Аддиктивный синдром

Утром Клаус еще раз посетил мое скромное заточение. Накормил меня до отвала какими-то вкусными пончиками с чаем, сообщив, что на ужин приготовит что-то посъедобнее. На полноценный завтрак времени у него не было, так как Каттерфельд срочно вызвал к себе. Клаус выпил со мной кофе, подождав, пока я доем, спросил, не хочу ли я, чтобы Лили осталась. Отказавшись, я проглотил горсть таблеток, и он ушел лишь тогда, когда удостоверился в этом. На этот раз болеутоляющего не было. Как я и думал, мужчина боится моей зависимости еще и от лекарств. Что ж, я и не надеялся, что смогу преодолеть ломку с помощью них. Если утолять боль во время ломки, то, когда она закончится, тяга к наркотикам будет в разы сильнее. Об этом мне поведал один наркоман в клубе Стефана, имени которого я наотрез не помнил. Объяснил он так: лучше раз пережить девять кругов ада, чем притуплять ломку, ведь, как и насильно заглушенные эмоции, в один момент все вырвется наружу и сожрет тебя без остатка. Конечно, слушать это от того, кто раз за разом бросал и подсаживался вновь, не лучшая идея, но ключевой посыл я уяснил. Как и подозревал, Клаус тоже знал об этом. На самом деле, весьма странно, что Клаус так много знает о наркотиках, ломке и невозможности слезть без сторонней помощи. Я мог предположить, что дело в его прошлом. Как-то Викинг упоминал, что мать Клауса работала в борделе его отца. Мои познания в сфере проституции заканчивались тем, что рассказывали посетители притона Стефана в разгар прихода, но даже так я понимал, что наркотиками в борделе промышляют часто, в особенности в нелегальных. Может, Клаусу известно о них как раз благодаря матери… Удивительно. Я постоянно твержу, что чертовски хорошо знаю Клауса Эйзенманна, но как же я ошибаюсь! Я не знаю о нем совершенно ничего, кроме того, что он позволил узнать. О его родителях я разузнал лишь вскользь благодаря предостережениям Викинга, но ни слова о его детстве. Также мне известно, что Клаус давно работает на Каттерфельда, но причину его безумной верности — нет. Клаус убил родителей Рейнхольда, так какого черта тот еще жив, а Рейнхольда, кажется, вовсе не колышет данный факт?.. Нет, я совершенно не знал Клауса. Думал, что знаю, но ошибся. Был так уверен, что он не знает, что такое симпатия и привязанность, однако… «Отто Керн, ты даже не догадываешься, кого поймал в свои сети.» «Я хочу тебя… Мне нравится этот необузданный ты. Я хотел бы такого тебя себе. Я не отпустил бы такого тебя ни за что на свете.» «Я хочу не только твое тело. Мне нужен весь ты.» Я свернулся и сжал плед, спрятав с мягкой ткани побагровевшие щеки. Страшно признаться, но… я хотел бы узнать его. Вернуть наши отношения к тому, какими они были до предательства. Наши встречи всегда были моим спасением, мгновением спокойствия, и я хватался за них, сам того не понимая, что привязываю и его, и себя. Клаус прав: я не оставил ему выбора. Я жаждал его внимание даже тогда, а сейчас… Нет, Отто, ты бредишь! Подумай о Викинге! Вспомни, как он отгораживал тебя от этого психа! Тебе нельзя поддаваться. Тебе нужно стойко пережить период ломки, а после он отпустит тебя. Клаус обещал. Я тихо уйду, свяжусь с Сабиной насчет наследства, оставленного Викингом, сниму квартиру в центре Мюнхена и подумаю, как быть дальше. Эйзенманн не разрешит мне покинуть город. Я просто залягу на дно на какое-то время, а после найду способ сбежать. Я найду способ скрыться от него… Как наивно, Отто. Он не даст тебе сбежать. Да и ты не хочешь сбегать. Ты хочешь завладеть этим мужчиной, который обещал стать для тебя всем. Будущее стало таким расплывчатым. Признание Клауса и осознание моей симпатии перевернули прежний мир вверх дном. Вроде бы, все так просто — просто протянуть Клаусу руку и поддаться искушению! Он решит все мои проблемы и лишит тягот! И все же… Викинг. Я не могу предать его память. Как я и сказал Клаусу, Викинг всегда будет стоять между нами. В конечном итоге я не смогу полностью довериться человеку, который убил моего лучшего друга. Нет, больше, чем друга. Викинг был мои близким родственником не по крови, был моим братом. Был человеком, заменившим отца. Я тяжело вздохнул и скривился, когда боль обдала тело. Поднималась температура. Хотелось снять одежду и забиться в угол душевой под холодными струями, но тело отказывалось подниматься. По причине ухудшающегося самочувствия я не хотел, чтобы Лили оставалась со мной. Она игривая собака, я бы с удовольствием поиграл с ней, но в таком состоянии только бы разволновал. Лили умная девочка. Я видел это по ее глазам. Разительно отличалась от Асмодея и их хозяина. Совершенно не понимаю, как она уживается с ними. Доброе и чуткое создание в доме полном психов. Уснуть я не мог, даже если хотел. Совершенно потерялся в подсчете пролетевшего времени, как Клаус покинул меня. Было так жарко, одиноко и больно. Я не мог найти удобную позу и елозил по матрасу, несколько раз сваливаясь на пол, не в силах удержать равновесие. Я уже и забыл, что такое настоящая ломка. Вот она вернулась, а я даже не мог сосчитать дни с того времени, как она началась? Третий день? Четвертый? Как долго я заперт здесь? Что сейчас — ночь или уже утро, а Клаус так и не пришел?.. Боль заглушала все. Мои