Аддиктивный синдром

Аптечка — единственное, что разделяло нас с Клаусом. Он усадил меня на матрас, как капризного ребенка, а сам занял место на полу, как только вернулся в подвал с новоприобретением и псами, бегающими за хозяином хвостиком. Несмотря на то, что коробочка была относительно небольшого размера, в ней умещались всевозможные лекарства, а я знал многие благодаря болезни матери и собственным неудачным попыткам заменить труднодоступные наркотики сильными веществами. С тех, что я знал, там лежал морфин, фентанил и оксикодон. Вряд ли мужчина пичкал меня последним, так как окси вызывает зависимость так же хорошо, как и фен. Клаус точно пичкал меня чем-то другим. Чем-то, о чем я понятия не имею. Должно быть, годы службы военным подарили ему расширенную базу медицинских знаний, которую я и представить не мог. Клаус молча обрабатывал рану, впервые на моем веку витая в мыслях! Я не стал его тревожить, ведь и сам периодически окунался в них. Подумать только, насколько сильно можно было разбить руку об кафель. Совершенно бессознательно! Чудо, что ничего не сломал. Хотя странно, что боли нет… — Ауч! — вскрикнул я, стоило Клаусу пролить спирт прямо на содранные костяшки, а не на специальную палочку с ватой. Как же я ошибся в прошлом предположении! Разбить было почти безболезненно, а вот обрабатывать спиртом — чертовски ужасно, невыносимо больно! Эйзенманн, как и я, удивился случившемуся и спустился с небес на землю. Его темно-русые брови вскочили и он поднял взгляд на меня. — Не заметил. Прости, — пробубнил тот и невесело улыбнулся. Его что-то беспокоило, даже я это видел. Что-то связанное с работой, потому что я хорошо запомнил, каким раздраженным и взъерошенным он вернулся после рабочего звонка. Кажется, там снаружи что-то случилось, и Клаусу, как обычно, поручили со всем разобраться. — Что-то происходит снаружи? — сглотнул я, прежде чем задать долгожданный вопрос. — Дело в моем отце? Наверное, он… — Хочешь узнать ищет ли тебя Керн? — Нет! Я просто предположил. Клаус ухмыльнулся, словно его позабавила моя реакция, а после тяжело вздохнул. — Не дергайся, — приказал тот и продолжил обрабатывать ранки. — Ничего серьезного. Пока что. Мы так и не узнали, куда сбежал Эванс с ребенком. Мои ребята подтвердили твою информацию и оказалось, что их и правда нет в пределах страны, а нас водят за нос, пытаясь заставить убедить в обратном. В общем, мы начали масштабную поисковую операцию, вот только… Мужчина запнулся, будто отдал все внимание обработке моих разбитых костяшек, но я то знал: Клаус что-то недоговаривает. Или же просто считает, что мне эта информация ни к чему. Ведь кто я на самом деле? Пленник. Предатель, которого простят только в том случае, если он покорно раздвинет ножки. Враг, которого отпустят после наказания, но к которому приставят ежесекундное наблюдение. Пусть это правда, но Эйзенманн не учел одного: как он изучал меня все это время, так и я наблюдал за ним. Как оказалось, не достаточно пристально, раз не заметил его желаний… — Но ты думаешь, что знаешь место, где прячется Эванс? — спросил я, уверенный в том, что именно это — его корень терзаний. — Какой догадливый. Я смутился не так от его слов, как от осознания, что первая мысль, пришедшая в голову, оказалась верной. Словно я ни капли не уверен в возможностях Клауса Эйзенманна относительно убийства, пыток и нахождения людей — его прямой специализации широкого спектра. Словно я успел изучить его настолько хорошо!.. И Клаусу это льстило. Я видел по его ухмылке, в которой мгновенно расплылось его лицо, стоило спросить. Ему нравилось, что я интересуюсь им, пускай даже его работой, ведь заинтересованность — это шаг навстречу согласия. Согласия лечь с ним в постель. — Это весьма логичное предположение, — продолжил мужчина, отвлекая меня от не самых радужных мыслей. — Но если моя догадка подтвердится, боссу не понравится. — Почему? — Потому что из гребаной