Аддиктивный синдром

Его руки скользнули от затылка к чувствительному месту на шее, притягивая ближе. Его горячее дыхание обволакивало мое тело, заставляя озноб отступить. Его губы впились в мои, а язык словно пытался сожрать меня изнутри, проникая все глубже и глубже. Его глаза ни на секунду не сомкнулись, продолжая наблюдать за моей замершей реакцией. За тем, как я медленно осознаю, кто именно непозволительно близко придвинулся ко мне, вжав в стену. За тем, чьи губы терзают мои столь жадно, будто пытаются завладеть ими полностью, лишив меня всяких прав на владение. За тем, чьи руки заставляют мое тело вжиматься в его грудь сильнее. За тем… У мужчины передо мной была сильная хватка. Он умело целовался. Он знал, чего хочет, и брал это так, как хотел, но в то же время не прекращал наблюдать за малейшим изменением в моей реакции. У него был такой манящий запах освежающей мяты, который можно было уловить лишь оказавшись кожа к коже. Его запах, который пропитывал меня с каждым мгновением все больше и больше. Этот человек… Все мои мысли растворились вместе с шоком и возмущением, стоило этому мужчине сделать то, чего я не мог представить в самых худших кошмарах. Клаус Эйзенманн поцеловал меня. Клаус Эйзенманн хотел меня. И меня… Меня впервые посетил настоящий животный страх к этому человеку. Клаус отпрял, но лишь губами. Взамен он оттащил меня руками от стены, к которой я пытался приклеиться, и втиснул в себя, заставляя обнять, однако мои руки не слушались его. Он склонил голову ближе и прислонился лбом к моему. Меня трясло. Меня настолько сильно трясло от его объятий, от этой близости, как никогда прежде от ломки или страха. «Я сказал, что не святой, Отто… Даже святые не могут сдерживаться так долго, как это делал я.» «Я привяжу тебя к себе настолько, что ты и думать забудешь об этой дряни.» «Я заставлю тебя жить, Отто Керн.» «Мы начнем все сначала.» Наконец, я начинал понимать, почему Клаус вел себя так странно с момента моего заточения. Вот и причина, почему он притащил меня в свой дом, свой подвал — далекий от условий, где стоит содержать предателей и врагов. Почему он кормил меня дважды в день крайне вкусными блюдами, не давая усохнуть. Почему пичкал таблетками, поддерживая жизнь. Почему пытался разговаривать, а не бил, мучал или унижал. Почему хотел выслушать не только о причинах моего предательства, но и о жалкой жизни Отто Керна. Почему познакомил с псами. Почему не позволил доктору переодеть меня. Почему… Почему… Мне не хотелось этого признавать. Не хотелось думать об этом. Не хотелось принимать эту правду. Однако этому мужчине, человеку, которого мне не раз советовали опасаться, тому, к кому я столь опасно приблизился, несмотря на предостережения, какого-то черта понравился именно я!.. И это было страшно. Это было чертовски страшно — быть любимым своим пленителем. Своим врагом. Быть любимым так же, как когда-то любил меня Дениц… Быть любимым этим страшным видом любви под названием «похоть». — Ш-ш, — прошептал Клаус, и я вынырнув из мыслей, ощутил, как он утешающе гладит меня по спине. Мое тело словно задеревенело в его обьятьях от страха, который как лед бежал по венам, охлаждая тело. — Все хорошо, крольчонок, дыши. Нам ведь не нужен еще один приступ? И я вдохнул, осознав, что все это время воздух не поступал в легкие. Сердце билось как сумасшедшее — так же, как перед первым и вторым приступом. Вновь подступила тошнота. Хотелось залезть обратно в душ и смыть с себя все произошедшее. Всю услышанную ложь о маме и Викинге, а также этот поцелуй, его прикосновения. Хотелось вернуться во времени и прокричать глупому себе не приближаться к этому психу, не заводить с ним дружбу, не цепляться за его мнимую доброту!.. Хотелось вернуться во времени и проорать себе остановиться! Но