чувства. Вину. Самобичевание. Выворачивала наизнанку и прибивала к полу. Я пытался сосредоточиться на чем-то он одном, но как на зло в голову лез лишь Клаус. Его чертово признание и предложение помочь. Его губы и невесомые поцелуи на моих ранах. Его заманчивые слова и тупые шутки. Я молился, чтобы он побыстрее вернулся. Я слаб. Не выдержу этот ад в одиночку. Плевать на все, мне нужен хоть кто-то. Кто-то, кто скажет, что я могу это преодолеть. Кто-то, кто утешит. Даже, если это будет Клаус Эйзенманн. Окончательно потерявшись во времени, я витал где-то между явью и забвением, не понимая, провалился ли в сон или просто брежу. Мне казалось, что я лежу на острых раскаленных камнях, выжигающих мою кожу, плоть до самых костей. Я задыхался. В комнате не хватало воздуха, хотя я смутно помнил, что видел небольшое вентиляционное отверстие за трубами. Искусанными ногтями пытался содрать с себя кожу, под которой бегали табуны беспощадных мурашек. Перед закрытыми глазами стояли они, причины моих мук — наркотики. Я видел их перед собой, ощущал на языке их химический вкус, обонял запах клуба Стефана, где всегда раскуривали ужасно химозный кальян. Как же мне этого не хватало. Все мое естество требовало получить дозу прямо здесь и сейчас, но я не мог. Просто не был в силах, ведь заперт в четырех стенах, а мой плетитель ни за что не даст мне желаемое. Не позволит подойти за квартал к клубу Стефана, когда освободит. Даже если я откажу Клаусу во взаимности, даже если он отпустит меня наружу, он продолжит одержимо следить за мной, не дав прибегнуть к единственному знаковому мне способу отречения от реальности. В такие моменты мне хотелось заставить Эйзенманна страдать. Я думал, что еще чуть-чуть и сумею возненавидеть его по-настоящему. Эмоции бурлили во мне зажигательной смесью, которой не суждено было взорваться. Причина проста: у меня не было сил даже на них, поэтому я только метался, не в силах принять решение, как быть дальше. Время тянулось, но одновременно и бежало. Я не мог понять. Не мог подсчитать. В конец жар меня сморил, и я уснул. По крайней мере, мне так казалось. Снова до чертиков реалистичные кошмары. Викинг, мама, отец, в них был даже Стефан, однако ни намека на Клауса. Я думал, что после последних событий появление Эйзенманна во снах неизбежно, но ошибся. Мне не снился он, как и тот повторяющийся из ночи в ночь кошмар с Клаусом и пистолетом. Лишь другие люди, которые мучали меня своим уходом. Не знаю, как у других, но большинство моих снов не плод надломленного разума. Мои сны отличались реалистичностью, ведь зачастую поднимали воспоминания из глубин разума. О том, как я обидел Стефана, и он подослал ко мне своих парней. О Викинге и том, как он пытался спасти меня от Деница. О маме, которая раз за разом умирала, когда я был заперт в соседней комнате. В каждом сне неизменно я страдал. Меня били, калечили, насиловали, на теле оставляли увечья. Самым ярким из вереницы снов был про Деница. Он же стал последним, который я видел перед тем, как очнуться. — Тише. Ш-ш, все хорошо, — шептал знакомый голос в кромешной тьме. — Тебе никто не причинит вред. Больше нет. Ты в безопасности. Он все шептал и шептал успокаивающие слова, а я пытался отдышаться, прийти в себя после ужасного кошмара, где Дениц исполнил все свои обещания в том мрачном лесу. Сердце колотило, как бешенное. — Мой маленький крольчонок, это просто сон. Спи дальше. Я был ведом этим тихим голосом. Пытался уснуть, но ничего не получалось. Было слишком жарко, душно, в груди тянуло, а боль волнами накатывала в конечностях. — У тебя высокая температура. Я дал жаропонижающее. Я потянулся пальцами к губам. Они были мокрыми, как и воротник рубашки. Клаус набрал в рот воды и поцеловал меня, заставив проглотить таблетку. Я этого не помнил, но касание губ до сих пор ощущались на мне. Я бы не смог проглотить сам, поэтому мужчина нарушил обещание, чтобы облегчить мое состояние. — Мне б-больно… Т-так больно… Клаус… — Знаю, малыш, но нужно перетерпеть. Я рядом. Ты не будешь переживать это в одиночестве. Больше нет. — М-мне страшно… Он поцеловал меня в макушку, и я только сейчас понял, что лежу в его объятьях, на его, к удивлению, мягкой, широкой груди. Он перебирает мои волосы, касается моих рук, ног, тела, всего меня, пытаясь отвлечь от боли. И у него получается. Его касания такие же отрезвляющие, как и его присутствие. Непривычно успокаивающие. — Я ведь рядом. Не веришь, что я защищу тебя? — тихо хмыкнул тот и его рука убрала прилипшие к моему лбу пряди. — Расскажи мне, что тебя напугало? Что такое ужасное приснилось моему пугливому крольчонку? Я судорожно выдохнул и несознательно ухватился за первое, что было рядом, пытаясь преодолеть тянущуюся боль. Это была его предплечье, обхватившее меня за талию, прижимая ближе. — Я был в л-лесу… Он с-сделал это, Клаус… Я не успел в-выхватить нож… Он… Начал ли я плакать от боли или воспоминаний, не уверен. Было так страшно. Так чертовски больно. Все чувства смешались, а рядом был лишь он, Клаус Эйзенманн. И мне правда было плевать на все. В полной темноте я не видел его выражения, да и не смог бы, ведь он не позволял мне развернуться. Клаус держал меня так, чтобы я не смотрел на него, но ощущал его