Испании достать кошака вряд ли удастся быстро и без потерь. Испания?.. Почему Эванс остановился так недалеко? Если и убегать, то точно из Европы, как планировал я в свое время. В прошлом Викинг провел целую лекцию относительно того, почему США — идеальная страна для того, чтобы скрыться. Или же можно было бы залечь на дно в отдаленном острове в Тихом океане, где Каттерфельд бы точно не достал… Испания, значит? Вряд ли шестое чувство обманывает Эйзенманна. Вот только, что именно Эванс там забыл — хороший вопрос. Клаус закончил со спиртом и вытянул из аптечки бинт. Время перевязки. Мой взгляд соскользнул вбок — туда, где на матрасе лежал нож. Мужчина молча вытянул его и положил недалеко от моего колена. Меня так и манил этот нож, однако, к удивлению, замысел Эйзенманна действовал: я ощущал себя намного спокойнее, когда оружие лежало рядом. Стоит лишь протянуть руку и я сумею защититься. — А если тебе так интересно насчет Керна, могу рассказать, — предложил мужчина, не переставая усмехаться. — Хочешь узнать, ищет ли он тебя или даже не рыпается за сыночком? Я нервно сглотнул. С одной стороны хотелось, а с другой… — Керн предложил обмен, — опередил мои мысли Клаус. — Деньги босса не интересуют, а остального Бен предложить не может, так как верен Тобиасу. Он отказался выдавать интересующую нас информацию и пока что не может предложить что-то ценное взамен. Информация, которая может интересовать Каттерфельда? Уверен, что дело в Джероме Эвансе и ребенке. Сомневаюсь, что Тобиас позволил узнать отцу о таких ценных деталях плана, но, уверен, Бен Керн точно бы смог обменять что-то интересное. Получается, отец отказался от меня, отдав предпочтение остаться верным Тобиасу. Что ж, я и не надеялся на обратное. Слишком давно потерял веру в отца. Да и… лучше уж сидеть в этом подвале вечность, чем возвратиться домой. Конечно, за условия, что со мной будет нож. — Значит, вы бы отдали меня, если бы отец предложил что-то стоящее?.. Эйзенманн туго забинтовывал мою кисть, да так профессионально, словно делал это не первый или второй раз. Его армейские навыки поражали. — Не ожидал от тебя, малыш, такого вопроса. Звучит так, будто ты не хочешь возвращаться домой. Понравилось мое гостеприимство? Разницы между жизнью в поместье Кернов и пребыванием в подвале Клауса практически нет. В отчем доме у меня есть всего одна комната, из которой я практически не вылезал — спальня. В бойлерной Эйзенманна есть все удобства, но тоже выйти мне не позволено. Дома мне едва ли перепадают остатки, Клаус же приносит свежую, горячую и вкусную еду. Там я постоянно сталкиваюсь с проблемами, отцом, нехваткой амфетамина и прочими неприятностями, а здесь ни о чем не нужно переживать. Тут нет отца, проблем и наркотиков. Есть только ломка и Клаус — все, что донимает меня большую часть времени. Сравнивая, я могу сделать вывод, что жизнь взаперти в подвале Клауса лучше, чем возвращение в отчий дом. Но Клаусу я ни за что не признаюсь, что хотел бы остаться здесь навечно. — Здесь… лучше, чем дома, — немного поразмышляв, уклончиво ответил я. Клаус улыбнулся так, что казалось улыбка разорвет его лицо. Слишком самодовольно. — Скоро я выпущу тебя отсюда и покажу дом. Ты будешь в восторге! Совсем скоро закончу ремонт в гараже и перевезу все свои малышки домой, ты… Погодите, он же не?.. — Клаус, я не собираюсь жить с тобой, — нервно усмехнулся я, перебив его. Откуда мысли, что я останусь, даже если он исполнит обещание отпустить?! — Я, может, разок и пересплю с тобой, чтобы ты отстал от меня, но жить с тобой — ну уж нет. На этот раз его улыбка дрогнула, а вскоре превратилась в оскал. Он завязал узелок на повязке и потянул мою руку на себя. — Думаешь, я утолюсь одним разом? Отто Керн, ты даже не догадываешься, кого поймал в свои сети. Как и обещал, он не поцеловал меня, но вместо этого покрывал мои разбитые костяшки невесомыми поцелуями. Его губы прошлись всего в нескольких