было уже поздно. Слишком поздно. — Я не стану заставлять тебя, но я хочу, чтобы ты знал: я жажду тебя. Я не могу больше скрывать это. Мне хочется, чтобы все было иначе, но тебе нужно посмотреть правде в глаза, Отто. Пока ты будешь держаться за образ святоши-Викинга, не сможешь двигаться дальше, а я тебе ничем не помогу. Но тебе нужно двигаться дальше, Отто. Слышишь меня, мой маленький крольчонок? Тебе нужно идти дальше. Я прикусил губу, заставляя себя на разрыдаться прямо так, в его ненавистных мне объятьях, лицом к лицу. Клаус немного отпрял и взял мое лицо в ладони, повернул к себе, заставляя смотреть на него. Мне было противно. Противно от мысли, что он жаждет меня. Противно, что кто-либо может хотеть это тело, ведь… ведь тогда ситуация с Деницом повторится. Вот только против Клауса у меня нет никаких шансов. Он заставит меня. Он сделает это. Он псих. — Не бойся, я не сделаю ничего без твоего согласия, — словно читая мои мысли, произнес тот, ласково поглаживая большим пальцем мою щеку. — После того, что сделали те люди по приказу твоего отца… Я не те ублюдки, Отто. Я хочу не только твое тело. Мне нужен весь ты. Его палец спустился к моим губам, проведя по ним, размазывая нашу смешавшуюся слюну. Его слова красивы, безусловно, но в его глазах, в его действиях я вижу лишь похоть. Такую же, как в карих глазах того ублюдка. Дениц не разбрасывался красивыми словами. Ему прельщала моя слабость, мои бесполезные трепыхания, которые он мог легко подавить, что доставляло его садисткой натуре. Клаус же хотел согласия. Он хочет трахнуть меня, и чтобы я позволил. Клаусу никто никогда не отказывал. Я не должен был становиться исключением. «Я могу пообещать, что буду заботиться о тебе лучше, чем Викинг или кто-либо. Я дам тебе то, что Викинг никогда бы не сумел — свободу… конечно, в пределах разумного. Взамен ты должен каждый раз выбирать меня, а не наркотики или прочую дрянь. Вверь себя в мои руки.» Вверить себя в его руки. Покорно лечь и раздвинуть колени. То же говорил Дениц. За непослушание меня били и унижали, вырезали ненавистное имя на груди. Я хорошо усвоил урок в прошлые разы. Я не стану сопротивляться, если Эйзенманн захочет этого, но… но… Я страшусь этого больше смерти. Лучше умереть, чем снова разделить подобную близость с другим человеком… — Я планировал держать тебя здесь, пока ты сам не заметишь мои чувства. Я хотел показать, что ты в безопасности здесь, что ты важен мне… Но я больше не могу скрывать чувства, в ожидании того, что ты не замечаешь в упор. Я хочу решить все разногласия между нами, поэтому рассказал правду, но даже сейчас ты не веришь мне. И из-за чего? Из-за этого предателя?! — нервно усмехнулся мужчина и завел мою выбившуюся прядь за ухо. — Мне ненавистно слышать из твоих губ слова ненависти в мою сторону, а в сторону Викинга — любви и почитания. Меня это неимоверно бесит! Чувства. Чувства. Чувства. Он говорит о них, но я вижу лишь похоть. Я ощущаю только его липкие касания, замечаю этот взгляд, от которого хочется спрятаться. Я смотрю на него и вижу Деница. Мои руки в его крови… Его труп, оставшийся возбужденным даже после всех ножевых ударов… — Скажи хоть что-то, малыш. Мне не нравится говорить со стеной… Я сижу в машине и пытаюсь оттереть его кровь из рук, лица, шеи. Кровь такая жидкость, просачивается во все щели, под ногти и внутрь меня самого. Ее невозможно отчистить. Ее невозможно выдрать из-под ногтей. Машина Деница вся в ней. Пропиталась медным запахом. Мой телефон, покрытый алыми разводами. Я понимаю, что на мне не только его кровь, но и моя собственная… — Эй, Отто, что происходит в твоей голове? — пошутил Эйзенманн, нервно усмехнувшись. Я в поместье Каттерфельдов. Лежу на кровати, которая никогда не принадлежала мне. Человек надо мной отчаянно вбивается