присутствие, привыкал к нему, его голосу и нахождению рядом. Постепенно приручал, когда я был слаб и такой податлив. Мужчина молчал, но даже так я ощущал его опаляющее мою горячую кожу дыхание. — Ты о Денице, — констатировал он после небольшой заминки. — Тот ублюдок, которого ты убил… Ты так и не рассказал почему. Скажи мне, почему? Малыш, что он сделал в том лесу? Я сглотнул. Клаус знал, он уже давно догадался, что именно было в том лесу, но жаждал подтверждения. Хотел услышать все лично, тем самым помогая мне выплеснуть застоявшиеся эмоции — ту самую боль, обиду, стыд, отчаяние и ярость. — Однажды Викинг его уже п-прервал… Дениц хотел з-закончить начатое… Если бы я не… н-не… — Дыши, Отто, все хорошо. Ты помнишь? Я рядом. Деница больше нет, поэтому будь хорошим мальчиком и расскажи мне. Это он завез тебя в лес, да? Зачем? Я прикусил губу и ощутил металлический привкус. Прокусил до крови, чтобы приглушить иную боль. Не ту, что выворачивала мое тело. Ту, что выворачивала душу. Я не мог дать ей выхода все это время. Я так и не сумел принять тот момент, поглощенный круговоротом иных событий. Но Клаус… Клаус дал мне эту возможность. И я не был в силах отказать. — Ему н-нравилось мое б-бессилие… Мой с-страх… Мое… Мое тело… Переведя дыхания, я прикрыл глаза, окунаясь в воспоминания о той ночи. — Он заставил м-меня бежать. С-сказал, что это игра… Я бежал… б-бежал… а потом он п-поймал меня. Я… Я… Я вздрогнул когда ощутил пальцы Клауса на руке. Он переплел наши пальцы, пока второй рукой продолжал давить на талию, подсовывая ближе, не позволяя уйти. Больше нет. — У него б-был нож. Он н-начал вырезать свое имя на м-мне, а после… Клаус, о-он отвлекся, а я выхватил н-нож и… Сколько к-крови… Я п-пытался оттереть ее… Я п-писал тебе сообщение… Т-телефон весь в крови… Сбежать… Я б-больше так не мог… Я так с-себя ненавижу. Так в-виноват… М-мне нужно все закончить… Дай мне их… Клаус, умоляю, д-дай… Он прижал наши переплетенные пальцы к моей груди — к месту, где до сих пор заживал шрам в виде буквы «Д» — и положил подбородок на мое плечо. Его губы поцеловали меня в шею, оставляя влажный след. — Этот ублюдок… — прорычал Клаус мне на ухо. Я не видел его, но ощущал его злость по резко сократившимся мышцам рук и торса. Он сильнее прижал меня к себе. Казалось бы куда уже ближе? Поднял наши руки и поцеловал меня в кисть, до сих пор перебинтованную. Его кофта задралась, оголяя татуировку цепей. Я хотел их увидеть. Нет, мне нужно было их увидеть. Я пожалел, что свет был погашен. — Ты ведь знаешь, что я не он? Я никогда не сделаю то, что сделал он, — прошептал он тихо, но в его голосе не было покоя. Лишь тихая злость. — Что мне сделать, чтобы ты поверил мне, м-м? Поклясться именем матери? Подписать договор? Что, Отто? — Дай мне… — слетел с моих губ то, что я жаждал сейчас больше всего. То что требовало все мое зависимое естество. Хотя бы одну чертову таблетку. Рука Клауса переместилась с моей талии на подбородок. Он задрал его кверху. Наши губы встретились. Нежно, медленно он ласкал меня ими, а я… Я поддался. Было слишком страшно отстраниться в этой тьме и вновь остаться одному. Мне нужен хоть кто-то. Хоть что-то, дабы заглушить жажду гребаного вещества. «Ты лжешь самому себе, Отто», — прошептал голос на задворках разума. — «Ты хочешь этого также, как хочет он.» Нет, я не лгу. Одиночество и боль делают ломку невыносимой. А Клауса можно использовать, как… «Глупец. Посмотри, кто тянется за поцелуем. Это ведь явно не Клаус. Это ты.» Это мои губы находили губы Клауса. Это мое тело превозмогло боль и развернулось к нему лицом. Это мои руки крепко оплели его шею. Это я забрался на мужчину, вцепившись в него намертво. Это был я. — Нет, это н-неправильно… Я попытался отстраниться, но пятерня Клауса, зарывшаяся в мои волосы не позволила. Он прижал меня обратно к себе, пока лицо не встретилось с его плечом. Он сделал первый шаг, а я пошел навстречу — осознание этого хотелось стереть из разума, однако Клаус не позволил. Он ухватился за этот момент. — Здесь нет ничего неправильного, — заявил мужчина, пока его вторая рука рисовала круги по моей спине под рубашкой. Я даже не заметил, как она проникла под одежду. — Ты боишься близости. Дениц заставил тебя бояться. Черт возьми, да даже из-за босса!.. Я не такой, Отто. Я готов ждать столько, сколько нужно. Думал, что не смогу сдержаться рядом с тобой, но к черту мои желания. Ты должен чувствовать себя комфортно. Здесь. Рядом со мной. В моем доме и в моей гребаной одежде. Мужчина погладил меня по щеке. Я более не пытался отстраниться, замер, постепенно осознавая, какое магнетическое влияние он имеет надо мной. — Почему ты отказываешься от нас? — спросил тот, проводя пальцем по дорожкам слез, не успевших высохнуть. «Нас». Он говорил так, словно «мы» могли существовать. Но это ложь. Есть он, я и стена между нами. Стена не идеальная, с пулевыми отверстиями, благодаря которым мы вот таки иногда непозволительно близко сталкивались. Стена имя которой «Алекс Келер». Если будет нужно, я буду бороться с самим собой, но не позволю ей разрушиться. Она — мой последний рубеж, преодолев который я не смогу отказать от того, чтобы поддаться этим чувствам. До тех пор я еще не проиграл. До тех