миллиметрах от моей ладони, а после пальцев, чувствительной кожи на запястье. Из-за критически минимального расстояния я ощущал жар его губ, словно они действительно касались меня. Нежно, медленно, так чувственно… — Когда-нибудь мы вместе посмеемся над всем этим. Когда-нибудь ты назовешь себя глупым, что не поверил мне. Когда-то ты скажешь мне, что не представляешь жизни в другом месте, кроме этого дома, нашего дома. Когда-то ты признаешься, что не представляешь, что случилось бы, если бы я не появился в твоей жизни… Мужчина взял мою вторую руку и приподнял к себе. Забинтованную руку он аккуратно положил на свою правую щеку, а целую — на левую. К вечеру на лице мужчины начала пробиваться щетина. Я невольно провел пальцем, ведь у меня к двадцати одному году она так и не росла. Я очень редко брился, как и мой отец. Гены, черт их дери… А вот у Эйзенманна… Клаус… Он был образцом мужественности. У него были резкие черты лица, хорошо видимые скулы и пристальные глаза из-под широких бровей. Единственное, что выделялось — его губы. Губы, которые были мягче лепестков роз. Немного больше, чем у меня самого, чувственные, которые так и жаждали, чтобы их… Я резко выдернул руки из его хватки и прижал их к груди. Это его поведение, нежность и ласковость… Клаус Эйзенманн меня соблазняет! — Почему… — запнулся я, то ли от возмущения, то ли от смущения. — Почему ты так уверен, что я отвечу взаимностью? Клаус усмехнулся и осторожно опустил ладони на мои разведенные колени, наблюдая за моей реакцией. Играл со мной, ублюдок! — Еще недавно ты, мой крольчонок, вопил о том, что в жизни не поверишь в историю о Викинге и твоей маме, но сейчас ты сомневаешься, — произнес он, аккуратно нащупывая выпирающую на колени косточку сквозь плотные спортивки. — Однажды ты поверишь и в искренность моих чувств. Однажды ты влюбишься в меня. Знаешь почему? Потому что во всем мире я единственный человек, который может дать тебе все — преданность, защиту, заботу, всего себя и даже больше. Я скептически смотрел то на него, то на его руку, проделывающую непонятный обряд с моим коленом. Нож лежал рядом, но ситуация не настолько критическая, чтобы дойти до его применения. — Ты слишком самоуверен, — усмехнулся я, заостряя внимания на том, что подобному не суждено случиться. — А ты всегда тянешься к людям, которые проявляют к тебе минимальный интерес. Как к Викингу или боссу в свое время, — пожал тот плечами, не намереваясь убирать свои ручища от меня. — Я же дам тебе весь свой интерес, чтобы ты утолялся им столько, сколько тебе угодно. Я отдам всего себя тебе. Ты ведь этого хочешь? Хотя бы одного человека, который будет рядом с тобой всегда, несмотря на твою фамилию, недостатки и проблемы. Не так ли, мой милый, сладкий крольчонок?.. Его ладонь скользнул по колену к бедру, остановившись на приличном расстоянии от паха. Эйзенманн проверял границы позволенного, а я как дурак, не мог резко отпихнуть его и сказать, что это неправда. Ведь это правда. Больше всего я желаю одного. Человека, который будет рядом со мной, вопреки всему. Я сглотнул и опустил взгляд, скрыв лицо за прядями отросшей челки. — Ты хочешь меня трахнуть, — злостно возразил я, понимая, что нахожусь на грани. Очень тонкой грани. Клаус докопался до глубин меня самого. Тех глубин, которые я не позволял узреть никому. — Я хочу тебя, — исправил он и, я тут же ощутил его касание к щеке. — Хочу, чтобы ты снова стал тем, в кого я влюбился. Тем веселым парнем, таким строптивым и смелым, что не боялся возразить мне или вжать в педаль газа, наплевав на все правила. Мне нравится этот необузданный ты. Я хотел бы такого тебя себе. Я не отпустил бы такого тебя ни за что на свете. Его ладонь ласково прошлась по моей щеке и схватила за подбородок. Подняла вверх, заставляя смотреть ему в глаза. — Я хочу не просто тебя трахнуть. Мне не интересно взять то, что предлагают остальные. Я не хочу тебя просто подчинить, я