в мое тело, разрывая его изнутри. Он видит во мне другого человека — человека, которым мне никогда не стать. Он кончает в меня, шепча его ласкательное имя, а мне так больно, что я не могу остановить слезы. Так чертовски больно… — Черт возьми! Клаус выругался и затряс мое тело из стороны в сторону, пытаясь привести в чувство. Кажется, он говорил что-то еще, но я слышал лишь обрывки фраз и приглушенные крики. Удивительно, как человек может застрять в собственных воспоминаниях, стоит лишь всплыть триггеру. А ведь после убийства Деница я никогда не задумывался всерьез о совершенном. То событие было, как галочка в голове напротив очередной главы в моей жизни. «Убийство Деница». «Выполнено». И никогда не «О господи я убил человека!». Я убил его и у меня было недостаточно времени, чтобы поддаться эмоциям и осмыслить произошедшее. В действительности я пережил опыт, который так и не смог осмыслить. И вот теперь, словно вернувшись в ту ночь, я резко ощутил всю панику и отчаяние, которые завладели мной. Если бы тогда Дениц не отвлекся на телефонный звонок, если бы он так глупо не обесценил мою жажду быть свободным… сейчас я бы не сидел в этом подвале. Я бы сидел в своей комнате, апатически смотря в стену, ведь вскоре должен был бы прийти Дениц, чтобы вновь и вновь, вновь и вновь меня… Я думал, что вырвался из замкнутого круга. Думал, что убив его, все закончилось. Однако Клаус… Эйзенманн сидел прямо напротив меня, касался моего тела, заявляя, что жаждет меня. Жаждет осуществить свое желание овладеть мной. Не понимая, что его желание — сущий ад для меня. Однажды он размышлял над худшим наказанием для меня. Нет, это не смерть. Нет, это не ломка. Нет, это даже не жизнь. Худшее для меня — это близость. Любовь и влюбленность приносит одни лишь страдания. Секс — еще хуже. Все хотят удовлетворить свои животные желания, но в свой первый раз я запомнил лишь боль. Ее было так много, как никогда раньше. А ведь меня не раз избивали до этого, но та ночь с Рейнхольдом Каттерфельдом… Она сломала во мне что-то. Сломала то, что не подлежит починке. После той ночи я принял факт: секс не для меня. Точно не с проникновением. Однако именно о таком мечтает Клаус, я уверен. Я хорошо запомнил случай в офисе, когда мельком застукал Эйзенманна с каким-то пареньком из компании. Клаус брал его прямо на умывальнике, не заботясь о том, что кто-то может войти. Парень подмахивал задницей, пока его рука быстро двигалась у него же между бедрами. Им обоим было хорошо. Я же себя на месте того парня совершенно не представлял. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Я никогда не дам согласие на подобное в здравом уме, но Клаус… Мнение этого психа может быстро измениться вместе с настроением. Сегодня он клянется, что не изнасилует, а уже завтра… Я не могу ему верить. Но и отказать бы не смог. И в то же время до дрожи боялся. Я никогда не боялся Клауса так сильно, как сейчас. Ни когда он убил Викинга у меня на глазах, ни когда приставил пистолет к моему собственному лбу. Сейчас — боялся, как никогда прежде. — Пожалуйста… н-не делай этого… Умоляю… — вдохнул я, наконец, и разрыдался. Опустив лицо в ладони, я пытался остановить слезы, но не мог. Страх такое липкое и едкое чувство, которое прилипает к тебе надолго. Оно, подобно горю, которое может возвратиться в самый неожиданный для тебя момент и накрыть с головой. И меня накрыло. Сколько бы раз я не обещал себе не рыдать перед этим человеком, ничего не получилось. Вот хищник и улицезрел мою самую слабую сторону. — Господи, да я же сказал, что не буду ничего делать! — психанул мужчину и отодвинулся руками назад, подальше от меня. — Ты и Дениц… — прошептал я, захлебываясь слезами и словами. Я понял, что так и не рассказал Клаусу о той ночи, но этого и не нужно