пор я еще не в полной власти Клауса Эйзенманна. — Ты ведь хочешь поддаться. Голова мужчины склонилась ко мне. Горячее дыхание опаляло щеки, заставляя слезы испаряться. Заставляя сердце биться чаще. Его слова были подобны подначиванию демона на пути продажи души. И все же я слушал их, не в силах оторвать взгляда от того места, где должно быть его лицо. Даже кромешная тьма не могла помешать разуму нарисовать лицо Клауса в воображении. Его ухмылку. Его пухлые губы, немного покрасневшие от поцелуя. Его чертов шрам. Этот его невероятно привлекательный шрам… — Я нравлюсь тебе, можешь не отрицать. Ты знаешь, что я забочусь о тебе, заботился уже довольно давно и буду готов делать это и дальше. Мне нравишься ты, каждый изъян и недостаток, шрамы и эта гребаная улыбка, сводящая меня с ума. Эти твои ямочки, когда ты улыбаешься. Этот твой смех… — Клаус шумно выдохнул, а я понял, что не дышу. Совершенно не могу вдохнуть под властью момента. — Я готов помочь тебе со всем. Уже сейчас помогаю с этой чертовой ломкой. Так почему, Отто? Ты ведь сам понимаешь: для тебя все станет намного проще, если ты согласишься. Да, да и еще раз да! Клаус был прав в каждом своем слове!.. Но он не понимал. Не мог понять. И, наверное, никогда не поймет, почему я выставил между нами стену. — У тебя были д-друзья? — тихо спросил я, опустив взгляд. — Нет, даже не т-так… Люди, которые безвозмездно отдавали в-всего себя тебе, а ты их п-подвел?.. Пауза. Шумный выдох. — Господи, только снова не о Викинге! Даже не видя, я знал: Клаус закатил глаза. Каждый раз, стоило упомянуть его жертву, как он взрывался. Теперь я задаюсь вопросом: может, это ревность? Но ведь что Клаус, что я знаем: Викинг бы никогда не посмотрел на меня, и на то есть причины. Он не был геем. Анке Бернтольд была его единственной настоящей любовью. Однако кому, как не мне, знать что за едкое чувство ревности? Оно разъедает изнутри, прорастает небольшим зародышем, превращая тебя в другого человека. Так и Клаус: взорвался прямо на месте. — Блядь! — выругался он. Его ладони сжали мои плечи. Сильно. Очень сильно. — Мне что воскресить его и твою мать, чтобы ты лично у них спросил?! А может, это не было ревностью. Может, я просто надумал себе что-то. Может, Клаус так взбесился, ведь знал, что-то еще. Нет, я был уверен, что ему известно что-то еще. Последние слова Алекса Келера перед смертью. Шестое чувство подсказывало, что дело в них. Викинг что-то сказал. Клаусу это не давало покоя, поэтому при каждом упоминании о бывшем товарище, он вспоминал их. Что хуже всего: слова Викинга заставляли Клауса волноваться. Что может заставить такого, как он, нервничать? Уж лучше бы я ошибся. Я слез с Клауса и оперся на стену. Мужчина тоже не задержался. Он резко встал и, как я думал, уйдет, но он остановился, не сделав и пары шагов к выходу. — Нет, знаешь что? — в который раз психанул тот. Я увидел, как в его руке вспыхнул телефон, подсвечивая его силуэт. — Тебе сложно мне довериться. Викинг был для тебя, как отец. Я убил его, а теперь прошу от тебя чувств? Прекрасно! Хорошо! На этом можно было бы закончить, но ты мне, черт возьми, нужен. Поэтому я буду терпелив. Да, я буду терпелив, — произнес он, словно убеждал в этом себя, а не меня. — Тебе будет проще поверить другому человеку, чем мне? — Наверное… — ответил я, немного замявшись. — Хорошо. Можно считать мне повезло, что я не убил того докторишку, хах! — Я услышал его крайне раздраженный смех. — Жди, я скоро вернусь. Тебя нужно покормить и дать время лекарству улечься. Сегодня мы поставим точку на теме с Викингом. Раз и навсегда. Клаус ушел, а перед тем включил освещение в моей темнице. Глаза прожгло от яркого света. Я моментально прикрыл их, но даже с закрытыми было слишком ярко. Прошло пару минут прежде, чем я смог привыкнуть. Клауса уже не было, но его часть матраса была еще теплой и пахла мятой. Его запахом.

***

Вскоре лекарство подействовало. Жар спал, и я наконец-то убедился, что произошедшее не сон. Он, державший меня в объятьях и успокаивающий после кошмара, и я, окончательно отвергший его. Разговор и поцелуй. От воспоминаний о последнем губы покалывало. Я пытался смыть под струями воды это чувство, но оно не исчезало, как и мои мысли о мужчине. Удивительно, с Каттерфельдом такого никогда не было. Он не занимал мою голову настолько, что я забывал о течении времени и прочих проблемах. Каттерфельд всегда был реальным, тогда как Эйзенманн… он словно вымысел моей фантазии. Тот самый принц, о котором я всегда мечтал. Запоздалый принц, поклявшийся, что избавит мою жизнь от всяких тягот, стоит лишь мне перешагнуть через себя. Слишком нереально. Слишком сказочно… Слишком… «Мне нравишься ты, каждый изъян и недостаток, шрамы и эта гребаная улыбка, сводящая меня с ума.» Я прикрыл глаза, позволяя воде ласково прикоснуться к лицу, как делал Эйзенманн ранее. Шум вокруг медленно стихал, пока не превратился в какофонию из фоновых звуков. «Эти твои ямочки, когда ты улыбаешься.» Я склонил голову набок. Ладони прошлись по шеи, пока не оказались у щек. Я улыбнулся и прикоснулся к себе. Совершенно незаметные ямочки. Никогда не замечал. Но он их заметил. «Этот твой смех…» Я улыбнулся шире, попытался выдавить из себя смех. Что в нем