хочу приручить. Хочу, чтобы ты каждый раз выбирал меня, а не Викинга. Меня, а не свою семью. Меня, а не наркотики. Я прошу многого, но взамен подарю еще больше… — голос Клауса притих, а большой палец очертил мои обветренные губы. — Неужели это ни капли не заманчиво? Я в который раз сглотнул. Заманчиво, еще как. Я боялся признаться себе, что это так заманчиво, что я страшусь ответить согласием, ведь… Ведь я не питаю к нему любви. Ведь он убийца моего друга. Ведь он враг. Ведь он псих. Ведь он мой пленитель. Ведь он… — Клаус… — Что, мой крольчонок? Мое сердце билось в такт тысячи мыслям сменяющих друг друга за долю секунды. — Ты… Помнишь, я спросил тебя, веришь ли ты в любовь? На вечеринке в честь благотворительного фонда мы говорили об одержимости Рейнхольда Каттерфельда супругом. Я задал Клаусу вопрос, на что он ответил: «Почему же? Верю. Но я предпочел бы никогда не влюбляться, будь у меня выбор.» Он дал четкий ответ. Любовь, чувства, принадлежность кому-то были для Клауса Эйзенманна слабостью. Поэтому он раз за разом выбирал встречи на одну ночь, нежели глубокую связь. Привязанность была для него губительной. Он избегал ее. Можно даже сказать, боялся, если этот мужчина в целом чего-либо боится. И сейчас он заявляет, что не просто вожделеет меня, а что… что любит меня?.. Мне тяжело поверить, ведь, как я и твердил, я знаю его. Клаус сам сказал, что будь у него выбор, он бы не влюбился. У него был выбор не влюбляться в меня. Даже больше, он ненавидел меня. Я хорошо запомнил его взгляд, когда он узнал, что я продался за дозу, что я грязный наркоман, разрушивший чужую семью из-за наркотиков. Клаус мог легко ухватиться за отвращение, но… почему он этого не сделал? У него был шанс! А теперь… Теперь… «Парень. Не суйся к Клаусу. Серьезно, это плохо закончится. Он и так странным образом прикипел к тебе. Такое нельзя было допускать.» Викинг знал. Заметил, что еще в то время внимание Клауса, его заинтересованность в моей личности и наших уроках вождения, что начались с простого интереса. Викинг все твердил и твердил держаться подальше, ведь знал Эйзенманна. Знал, что если тот станет одержимым, то не отпустит меня. Что его любовь не то, что мне нужно. А я, как глупый, бежал обратно к Клаусу, играясь с огнем. Я доигрался. Клаус не хотел секса на одну ночь. Клауса не удовлетворит одна единственная близость. Клаус действительно влюбился. А что опаснее любви такого человека, как Клаус Эйзенманн? Неверно, Отто, ты надумываешь. Это еще не любовь. Это — безудержная симпатия, подпитанная животными желаниями, привязанность с долей одержимости. Не любовь. — Я хорошо помню, что сказал. Думаешь у меня действительно был выбор? — произнес Клаус и усмехнулся. — Я пал под твоими чарами. Все в тебе отзывалось во мне, просило сделать тебя своим, отобрать у босса и покончить с этой твоей глупой дурацкой привязанностью к нему. Временами я думал, не убить ли тебя, чтобы избавиться от этой навязчивой одержимости… Его рука переместилась на мою шею, и он ласково погладил артерию, которая билась в такт сбившемуся сердцебиению. — Но я не мог. Ни убить тебя, ни причинить боль. Это съедало меня, в особенности когда я узнал, что ты предатель, да еще и сидишь на этой дряни… Думаешь, у меня был выбор? — повторил он, и его улыбка исчезла. На его щеках заиграли желваки. — Эти чувства стали моей слабостью, как только я осознал, что не могу отвести взгляд, не могу исполнить приказ босса застрелить тебя. Мужчина смотрел с лаской, которая с каждым мгновением душила меня так же сильно, как и его. — За больше, чем двадцать лет службы, я впервые ослушался приказа. Я умолял его отдать тебя мне, Отто. Я никогда ни о чем не умолял. Он опустил руку и отстранился. Погладил Лили по голове и поднялся. — Ты спрашиваешь: был ли у меня выбор? Нет, у меня не было, — повторил он в который раз — Я влюбился в тебя, и это сделало меня слабым. Ненавижу это, но хочу тебя себе