продолжил: — В общем, после того случая Алекс решил уйти в завязку. Начал ходить в анонимный клуб, взялся за себя одним словом, но бросить окончательно так и не смог из-за Анке. Она принимала все больше, не в силах остановиться, а он корил себя за то, что поддавался ей… Так прошло несколько лет. Она не посещала приемы, а приехать лично я не мог, если твой папа не вызывал. Не знаю, как она сумела сбежать в третий раз. Для меня это до сих пор загадка, но когда она вернулась спустя несколько месяцев, я понял, что ошибся: она могла выглядеть куда хуже обычного. Тот побег ее окончательно сломил. Старик потянулся за стаканом воды, стоявшим недалеко на столе, и прочистил горло. Я посматривал на Клауса, но он был слишком поглощен рассказом. Как оказалось, доктор Зальцман поведал ему не все. Далеко не все. — Анке лично пришла на прием спустя несколько лет. Сообщила, что ей становится хуже. Мы провели обследование и я сразу нашел причину ее состоянию. У нее развилась хроническая сердечная недостаточность. Начальная стадия. Нужна была операция, но она отказалась. Наотрез. Даже слушать не хотела. До сих пор не понимаю, почему она приняла такое решение… — Но ведь я помню, что ей было больно. Я читал, что именно на последних стадиях рака боль ужасная. — Я понимаю, к чему ты клонишь, Отто, но дело в том, что твоя мама страдала не от той боли, о которой ты подумал. То была ломка. Она ощущала ее до самого конца, ведь я и Алекс отобрали у нее оксикодон в надежде, что она согласится, если не на полноценную пересадку сердца, так на операцию. Мы ошиблись. Она не изменила свое мнение и подписала отказ от реанимации. «Не было у нее рака. Она была больна — это факт, но это был не рак. Ее состояние это последствие долгого принятия веществ. Твоя мать, прямо, как и ты, угробила себя этой дрянью. Наркотики, Отто.» «Наркотики, Отто.» Как я мог не замечать?! Я ведь сам наркоман, знаю не понаслышке, как это страдать от ломки, но не заметил признаков у собственной матери! Она хорошо скрывалась. Так улыбалась передо мной до самого конца. Клаус бы сказал, что у нас это семейное, ведь он и сам не замечал мою зависимость, пока я прямо о ней не заявил. Оказывается, мы с мамой те еще лжецы. — Послушай, сынок, я понимаю, как тяжело тебе это слушать, но Эйзенманн считает, что тебе крайне важно узнать, как все было. Ты должен всегда помнить, что твоя мама была хорошим человеком. Какие бы у нее не были причины уйти из жизни, она сделала это не потому, что хотела бросить тебя. Ты — единственное, что держало ее в этом мире. Ты даже не представляешь, как сильно Анке любила тебя. Это та самая материнская любовь, которой можно свернуть горы. Я знаю, конечно, я, черт возьми, знаю, насколько был важен ей! Она не упускала ни единственного момента, чтобы напомнить, как сильно любит меня. Как сильно любит своего маленького зайчика… И все же у нее был шанс спастись. Доктор Зальцман, Викинг, даже я — все умоляли ее лечиться, пускай я и думал до последнего, что это рак. Она выбрала смерть. Настолько она отчаялась. Настолько мой отец сделал ее жизнь ненавистной, что она постоянно сбегала в попытках дать мне лучшую жизнь. Той аварии не было бы, если бы отец мог по-человечески относится к нам. Бен Керн — причина всех наших бед. Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони — в шрамы, оставленные ранее. Клаус заметил и взял меня за руку под столом, где доктор не видел. Я разжал ладонь и он переплел наши пальцы, не позволяя вредить себе. Успокаивал меня, хотя и сам был на грани вскочить с места и пристрелить Бена Керна. Казалось, я уже не мог возненавидеть отца больше, но с каждым разом ошибался. Колодезь моей ненависти к нему бездонен. — Доктор Зальцман, — позвал я старика, прикусив щеку изнутри. — Как много вы знаете об отце? Почему он сделал это с мамой? Почему ему, черт возьми, не жилось спокойно? Почему он продолжал делать это с ней?! Лицо доктора переменилось. Он не ожидал такого вопроса. — Не хочу оправдывать твоего отца, но у него были свои причины. Старик молчал. Ничего не говорил, а я все ждал и ждал, когда же он продолжил. — И это все? Вы ведь видели, что он сделал с моей мамой! Вы не могли не слышать, что он заставил сделать меня! Он вздохнул и приблизился к экрану, приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать, но резко замолчал. — История твоих родителей тебя не касается. Могу лишь