было. Он сам все понял. Понял, что тот монстр сделал в лесу. Именно сейчас он все понял. Слишком поздно осознал, а сейчас уже ничего нельзя было исправить. Время вспять не вернуть. Я видел в нем его. — Вот только не надо отождествлять нас! Прекрати это делать! Посмотри на меня сейчас же! Отто, блять, посмотри на меня!.. Подняв взгляд сквозь челку я заметил, что Клаус вновь оказался близко. Он потянулся ко мне, но остановился. Словно сражаясь с собственными демонами в голове, он в итоге опустил руку и лишь закатил глаза. — Я не Дениц, — процедил он, вбивая мне в голову эти слова. — Я не изнасилую тебя. Честно, как в твою маленькую и безусловно умную голову могла прийти эта бредятина? Я больше вообще не прикоснусь к тебе без разрешения, слышишь? Я совершил ошибку, поцеловав тебя, но больше такого не повторится, пока ты не захочешь. Не думал, что ты настолько… ты… В общем, прости меня, но только не плачь. Умоляю, не плачь… «Прости меня.» «Прости.» Клаус Эйзенманн извинялся. Человек, который не извинялся ни перед кем, извинился. Я утер слезы и прикусил щеку изнутри. Хотелось бы, чтобы его обещание не трогать меня было таким же искренним, как и эти извинения. Но проблема в том: я не верил Эйзенманну. Однажды он сказал, что не верит мне после всего случившегося, а теперь я не верю ему. Еще одна стена между нами, которую никому из нас не преодолеть. Мужчина тихо выругался под нос и поднялся. Его кожанка за время нашего разговора слетела на пол, и он аккуратно поднял ее. Немного задумавшись, он порылся в ее карманах, словно ища там что-то. Лицо Клауса просияло, когда он нашел искомое. — Вот, я буду давать тебе этот нож каждый раз, как буду с тобой. Если я прикоснусь к тебе или напугаю каким-либо образом, просто ударь меня им. Бей в живот — не умру, но так больнее всего. Я не буду сопротивляться, договорились? Эйзенманн повертел небольшим раскладным ножиком, который я не мог внимательно рассмотреть из-за слез и дистанции. Я кивнул. Если у меня будет холодное оружие, я смогу защитить себя. Однажды уже защитил. Эйзенманн не коснется меня, как Дениц. Я не позволю. — Мне нужно идти, но я постараюсь быстро вернуться. Я ведь обещал провести с тобой день, — пожал плечами Клаус, и я съежился. — Подумай о том, что я сказал. Не отрицай все и просто подумай. Я не врал насчет Викинга и твоей матери. Пускай мне неизвестны детали, но в этом я уверен. Клаус накинул кожанку и застегнул замок до половины груди. Похлопав по бедру, он привлек внимание псов. — И, Отто, — позвал он меня. — Подумай о моем предложении. У меня есть силы защитить тебя ото всех. Нет, я хочу тебя защитить. Лишь позволь мне быть рядом. Асмодей поднялся и неспешно подошел к хозяину. Он сладко спал, пока мы ссорились или как это вообще можно были назвать, а Лили обследовала ванную. Она показала свой светлый носик из-за двери и заскулила, идя прямо к хозяину. Она не хотела уходить. — Мне забрать псов? — спросил Клаус у меня. Он спросил мое мнения. Еще с час назад он закрыл меня с Асмодеем против моих желаний, а теперь что? Действительно раскаивается? Игры закончились? Я уставился с ужасом на Асмодея, и Клаус понял мои мысли без дополнительных вопросов. — Оставлю только Лили, но не жалуйся, если она нагадит в душевой. Я предупредил. Клаус окинул меня взглядом напоследок, немного задержав тот на моих руках, обнявших плечи в защитной позиции, и закрыл за собой дверь. Я безвольно упал на матрас, успевший пропахнуть псиной, и погладил прибежавшую Лили. В этот раз я не страшился окунуться в сон. Наоборот, впервые за долгое время я жаждал оказаться подальше от реальности. Подальше от поцелуя на вкус, как освежающая мята. Подальше от всех в этом мире и в особенности от источника этого запаха. Подальше от реальности, в разы страшнее кошмаров.