сильнее этого. Поэтому решил сделать свою слабость силой. Я сделаю тебя сильным, чтобы никто не сумел ослабить меня или босса из-за тебя. Сделаю тебя неприкасаемым. Сделаю идеальным, дабы никто и никогда не сумел подумать, что моим партнером можно воспользоваться против семьи Каттерфельд и меня. Асмодей, увидев, что хозяин собирается уходить, тоже поднялся и посмотрел на меня. В его взгляде более не читалась ненависть и, как я теперь понимаю, ревность. Только настороженность, ведь даже пес понимал, что такому слабому, потерянному в себе, своих мыслях и чувствах, человеку доверять нельзя. — Я не влюблюсь в тебя, — отчаянно прошептал я, не отрывая взгляд от голубых глаз. — Твое сердце говорит за тебя, крольчонок. Как всегда, Клаус оставил за собой последнее слово, и ушел. Я обхватил ладонями щеки — там, где мужчина еще минуту назад касался. Они горели. Опустился пальцами на шею, прислушавшись к сердцебиению. Сердце билось, как сумасшедшее. К сожалению и моему фатальному осознанию, Клаус оказался прав. Вопреки ненависти, отвращению, убийству друга, я так и не смог полностью отречься от чувств к Клаусу. Чувств, которые сначала были дружбой, а после переросли в привязанность. Привязанность, которой легко превратиться в настоящую симпатию… «Парень. Не суйся к Клаусу. Серьезно, это плохо закончится.» Викинг был прав еще и в этом. Клаус повлиял на меня задолго до того, как я сумел понять. Меня предупреждали, умоляли держаться подальше от опасного психопата, а я был глух. Теперь же Клаус смеется в открытую над моими попытками отрицать. Он нравится мне. Мое тело и сердце реагирует на него ярче, чем когда-либо на Каттерфельда или наркотики. Я опустил взгляд туда, где раньше лежал нож, который Клаус забрал с собой перед уходом. Нож, о котором я даже не вспомнил, полностью поглощенный вниманием и речами этого мужчины. Нож, который я ассоциировал со страхом перед Эйзенманном. Страхом, который растворился. Клаус тоже это заметил, ощутил на эмоциональном уровне: он нашел правильный ключ ко мне. Больше нож не понадобится. Клаус победил. Он нашел путь к моему сердцу. Я остался безоружен.

***

Принять свои чувства оказалось сложнее, чем преодолеть ноющую боль во всем теле. Они роились в голове, заставляли сердце отбивать чечетку каждый раз, когда мысли возвращались к Клаусу. А они все возвращались и возвращались, и возвращались, подобно порочному кругу, который я не был в силах разорвать. Подумать только! Эти чувства, как хроническая болезнь, которая то отступала, то возобновлялась, а я, как глупец, воспринимал их за дружбу. Была бы это дружба, Клаус бы не ранил меня так сильно убийством Викинга. Была бы это дружба, я бы не почувствовал облегчение, когда увидел его первым после сердечного приступа в склепе. Была бы это дружба… Я держался за чувства к Каттерфельду, но были ли они вообще реальны? Что, если Клаус прав, и я просто вцепился в Каттерфельда, когда он мимолетно обратил внимание? Что, если не было никакой любви, а банальная жажда внимания? Что, если я романтизировал мимолетное внимание?.. «Знаешь, раньше я думал, что ты лишь притворялся, но теперь, когда оцениваю ситуацию трезво, я понял: те твои взгляды в его сторону были настоящими. Пропитаться симпатией к тому, чью жизнь уничтожил… Но ты не любил его. Я знаю, как это любить. Ты увидел в боссе что-то другое. Что-то…» Что-то. Заботу. Человеческое отношение. То, чего мне никогда не давал отец… Господи, я видел в этом человеке олицетворение отца, которого у меня никогда не было! Поэтому я постоянно обращал внимание на отношение Рейнхольда с сыном! В глубине души я завидовал, умный ребенок сразу подметил это, в этом же заключалась причина его плохого отношения ко мне! Но любовь?.. Любовь это… «Я подпустил тебя к нему, потому что ты мне понравился с первой встречи… И я не могу видеть, как ты тут заливаешься слезами, хотя и сам знал, что босс никогда на тебя не посмотрит