такого? Что во мне такого?.. Я вздрогнул всем телом, когда услышал стук в дверь. Клаус сообщил, что еда готова и он скоро вернется с ужином, но не вошел. Решил не смущаться меня куда еще больше. Внезапно все звуки вокруг вернулись. Время побежало быстрее. Сердце забилось, как ненормальное. Слава Богу, он не вошел и не уличил меня в… в том, что я проворачиваю его слова в голове. Что эти слова волнуют меня больше, чем что-либо за последнее время. Что эти слова… Опустив взгляд вниз, я залился краской. Повернул кран в сторону холодной воды и начал смываться еще один грех с души. Клаусу не стоит об этом знать. Ему не стоит знать, какое воздействие он производит, когда я в здравом уме и мое притяжение нельзя списать на жар. — Сумасшествие, — прошептал я, опираясь на кафельную стену. — Ты животное, Отто Керн. Мерзкое, отвратительное животное. Куда делся страх перед похотью Клауса? Я ведь прекрасно помню, я ощутил его, настоящий животных страх, который невозможно спутать с чем-то другим. Так в какой момент я перестал бояться его? В какой момент его прикосновения перестали быть отвратительными? В какой момент я сам начал тянуться за поцелуем? В какой момент я возжелал его в ответ? В какой момент?.. Прошел ведь день с поцелуя! Всего чертов день по моим подсчетам, а из страха все вылилось… вылилось в… Я вновь посмотрел вниз, окончательно приняв тот факт, что совершенно потерялся в желаниях собственного тела. Как оно может одновременно бояться повторения произошедшего в лесу, но жаждать прикосновений? Как оно, черт возьми, хочет Клауса Эйзенманна?! Было бы проще, если бы я любил его! Но ведь нет, он нравится мне! Это симпатия, даже не влюбленность!.. «Лгунишка, посмотри на себя», — шептал голосок изнутри. — «Твоя воля сломилась, когда он рассказал о Викинге. Все внутри тебя хочет доверять ему, хочет поддаться, хочет принять, поэтому ты сомневаешься. Поэтому ты хочешь его, несмотря на произошедшее с Викингом.» — Нет, — замотал я головой и выкрутил кран на ледяную воду. «Ты боишься, но не Клауса. Ты боишься правды, Отто. Боишься, что когда Клаус даст тебе неоспоримые доказательства, твоя вера в Викинга сломается. Боишься, что твоя память о нем омрачится.» Я замотал головой. Даже ледяная стужа не помогала остудить мысли. Тело горело, однако не из-за повышенной температуры. «Мы оба знаем правду: когда ты выйдешь из этой комнаты, все изменится. Так выйди, трус, и столкнись с правдой.» Зубы дребезжали от холода и страха. Да, нужно признаться, я боялся не того, что могут сулить отношения с Клаусом Эйзенманном, а того, что он знает. Проблема в том, что он знал Викинга задолго до меня. Сначала, как человека Кернов, далее, как шпиона от Каттерфельда, а после — как предателя. За эти годы он мог нарыть что-угодно о том, что я даже не представлял. Логично предположить, что сейчас он знает его лучше, чем я, погруженный в тайны и недосказанности. И я правда очень-очень боялся узнать о Викинге то, что не хочу. То, что связано с моей матерью. То, что он сказал перед смертью. Ведь тогда причин отказываться от искушения не останется. Вытершись насухо, я оделся и вернулся на матрас. Сел и стал пялиться в двери, нервно ожидая, когда Клаус вернется с едой, дозой таблеток и правдой. Его долго не было, и я начал нервничать. Я вздрогнул всем телом, когда услышал тихий скрежет под дверью. Я позвал Лили, и та жалобно заскулила в ответ. Хотела войти, бедняжка. Я поднялся на все еще немного слабых ногах и подошел к двери. Прислонился к ней, металлической, словно в каком-то бункере. Лили заливисто проскулила, и я улыбнулся. — Прости, милая, видишь? Твой хозяин закрыл меня. Я невесело рассмеялся и положил руки на ручку, желая показать животному, что не вру. Вот только дверь поддалась. — Что за?.. — прошептал я и потянул на себя. Дверь открылась. Клаус не запирал ее, как и не замыкал замок, когда я был рядом. Пролетела шальная мысль: а что, если он никогда ее не запирал? Что, если дверь все время была открытой, а я был настолько раздавлен, что никогда не проверял? Что, если только я воспринимал заключение, как наказание, а для Клауса это был лишь способ оказаться рядом со мной? Спрятать меня от отца. Защитить меня. Лили вбежала в комнату и прошмыгнула в сан-узел, проводя проверку, ничего ли не изменилось за время ее отсутствия. Я выглянул наружу. Напротив бойлерной не было никаких дверей, но по правую сторону от меня находилась еще одна. Я ошибся, посчитав, что в подвале его дома лишь одно помещение. Слева, как я и представлял были ступеньки, которые вели наверх — внутрь дома за деревянными дверьми без замка. Их Клаус и открыл, встретившись со мной взглядами. На его лице прочиталось удивление, а вскоре легкая улыбка. Я был прав: это не было заключение. Клаус никогда не собирался меня ни наказывать, ни причинять боль. Я быстро прошмыгнул назад в комнату и сел на матрас, будто ничего не произошло. Мужчина спустился и вошел вместе с Асмодеем. В его руках поднос, на котором стоял огромный пакет с неизвестной мне эмблемой. Поставив его напротив моего ложа, Клаус упал на пол и начал вытягивать коробку за коробкой. — Нашлась работенка, так что я заказал еду. Надеюсь, ты не слишком привык к моей стряпне и не будешь плеваться. Он