***

К сожалению, забыться блаженным сном не получилось. Я легко уснул, но после постоянно просыпался, то задыхаясь от духоты, то дрожа от озноба, а иногда и вовсе от резко прожигающей мышцы боли. Лили каждый раз просыпалась со мной, водя голову из стороны в сторону, ища угрозу. Я успокаивал собаку вместе с собой, и мы засыпали вновь, пока круг не повторялся. После очередного пробуждения я осознал, что выспаться не удастся. Лили тихо сопела под боком, пока я гладил ее шелковистую шерсть, утопая в мыслях. А мыслей, действительно было столько, что я буквально захлебывался ими, не в силах понять, с какой стоит начать, чтобы размотать порочный моток из лжи и правды. Начал с того, что страшило меня меньше всего. Историю с Викингом и мамой еще можно было воспринять за чушь, тогда как интерес Клауса был реален… Викинг и мама. Алекс Келер и Анке Керн-Бернтольд. Каждая часть их истории открывалась для меня постепенно, порой внезапно, но закономерно. Чувство вины, привязанность, любовь… Я все это помнил из возвращающихся детских воспоминаний, видел собственными глазами. Викинг обожал мою матушку, нет, он боготворил ее, но не до степени одержимости. Давать ей наркотики, из-за которых она умерла? Вот это полная чушь. Как можно любить человека и убивать его одновременно?.. Да ладно бы это! Не знаю, что к Викингу чувствовала моя мама. Ее сторона в этой истории мне мало понятна, несмотря на то, что она была мне ближе, чем Викинг. Не знаю, мстила ли она отцу таким способом, правда ли она любила своего надзирателя или просто наслаждалась получением симпатии и заботы со стороны Викинга — это ведь не так важно. Суть в том, что мама согласилась на отношения с ним. Это было серьезно, а значит, она знала, на что соглашается. Она, черт возьми, согласилась быть с Алексом, несмотря на его тогда уже хорошо проявившуюся зависимость. Исходя из этого, появляются закономерные вопросы. Мама пыталась помочь ему бросить? Ей было плевать? Зная маму, она вряд ли бы позволила любимому ширяться дрянью. Другое дело, если бы они закидывались наркотиками оба… Вот только подобное невозможно. Если бы моя мама умерла не от рака, я бы знал. Пускай я был подростком, но я все прекрасно понимал. Как я подозреваю, рак у нее был и раньше, просто обнаружился он на последних стадиях. Как я говорил, чудо, что она прожила два года с момента резкого ухудшения здоровья… Сколько бы не обдумывал, все равно какой-то бред. Да и зачем маме принимать что-либо? Да, она была несчастна рядом с моим отцом, и я бы сам, живя с таким человеком, наверняка подсел бы на что угодно для утоления душевной боли, но ведь у нее был Викинг! Он был рядом почти с самого начала. Пускай, сперва в роли обычного телохранителя, друга, а после и как возлюбленного, но он был. Она была не одинока. Из слов Клауса становилось понятно, что в его теории мама начала принимать после появления Викинга в ее жизни. Но вот незадача, ее брак длился пять лет еще до знакомства с Алексом Келером. Уверен, будь она предрасположена к наркотикам, за пять лет точно попробовала с горя. Думаю, она бы нашла способ раздобыть их даже без Викинга. Пускай она была заперта в четырех стенах, у нее были друзья. Тот же мужчина, пытавшийся вывезти нас с мамой в Италию в первый побег. А какая у нее еще была весомая причина начать принимать, если не неудавшийся брак? Верно, никакой. К тому же, Анке Бернтольд не могла быть наркоманом. Она была матерью. Сколько ее помню, после моего рождения она всегда ставила меня в приоритет, несмотря ни на что. Я был ее номером один, и это осталось неизменным до ее последнего вздоха. В отличие от меня, у нее было ради чего жить. В отличие от меня, она не была одинока. В ее пускай и не идеальной жизни были люди, которые любили ее и которых любила она. Кто был готов умереть за нее и за кого была готова умереть она. Одиночество и разочарование в своей ничтожной жизни стали причинами моего наркотического пути. У мамы же таких причин не было. Конечно, я не могу сказать точно, ведь я не был на ее месте, но… Я уверен, что она не наркоманка, и уж тем более, что Викинг не дилер. Эта теория никак не вяжется у меня в голове, а ведь я хорошо знал этих двоих. Достаточно