так, как на Эванса.» «Давай договоримся, что пока мы наедине, мы не вспоминаем о боссе.» «Сейчас перед твоими глазами пестрит мой босс, но когда ты переболеешь им, я бы с радостью пригласил… А я бы мог показать тебе дивный новый мир. Чувственный. Страстный…» «А ты хороший актер! Даже я поверил в твою влюбленность. Успокаивал тебя, когда было плохо, но тебе ведь не было плохо, не так ли? Ты просто притворялся. Играл роль.» «А знаешь, я ведь могу убить тебя прямо сейчас.» «Тогда все понятно. Продался за дозу.» «Я ошибся. Ты не трус. Ты всего лишь жалкое и ничтожное существо, которое не понимает, к чему привело его желание получить дозу.» «Мы идем к боссу. Пускай он решает, что с тобой делать. Скажет убить — я убью. Скажет пытать — буду пытать. Мне плевать, что с тобой случится, но я не дам тебе умереть сейчас, не посмотрев в глаза человеку, чью жизнь ты разрушил.» «Дело в том, крольчонок, что я не верю ни единому твоему слову.» «Самое ужасное для наркомана — остаться без дозы. И ты без нее останешься. Ты будешь мучиться. Тебе будет так плохо, что ты будешь молить о смерти. Ты будешь жалко ползать у моих ног, прося о дозе… Вот твое наказание, Отто Керн.» «Ты настолько жалок сейчас. Сам ведь знаешь. Неужели наркотики стоили того, чтобы так себя чувствовать?» «Если думаешь, что я дам тебе умереть от голода или недосыпа, ты ошибаешься. Сколько бы раз мне не пришлось откачивать тебя, я достану тебя из другого мира. Ты не улизнешь и не убежишь от меня.» «Думаешь, мы бы не предложили тебе свободу взамен на сведения о предательстве Кернов и Вагнеров? Мы бы могли дать тебе куда больше свободы.» «Я понял тебя, Отто. Я не убью тебя. Ты будешь жить.» «Я не отпущу тебя. Ты останешься здесь, покуда я не буду убежден, что эта дрянь не выветрилась из тебя без остатка… Однажды ты выйдешь из этого подвала, но будь уверен, я всегда буду приглядывать за тобой. Ты никогда не вернешься к игле, и я не дам тебе покончить с собой. Это твоя цена за грехи — жизнь.» «Тогда я привяжу тебя к себе настолько, что ты и думать забудешь об этой дряни. Каждый раз, когда будешь жаждать наркоту, ты будешь вспомнить обо мне, об этой комнате и о том, что я заставлю пройти тебя еще раз и еще раз, и еще раз, покуда ты не выздоровеешь… Я заставлю тебя жить, Отто Керн.» «Мы начнем все сначала.» «Думаешь, я дал постороннему человеку прикоснуться к тебе?» «Я уж точно не святой, дорогой. Но я могу пообещать, что буду заботиться о тебе лучше, чем Викинг или кто-либо. Я дам тебе то, что Викинг никогда бы не сумел — свободу… конечно, в пределах разумного. Взамен ты должен каждый раз выбирать меня, а не наркотики или прочую дрянь. Вверь себя в мои руки.» «Даже святые не могут сдерживаться так долго, как это делал я.» Все было как на ладони с самого начала. Клаус Эйзенманн постепенно влюблялся в меня, а я подзадоривал его на это, показывал настоящего себя, улыбался искренне, когда он просил. Он не полюбил меня сразу. Ему понадобилось время, и я дал его ему, разделяя с ним все больше и больше моментов. Уроки езды, внезапная встреча в баре, переписка, разговоры по душам, гонки, танцы в клубе, завтрак в его любимом ресторане и прогулка с задушевными разговорами по парку… Мы неизбежно становились ближе. Предав, я лишь раззадорил его интерес. Он не смог от меня отказаться. Ему стало интересно, почему объект его желаний поступил так, почему предал доверие. Поэтому сейчас я заперт здесь, где никто не может причинить мне боль, а есть лишь он и непрекращаемые разговоры, чтобы он смог меня понять. Его план был прост. Первые дни он запугивал меня, врал, что ему плевать на мою жизнь, заставил играть в русскую рулетку — все для того, чтобы покопаться в моей голове и ответить на его же вопросы. Он это сделал. Я позволил ему. Ответил на все, что Клаус хотел. Его запугивания тоже были тактикой. Как бы странно это не звучало. Он думал, что относясь ко мне холодно, доводя до края, он