продолжил раскладывать коробочки. Одну поставил возле меня, одну себе и еще две между нами. Пускай они были закрыты, по запаху я мгновенно определил, что внутри суши. Они стояли между нами, тогда как в больших коробочках находился суп с лапшой удон. — Острый, как ты любишь, — добавил Клаус и протянул мне палочки. — Если не умеешь, сгоняю на кухню за вилкой. — Умею, — мотнул я головой и вдохнул свежий запах только приготовленной и еще не успевшей остыть еды. — Спасибо. — Мне нравится твоя реакция, крольчонок. Только не говори доктору, что мы нарушили твою диету. Один раз вкуснятины не помешает. Я потянулся к палочкам и поставил еще горячую тарелку на колено. Намотал лапшу и попробовал. Ничего вкуснее еще ел! — Доктору? — переспросил я, пытаясь разжевывать, а не глотать. Клаус открыл коробку с суши и кивнул на них. Я мокнул ролл в соевый соус и закинул в рот, пытаясь вспомнить, когда последний раз их ел. Точно, с Сабиной в офисе, а до этого — хороший вопрос. — Тот, кто тебя лечил, — объяснил Клаус и прожевав, добавил: — Юрген Зальцман. Ты его знаешь. Он вызвался лечить тебя, а я доверяю ему больше, чем кому-либо из Вагнеров. Я уставился на Клауса, опустив палочки. Доктор Зальцман?.. Ох, я хорошо его знал, пускай и не видел уже сколько? Шесть лет? Летом будет семь, ведь не за горами годовщина смерти мамы. Юрген Зальцман — семейный доктор семьи Керн. Старый мужчина, который лечил еще Бена Керна, когда тот был юным наследником семьи. В детстве мама часто водила меня на встречи с ним в больницу, я хорошо запомнил уже тогда немолодого мужчину, который всегда давал мне конфеты у себя в кабинете. Доктор Зальцман был тем, кто лечил маму. Последний раз я видел его на ее похоронах, а после… Я уважал доктора Зальцмана. От мысли, что именно ему Клаус доверил мое лечение, я испытывал весьма двоякие ощущение. С одной стороны я был удивлен, что эти двое знают друг друга, ведь поддерживают верность двум разным семьям и сторонам в войне Каттерфельдов, а с другой — я был крайне пристыжен. Можно сосчитать на пальцах, сколько людей знают о моей зависимости. Доктор не знал, но теперь… Как же мне стыдно перед ним, что я опустился так низко. — Когда ты говорил, что тебе повезло, что ты не убил докторишку, ты имел в виду его?.. — догадался я, продолжив есть дальше. — Как вы познакомились? Пока я находился в раздумьях, Клаус успел съесть свой суп и теперь добрался до роллов. — Я давно рыл что-то на Керна. Его слабостью была Анке Бернтольд и я хотел узнать о ней больше. О ее побегах я знал от Викинга, но не в деталях. До того, как Тобиас захватил власть, мне не удалось узнать ровным счетом ничего. Твой ублюдочный папаша уж слишком хорошо умеет прятать скелеты в своем шкафу, — Клаус закатил глаза и фыркнул. — После собрания акционеров я начал рыть усерднее. Так и вышел на Зальцмана. Мы с ним немножко поговорили… Клаус усмехнулся, и я понял, что разговор включал хорошую долю запугивания. — Так я и узнал, от чего умерла Анке на самом деле. Зальцман искренне сочувствовал ситуации твоей матери, поэтому он согласился скрыть ее тайну. Он вел двойные записи: настоящую историю болезни и ту, что попала на руки твоему отцу. Зальцман и Викинг скрывали правду ото всех, Отто. Я наелся, а может больше и кусок в горло не лез после упоминания о докторе — не уверен. Я отложил палочки, выпил все принесенные Клаусом лекарства и принялся слушать. Мужчине явно было что еще сказать, а я знал: если Клаус не выскажется в этот раз, он будет упоминать об этом при каждой встрече, заставляя меня слушать. — Когда босс отдал тебя мне, я принес тебя сюда. Ты был в бреду. Просыпался, засыпал, постоянно кричал от боли и кошмаров. Я думал, что справлюсь сам с армейской медподготовкой, но ошибся. Тогда я и напомнил Зальцману о должке за то, что сохранил ему жизнь. Я привез тебя к нему больницу. Он провел обследование. Назначил лечение. Ты наверное не помнишь, но я остался там с тобой на ночь, пока ты лежал под капельницей. А сердце… Клаус закинул в себя еще один ролл и бросил палочки на поднос. — Ты знал, что у Анке тоже были проблемы с сердцем? Я нервно сглотнул и мотнул головой. — То есть… это у меня врожденное? — я невольно прижал руку к груди. — Правильнее — наследственное. Пока Анке была жива, Зальцман наблюдал за твоим сердцем, боясь, что ее болезнь может проявиться, но у тебя все было хорошо. После ты подсел на фен, сам знаешь, как он влияет на сердце… — Клаус на мгновение отвлекся на Асмодея, который широко зевнул и улегся возле него, и продолжил: — В общем, Зальцман сказал, что не все так критически. Конечно, тебе придется пропить курс таблеток, а также постоянно наблюдаться, но ты не умрешь от этого. Уж я-то позабочусь об этом. Клаус тихо хмыкнул и отставил руки назад, оперся на них и еще шире усмехнулся. — Ты можешь жить полной жизнью, крольчонок. Тебе повезло, что наркотики повлияли лишь на сердце, в остальном — ты почти что здоров. Конечно, у тебя немного села печень, но Зальцман заверил, что диетой и лекарствам все можно вылечить… Так что, Отто, тебе нужно лишь найти в себе силы и слезть с иглы. Я помогу. Повторюсь: я помогу тебе во всем, о чем ты только попросишь. Я судорожно вдохнул и быстро выдохнул. Никак не мог привести мысли в