хорошо, чтобы судить о… «Так он тебе совершенно ничего не рассказывал…» Слова Лидии на похоронах Викинга повергли меня в шок. Казалось, что раскрыв мне тайну их отношений, она хотела сказать еще что-то. Что-то, что так и не сорвалось с ее губ… «Как много же ты знаешь об этом «хорошем» человеке?» Нет, я хорошо знал Викинга. Не важно, что я не осведомлен о его прошлом, я знал его. «Я не была идеальным человеком. Хорошим тоже. На мою судьбу выпало много испытаний… Иногда я поступала так, чем не горжусь, но… Результатом этих решений стало твое появление, и я бы ни за что не поступила иначе, будь у меня шанс, ведь тогда у меня не было бы тебя…» Нет-нет-нет! Я ведь знал, что так и будет! Не стоило слушать Клауса! Он вылил на меня свою собственную правду и теперь она неизбежно смешивается с воспоминаниями в моей голове, загрязняя их ложью!.. «Однажды я тебе все расскажу, но знаешь, парень, нечто прошлое должно остаться в прошлом. Мы с тобой взяли курс на будущее, так давай двигаться дальше, а не зацикливаться на давно минувшем.» Викинг обещал рассказать, но говорил так, словно не хотел вспоминать о прошлом. Прошлое, за которое он цеплялся все время. Прошлое, которое он жаждал забыть, но не получалось. Прошлое… Прошлое Викинга — это моя мама. Было время после ее смерти, когда он пытался отпустить ее. Тогда-то он и женился на Лидии. Ничего не получилось, и в итоге он добровольно зациклился на мне — ребенке Анке… Нет, ту любовь, Викинг в итоге не хотел отпускать и забывать. Он цеплялся за меня, мое счастье и жизнь, ведь цеплялся за память об Анке. Его любовь не была одержимостью. Одержимостью стало прошлое, которое он до ужаса боялся забыть. «Однажды я тебе все расскажу, но знаешь, парень, нечто прошлое должно остаться в прошлом…» Это значит… значит, что теми словами, он хотел сказать что-то другое. Нечто должно было остаться в прошлом. То, о чем Викинг мне не успел поведать. Не успел мне, но… Я медленно поднялся на ослабевших руках, понимая, к чему ведет логическая цепочка. «Что сказал Викинг перед тем, как ты его застрелил?» — задал я однажды вопрос, на который Клаус так и не ответил правдой. Вопрос, который служил ключом ко всему. Последние слова Алекса Келера. Я резко вдохнул и скрутился. Случайно потревожил глубокий сон Лили, и она возмутительно простонала. А вот у меня сна не было ни в одном глазу. Боль бежала по венам, однако не извращалась надо мной, как игры разума. Игры Клауса Эйзенманна, который вертел моим разумом, как хотел. И страшнее всего то, что у меня не было брони от подобных его атак. Я думал, что она есть, оборонялся, но мой щит был выдуманной фикцией, плодом фантазии, который быстро пал под его напором. Клаус победил. Он заставил меня сомневаться в Викинге, маме, самом себе и всем происходящем. Кем же я был во всей этой игре Каттерфельдов, Кернов и несуществующих уже Бернтольдов? Весомой фигурой, которую властные игроки переставляют по шахматной доске, или не больше, чем удобной пешкой? Клаус точно знает, кем я являюсь. Он знает все, но молчит. Говорит лишь то, что выгодно ему. Не признается, словно боится, что я узнаю нечто. Какую-то страшную тайну, что перевернет все. В добавок ко всему его вожделение… Меня пробирало до дрожи, когда я вспоминал касания его, к удивлению, мягких губ к своим — истерзанных от ломки, совершенно сухих и искусанных. Его ладони кружились по моей спине, шее и затылку, прикасаясь к тем точкам, о которых я и не ведал. Столь опытный любовник, как он, знал, как нужно обращаться с таким неопытным, как я. И он хотел, жаждал, чтобы я возжелал его в ответ. Чтобы поддался под напором его эмоций и отдался. Может быть, тогда он меня убьет? Когда получит желаемое, утолит голод и одержимость моим телом? Это было бы прекрасно, наконец, покончить со всем, но… Его касания были нежны. Его поцелуй был напористым, но в то же время ласковым. Однако его взгляд… Его взгляд был похож одновременно на тот, которым смотрел на меня Дениц, полный похоти и греха, но в то же время опасный, жесткий, с долей любопытства. Так смотрел на меня Асмодей — с желанием сделать нечто ужасное, но запретное. Что пес, что хозяин, вот только один хотел вгрызться мне в