зажжет во мне искру жизни, которую я утратил. После он понял, что она безвозвратно утеряна, поэтому сменил тактику. Из холодности к теплу. Клаус сдался и решил открыться, показать, что еще остались люди, которым не плевать на меня. Запугивание не сработали, но вторая тактика… Клаус знал, как для меня важно внимание и признание. Это был его козырь, и он им воспользовался. Как не тяжело признавать, его план подействовал. Теперь я лежу в его подвале и размышляю не о смерти, а о нем — человеке, который отчаянно хочет привязать меня к себе, чтобы я жил. Чтобы я каждый раз выбирал не наркотики, Викинга или смерть — а его, живого, любящего и всегда поблизости. Впервые с момента, как оказался в этом месте, я по-настоящему ощущаю себя живым. И это страшно. Чертовски страшно, ведь Клаус не позволит мне умереть, да и я… Я уже не хочу умирать. Под конец мысли меня сморили. Я уснул, вопреки терзающей боли, и провалился в неизвестность. Даже не помню, что мне снилось. Я настолько глубоко погрузился в сон, что совершенно позабыл, где я и кто. Проснулся в кромешной темноте. Свет погашен, однако я не помню, чтобы тушил его. Сзади меня кто-то лежал. Перебирал мои волосы, успокаивающе поглаживая по спине. Я резко спохватился и развернулся. — Тише, — прошептал Клаус, все еще державший меня в объятиях. — Тебе снился кошмар. Тебе каждую ночь что-то снится. Мои глаза округлились с понимаем, что он не первую ночь вот так лежит рядом, тихо наблюдая, а, может быть, и подслушивая мои бормотания. Обещал не вторгаться в личное пространство, пока я в сознании, но, пока сплю, бессовестно пользовался случаем. Вот почему он так настаивал, чтобы я спал. Дело не только в волнении за мое здоровье. Дело в возможности побыть с таким податливым мной. — Включи свет, — попросил я, пытаясь не терять самообладание. Секундная замешательство — и больше я не ощущал его присутствие позади. Мгновенно стало холодно даже под пледом, которым я точно не накрывал себя, когда засыпал. Тихие шаги и яркий свет. Я потер глаза и попытался встать. Получилось не с первой попытки, но я сумел подняться. Мужчина вернулся и сел рядом на матрас, опершись на стену. В этот раз я не стал его прогонять, как и не ощутил резкое отвержение его близкому присутствию. Я был прав: он приручал меня. И у него это получалось. — Еще рано. Ты мог бы поспать, — предложил Клаус хриплым голосом, словно сам проснулся всего ничего назад. — Ты был здесь?.. Точнее, ты уже не первый раз так глазеешь на меня, когда… я сплю? Я широко зевнул, пытаясь подавить в себе сонливость, но получалось с трудом. А он забавлялся, нет, умилялся сонным мной. И теперь я хорошо это понимал. В его усмешке не насмешка, а восторг. Он лишь однажды видел меня сонным. В ту ночь в клубе, когда сам спал на моих ногах. Когда я позволил… — Ты плохо спишь. Я тоже плохо сплю, если рядом никого нет. Решил, что обоим будет лучше. Он не извинялся, а констатировал факт. — Это ненормально — глазеть на кого-то, пока тот спит! — Я тоже спал вообще-то, — немного возмущенно ответил тот и потянулся ко мне, заведя выбившуюся ото сна прядку за ухо. Я был слишком сонным, чтобы преградить его движение, а он — слишком быстрым. — Проснулся, когда ты начал пинаться. Ты знал, что у тебя ужасные спальные привычки, крольчонок? Я закатил глаза и сложил руки перед собой. — Да ладно тебе, я ведь ничего плохого не делал. Не распускал руки, как и обещал. — Ты спишь с пистолетом! Твой пистолет упирался в меня! Мотнув головой в сторону его кобуры, я еще больше удивился, что он спал не в пижаме. Он был полностью одет. Темные брюки, водолазка и чертова кобура с оружием! Словно был готов подорваться в любое мгновение по приказу босса. Интересно, он вообще спит в пижаме или это его ужасная спальная привычка? А еще что-то говорит обо мне! — Почему ты думаешь, что именно мой пистолет утыкался в твою аппетитную задницу? — Клаус! — я подавился возмущение и обнял