порядок. У мамы были проблемы с сердцем, о которых я не знал? А Викинг знал? Почему мне никто ни о чем не говорил? Если об этом Клаус узнал от доктора Зальцмана, то я стремлюсь верить его словам. Как я уже сказал, я уважаю старого доктора. Он был с мамой на протяжении ее самых тяжелых лет, а вместе с тем постоянно поддерживал меня. Но ведь дело не в том, чтобы поверить в болезненном сердце матери. Дело в наркотиках, которые со слов Клауса стали главной причиной ее смерти. И я понимал, к чему клонил Эйзенманн, заведя разговор о докторе. «Тебе будет проще поверить другому человеку, чем мне?» И у Клауса был этот человек. Доктор Юрген Зальцман. — Ты дашь мне поговорить с ним? — задал я вопрос, теребя пальцы между ногами. Лили, почувствовав мое волнения, прибежала из душевой и залезла между моими скрещенными ногами. Ее любимое местечко. Я улыбнулся ей и почесал за ушком. Клаус склонил голову на бок и ухмыльнулся. — Как только ты почувствуешь, что готов к этому разговору. Можем позвонить завтра, а может — хоть сейчас. — Разве не слишком поздно? — спросил я, не уверен вечер сейчас или уже глубокая ночь. — Поверь, если он увидит мой номер, не посмеет не ответить. Тем более, он будет рад пообщаться с тобой. Ты бы видел, как этот докторишка кричал, что тебя довели до такого состояния! Хах, словно я был причиной этому! Нет, причин было много, но точно не Клаус. Если бы не он, я бы вряд ли выдержал те полтора месяца с Рейнхольдом Каттерфельдом. Он спас меня своим общением, спас уроками езды, спас постоянными шутками и этой чертовски привлекательной улыбкой. Спас, когда мое сердце остановилось. Спасает и сейчас. «А ты, идиот, сомневаешься в нем? У него терпение от Бога, раз до сих пор остается с таким, как ты», — шептал голос разума, и я не мог возразить ему. Пришло время дать шанс Клаусу. Если он сказал правду о Викинге и маме, больше не останется причин отказываться от его внимания. Если все правда, он поддержит меня, успокоит и утешит. Он не даст этой правде меня уничтожить. — Давай завтра, я не очень хорошо себя чувствую. Клаус встал на колени и нагнулся над подносом ко мне. Прикоснулся тыльной стороной ладони к моему лбу, а после к щекам. Осторожно убрал ту чертову прядь, что постоянно лезет мне в глаза и завел ее за ухо, будто случайно коснувшись чувствительной мочки. — Как скажешь, крольчонок. Я молился, чтобы мое лицо было красным от жара, и мужчина не заметил багрянец. Лишь бы не заметил… Он убрал руку, а мое тело, этот порочный предатель, потянулось за ним. Я припечатал себя к стене, чуть не развернув коробочку с супом на дне, который забыл отставить. Подозвав собак, мужчина подобрал поднос и хотел уйти. Вот только все во мне вопило остановить его. Все во мне кричало посидеть так немного подольше за вкусным ужином и разговорами. Я хотел, чтобы он остался. Плевать на правду о Викинге и маме. Плевать, что Клаус застрелил его. Викинг что-то скрывал, не самую приятную для меня правду, что я уже не мог отрицать. Завтра я узнаю все от нейтрального человека во всей этой заварушке, однако все это будет завтра, а сегодня… — Клаус. Стена между нами не идеальная, с пулевыми отверстиями. Я думал, что буду держать за ней, не дав ей пойти трещинами и рухнуть, но в итоге сам возжелал ее уничтожить. Хотя бы на одну ночь. Хотя бы еще на несколько часов. Мне так нужен человек на моей стороне. Человек, который ничего не скрывал от меня и не врал. Я просто… — Да, малыш? — Можешь остаться со мной? Стена рухнула. Пыль от нее витала между нами, преграждая обоим шанс понять, что произошло. Шанс понять, что я сделал ответный шаг. — Боишься темноты? — довольно оскалился мужчина и сделал невольный шаг на встречу. Зря. Зря я вообще попросил. Зря я… — Нет, зачем я вообще… — Я останусь, — быстро заткнул меня Клаус, когда понял, что шутки в этот раз не уместны. — Конечно, черт возьми, останусь! Клаус присел, чтобы поставить поднос, а затем обратно поднялся, пытаясь быстро сообразить не передумаю ли я, когда он все занесет. — Я быстро, слышишь? Одной ногой туда, второй обратно. Не засыпай. Не смей без меня, — скомандовал Клаус и, клянусь, впервые увидел, как он второпях побежал. Даже собаки едва поспевали за ним. Я подбил подушку и замотался в плед. Сердце не прекращало биться, как умалишенное. Уши горели, шея тоже, а щеки стали горячее накаленного металла. Сумасшествие. Полное и необратимое. В этот раз Клаус не дал мне пойти на попятную, да я не так уж и хотел. Мужчина вернулся быстро. Вместе с подушкой, еще одним пледом и псами. Постелил себе на полу возле моего матраса. На его лице пролетела шальная улыбка, когда я посмотрел на наше ложе. — Ты надел футболку навыворот, — кивнул я, заставляя себя не смеяться. Бирка висела прямо над его подбородком вместе с цепочкой. — Черт! — взмолился тот и потянул за нижний край футболки. Свет все еще был включен, а Клаус действовал так быстро, что я не успел осознать, как он уже стоял в одних спальных штанах передо мной. В этот раз я смог рассмотреть те татуировки цепей. Они не заканчивались на руках. Опоясывая предплечья, они постепенно тянулись к плечам, а после и ключицам, замыкаясь в яремной ямке. Цепи не были единственной татуировкой. Еще одна была на спине. Длинный клинок