сказать, что все было не так, как ты думаешь, а Бен с самого начала не был таким. Было время, когда он любил Анке, однако горечь утраты изменила его и он стал тем, кем есть сейчас. — Что за утрата? Доктор невесело улыбнулся. — Иногда прошлое должно остаться в прошлом. То, что произошло, никогда не коснется тебя. Выбор твоих родителей — лишь их выбор, — серьезно произнес старик, чеканя каждое слово. — Эйзенманн позаботится о тебе. Он обещал мне. Я могу быть спокоен, а насчет твоего здоровья… Эйзенманн, приведешь его ко мне на прием в ближайшее время. Нужно посмотреть, нет ли ухудшений. — Он строго придерживается диеты и лечения, — подмигнул мне Клаус, намекая умолчать про вчерашние суши с удоном. — Приведу, как только Отто будет готов. — Погодите, что за… — Мне пора. Утренний обход вот-вот начнется, — заткнул меня доктор Зальцман. — Было приятно вновь увидеть тебя. Жду не дождусь нашей личной встречи. Звонок разорвался. Экран почернел. Все закончилось. Я получил ответы на свои вопросы, но и нашел новые. Отец любил маму? О какой утрате, говорил доктор Зальцман? Почему когда-то любя маму, отец пренебрег собственными чувствами и запер ее, запер меня, сделал нашу жизнь земным адом?.. Клаус захлопнул крышу ноутбука и полностью развернулся ко мне, только сейчас отпустив мои ладони. — Мне тоже уже пора. Нужно выгулять Лили и Асмодея, а после к боссу. — Ты говорил мне правду… — ошеломленно прошептал я, пропустив его слова между ушей. — Я никогда тебе не врал. Ладони мужчины вновь нашли мои и некрепко сжали. — Я хочу, чтобы ты знал правду. Чтобы не оправдывал постоянно Викинга. Он никогда не был святым. Все мы принимали те или иные решения. У меня был приказ его казнить и я выполнил его. Не думай, что это далось мне легко. Я скован клятвой служить Рейнхольду Каттерфельду, и у меня нет прав возразить его решению… Я сделал так лишь единожды ради тебя. Босс знает, что я положу свою голову на плаху вместо него, если потребуется, поэтому дал мне поблажку. Одну единственную. Скован клятвой. Орудие. Не человек. — Говоришь так, словно ты действительно его пес, — нервно усмехнулся я и сжал его руку в ответ. — Я и есть его пес. Я — рука правосудия. Его голубые глаза почернели. Он был серьезен. В этот раз без притворства, без шуток и улыбок. — Ты видел мои татуировки. Цепи — напоминания, что я должен всегда быть верным клятве. Меч на спине — то, что я несу правосудие в нашем мире. Это моя работа — судить людей и наказывать за их грехи. — Он перевел дыхание и положил голову мне на плечо, касаясь губами мочки моих ушей. — Ты единственное исключение. Ты такой же грешник, как и я, но тебя не коснется моя рука. Его горячий шепот опалил мою шею. — Клянусь, Отто. Никогда. Я скорее убью себя, чем тебя. Я повернул голову в его сторону и наши взгляды встретились. Он никогда мне не врал, никогда не собирался причинить боль. Он был на моей стороне и ничего не скрывал с самого начала нашего знакомства. Он был готов ждать меня, покуда я переболею навязчивой идеей стать ближе к его боссу. Он был рядом, когда был нужен, и хочет быть рядом, чтобы не пропустить ни единый момент моей нужды. Он готов дать мне все. Лишь я постоянно сомневаюсь и отступаю. — Клаус, я… — Мне правда уже пора, — прошептал он и резко отстранился. — Ноутбук оставляют тебе. Я купил его для тебя на прошлой недели. Там есть интернет. Можешь посмотреть какой-то фильм или, я не знаю, что угодно. Тебе, наверное, было скучно все эти дни, хотя я и пытался возвращаться пораньше. Теперь тебе будет, чем заняться. Поднявшись, мужчина указал на зарядное, лежавшее все время на столе, а также место, где находится розетка, спрятанная за трубами. — Постараюсь вернуться пораньше, но не обещаю. Скопилось много работы. Я машинально кивнул, соглашаясь с ним. Подхватив пустой поднос, Клаус ушел, в этот раз оставив мне тем, чем заняться. Дверь захлопнулась, но щелчка я не услышал. Выход открыт. Всегда был открыт. Он никогда не намеревался лишать меня свободы — того, чего я жаждал всем сердцем. И тут ко мне пришло осознание: день, когда Клаус отпустит меня, не за горами. Я выйду наружу, а тогда… Снова останусь один. Снова столкнусь с жестокой реальностью за пределами этих четырех стен. Мне не хотелось уходить. Хотелось запереться здесь навечно. Привязать себя к этой комнате, этому дому, этому покою. У меня остался лишь один вариант осуществления желаемого.