себя руками, пытаясь не опускать взгляд между его разведенных ног. Нет, Отто, не смотри туда. Он шутит, забавляется твоим смущением. — Возьму на заметку: прятать пистолет под подушку, когда сплю с тобой. Тебе ведь так легко перепутать возбуждение и… — Черт возьми, не переводи все в горизонтальную плоскость! Я не собираюсь с тобой спать! Я впился ногтями в плечи, принимая защитную позицию. Клаус громко хохотнул и провел пятерней по коротким волосам. Он не посещал парикмахерскую с момента нашего знакомства в сентябре. Темно-русые волосы успели немного отрасти. Ранее выбритые бока заросли, немного касаясь ушей. Черт, такому мужчине, как он, шла любая прическа, и это, безусловно, бесило. Он красив и знает это, пользуется лучшим чертами, соблазняя меня и дальше. — Не сейчас, но когда-то ты сам заберешься ко мне в постель, и уж поверь, ты не вылезешь из нее еще несколько дней. — Извращенец! Мужчина фыркнул себе под нос и протянул ноги вперед. Кончики его носков недвусмысленно коснулись моих бедер. Я возмущенно отвернулся. Сегодня он спал здесь сам. Лили и Асмодея не было в поле зрения, зато слышался отдаленный скрежет. Собаки скребли двери в подвал, чтобы оказаться ближе к хозяину. — Если не планируешь дальше спать, то иди в душ, а я приготовлю покушать. — Я уставился на него, поджав губу. — Что ты так смотришь на меня? Не буду я врываться в твою ванную. Иди мойся. Мне все равно нужно время, чтобы приготовить. Секунда заминка, а после осознание. — Ты готовишь мне сам? — Нет, нанял шеф-повара, — издеваясь, ответил тот и фыркнул. — Я ведь говорил, что предпочитаю готовить сам. Тем более, что я не пускаю в дом посторонних. Однако меня пустил. Точнее, притащил и посадил под замок, чтобы я не думал от него сбежать. И он не собирается меня выпускать, пока не удостоверится, что я справился с ломкой. Пока не решит, что каждая капля наркотиков выветрилась из моей крови. Пока я не соглашусь на его условия… Я тяжело вздохнул и опустил руки между ног. Начал теребить пальцы, не зная, как спросить. Клаус продолжал наблюдать с вопросительно поднятой бровью, давая мне время. Не шутил и не подначивал, просто ждал, понимая, что мне нужно время. Удивительно, как он становится таким тактичным, когда нужно. В остальное время тактичности от него не дождешься. — Послушай, я не против, что ты помогаешь мне справиться с зависимостью. Если таково мое наказание, я приму его, но… — я перевел дыхание, пытаюсь собрать мысли в кучу. — Я… Клаус, ты ведь понимаешь, что я никогда не смогу тебя простить за убийство Викинга? Это будет стоять между нами всегда… Даже если я решусь попробовать… ну, с тобой… Улыбка с лица Клауса исчезла. — Ты все еще цепляешься за Викинга! У тебя проблемы с доверием, знал? С одной стороны доверять чужим нельзя, я все понимаю, но я ведь не чужой. Я хочу, как лучше, но ты мне не веришь. Ничего, я помогу тебе и с этим. — Клаус возвратил улыбку, поджал колени, приподнялся и потрепал меня по макушке. — Но мне определенно нравится, куда клонят твои разговоры. Думай обо мне и дальше. Мы оба знаем, чем закончится твое заключение. Да, к сожалению, знаем. Раньше я думал, что смертью, но Клаус никогда бы не причинил мне вред после всего, что я узнал. Мое заключение закончится лишь одним — я окончательно влюблюсь в него, как последний глупец, однако только за условия, что Эйзенманн сможет переубедить меня в отношении Викинга. Память о скандинаве всегда будет стоять между нами, как кость в горле этих запутанных отношений. Я знаю, что у Викинга были тайны. У всех нас есть тайны. Однако поверить в то, что он поставлял маме наркотики, из-за чего она умерла? То, что именно этот грех держал его рядом со мной столько лет?.. Что ж, пускай Клаус попытается очернить Викинга. Пускай. Вряд ли я потеряю уверенность в человеке, который спасал мою жизнь неоднократно. Я сумею оттолкнуть Клауса. Я не поддамся его лжи. Ни за что не отдам ему свое сердце.