вдоль позвоночника, который суживался и заканчивался ближе к копчику. Из его рукоятки словно высвобождались два небольших ангельских крыла, заканчивающихся, не доходя до плеч. Его приспущенные вниз штаны на не туго завязанном шнурке позволяли рассмотреть непозволительно много. Мужчина вывернул темно-серую футболку и начал натягивать ее на себя, вновь развернувшись ко мне лицом. Прежде, чем край футболки скрыл все самые интересные части я успел заметить еще что-то. Там, где на тазовых косточках держались штаны, набита еще одна длинная татуировка с двух сторон. Словно длинная лента, что соединялась ниже пупка — там, где виднелось начало ведьминой дорожки. Я сглотнул раз, а после еще один, пытаясь заставить себя закрыть глаза и так очевидно не пялиться, но ничего не получалось. У Клауса было идеальное мужское тело. Казалось, даже накаченный Викинг был не настолько идеалом, как мужчина передо мной. — Понравились тату? — Ты специально так крутился передо мной, чтобы я рассмотрел?! — догадался я и округлил глаза. Схватил его подушку и бросил прямо в него. Клаус ловко поймал ее и кинул на прежнее место. — Думаешь, я не заметил, как ты пялился на них раньше? До всего этого? Черт, а я ведь действительно бессовестно пялился! А он и позволял, ведь ему нравилось внимание, а мое внимание — подавно. — Может, я просто хотел набить себе одну, вот и смотрел! — Да неужели? Ухмылка на лице Клауса была показательной: он ни на йоту не поверил мне. Сделал несколько медленных шагов ко мне и резко присел на свой плед. Я подсунул к себе колени и обнял их, принимая защитную позицию. — Когда ты набил первую? — пролепетал я первое, что пришло на ум, пытаясь соскочить с очень неловкой темы. Мужчина призадумался, отведя взгляд в потолок. — Мне было четырнадцать, — неуверенно протянул Клаус и опустил на меня взгляд. — Да, точно, четырнадцать. Клаусу было четырнадцать сколько лет назад? При нашей первой встрече он заявил, что ему тридцать шесть. Получается… — То есть… твое первое тату старше меня? — Вижу, у тебя все хорошо с математикой. До этого момента я никогда не задумывался о нашей разнице в возрасте. Целых пятнадцать лет! — Тебя волнует, что я старше? Знаешь, я как-то и не задумывался спросить, какой твой тип. Я попытался отвести взгляд, но не получалось. Да и как могло получится, если передо мной сидел этот самый тип? И дело ведь не во внешности, как таковая, она меня никогда не интересовала. Сколько себя помню, меня тянуло на старших мужчин. От них веяло уверенностью и стабильностью, которой мне так не хватало в жизни. Не знаю, что там насчет стабильности у Клауса, но с уверенностью все в порядке. А еще мне нравится наша разница в телосложениях. Нравится даже то, что иногда он ведет себя, как мудак, но может вовремя остановиться, не переступая черту. Господи, эта его самоуверенность, рискованность и свободолюбие покоряют меня раз за разом! Какой мой тип? В жизни бы не признался, что он идеально под него подходит. — Мне нравятся парни постарше, — решил сказать я и на этом закрыть очередную слишком неловкую тему. — То есть я вполне в твоем вкусе? Или уже перебор? — Честно, Клаус… иногда твои вопросы ставят меня в тупик. Я даже не знаю, что сказать. — Значит, не перебор. Это хорошо, а то ты уже заставил меня волноваться. Тихо рассмеявшись, Клаус поднялся, чтобы потушить свет, но быстро вернулся. Я успел заметить, что собаки уже легли спать. Лили в моих ногах на матрасе, а Асмодей возле своего хозяина. — Я не брал еще один плед, чтобы укрыться, так что давай, крольчонок, делись. Хах, еще чего! — Наглость — твое второе я? — Но тебе нравится, что я такой, да? Поэтому ты любезно поделишься со мной одеялом. Или ты хочешь, чтобы я замерз? Мне кажется, что чем дольше мы проводим время вместе, тем больше у Клауса развязывается язык. Честно, слишком много ненужных слов, фраз и пояснений, которые меня бесят… ну и немножечко успокаивают. Под его непрекращающимся трепом все гнусные мысли заглушаются. Я тяжело вздохнул и вытянул из-под себя один край одеяла. Он ловко пролез под него, и я ощутил, как немножко прогнулся матрас с его стороны. Плед предназначался для одного человека и такой громила, как Клаус, точно не сможет лечь под него полностью вместе со мной, только если не придвинется вплотную. Однако он не двигался. Не пересекал условную черту. — Пистолет я убрал, как ты и просил. — Мне похвалить тебя? — спросил я и отвернулся к стене. — Нормальные люди не спят с оружием. Клаус в который раз за вечер рассмеялся и притих. Я пожелал ему спокойной ночи. Ужасно хотелось спать. Это не отговорка: мне правда становилось хуже. Эффект лекарство проходил. Мне было спокойнее, если хоть кто-то будет рядом, когда станет слишком плохо. Я скрутился и обнял подушку, положив на нее голову. Боль тихо отдавала где-то далеко, но я привык не обращать на такое внимание. Я знаю, как ощущается настоящая боль, а эту можно было легко перетерпеть. В любом случае, терпеть — единственное, что мне остается. — Только не распускай руки, — попросил я, перед тем, как уснуть. — Пока ты не спишь. В остальное время ничего не обещаю. Его шепот поцеловал мое ухо, и я утонул в забвении, совершенно позабыв о том, что Клаус не закрыл дверь наружу. Снова.