глотку, а второй нагнуть и трахнуть. Разницы я в этом не видел. Свыкшись с мыслью, что поспать не удастся, я принял решение сходить в душ — единственная возможность отвлечься в темнице. В этот раз дверь за собой закрыл, чтобы не повторять ошибок. Жаль только, что замка не было. Быстро освежился, смыв с себя липкий пот от озноба и насладился приятным отступлением боли от прохладной воды. Вытерся полотенцем, которое, к счастью, теперь у меня было. Хотелось посмотреть на себя в зеркало. Посмотреть зажило ли лицо и те участки тела, которые я не могу узреть. Я знал, что увижу в отражении. Худощавого парня, похожего на скелета с синяками и шрамами по всему телу. Еще и ломка дала свой шедевральный эффект. Эталон красоты — точно не про меня. Я мог бы назвать себя красивым, когда только начал работать в компании. Викинг откормил меня, сводил в парикмахерскую, заставлял ухаживать за собой. Викинг… Что нашел во мне Клаус? Чем я ему понравился? Я ведь видел его бывшего. Ночную бабочку, как он сказал, которая прилетела единожды на его огонек. Тот парень был красивым, даже несмотря на накаченные губы, ярко окрашенные волосы и наряд проститутки. Еще один парень, с котором Эйзенманн развлекался прямо в уборной офиса, тоже был ничего себе таким. Блондин с яркими голубыми глазами. Низкий, как и я, но подкаченный, где нужно. Можно сказать, что у Клауса был определенный тип — яркие личности, красивые внешности и хорошее телосложение с выпуклостями там, где нужно. А что я? Объективно во мне не было ничего привлекательного. Да, лицо, на которое, как надеялся мой отец, поведется Каттерфельд, но что взять с лица, если сейчас это опухший ком со шрамами и гематомами? К тому же, Клаус, даже если и питал ко мне похоть раньше, должен был отказаться от вожделения к наркоману. Все, кто зачастую узнают, что партнер наркоман, отказываются от всяких контактов, в особенности сексуальных. Однако Клауса это, кажется, совершенно не волнует. Как и мой внешний вид. Он зациклился на идее переспать и в упор не видит, с кем ему придется оказаться в постели… Если раньше моя жизнь была неуравновешенной и странной, то сейчас она стала еще более запутанной. Секрет мамы и Викинга, похоть Клауса… Почему я должен через все это проходить?! Ну почему, просто почему именно я попал во все это дерьмо?! Я ведь мог жить счастливо, если бы всего лишь не родился с этой проклятой фамилией!.. Керн — это клеймо, от которого мне никогда не избавиться. Даже, если я соглашусь на условия Эйзенманна. Я уставился на стену перед собой и следы крови на ней. Не рассчитал силы и ударил со всей силы. Несвойственная мне агрессия — вот до чего меня довели. Казалось, страданиям и секретам в моей жизни нет предела. Я ведь думал, что все позади, но теперь понимаю, что произошедшее — лишь малая доля. Лишь начало. Этот подвал, Эйзенманн и приоткрывавшаяся завеса истории — лишь пролог к моей истории. И это пугало. Как же меня это чертовски пугало. Я смыл кровь, оделся, даже не замарав в алый рубашку и замотал кулак в полотенце. Тяжело вздохнул, смотря на все более жалкого себя с каждым днем пребывания в доме Эйзенманна, и вышел. Как и ожидалось, я снова не услышал звук открывающейся двери. Клаус сидел в центре комнаты на своем излюбленном стуле, а под ним лежал Асмодей. Мужчина просматривал что-то в телефоне, но мигом перевел на меня взгляд, стоило показаться. — Что с рукой? — Ничего. Я отвел руку за спину и понял, что жест лишь усугубило его предположения. Клаус поднялся и направился ко мне, спрятав нож, который принес для меня, в карман. Инстинктивно я вжался в кафельную стену, чтобы оказаться подальше от него. Узрев мою реакцию, он замер на безопасном расстоянии. — Руку, — приказал он, но я продолжал стоять смирно. — Я хочу по-хорошему, но можем и по-плохому. — Ты обещал, что не тронешь меня. — Ты исказил мои слова, крольчонок, — усмехнулся тот и медленно сделал шаг навстречу. Больше не было, куда отступать. — Я обещал, что не буду приставать без твоего согласия. Не буду целовать. Не буду касаться там, где не позволено обычным смертным. Не буду гладить и ласкать. Не буду приносить удовольствие. Не буду заставлять тебя кричать от… — Клаус! — вскрикнул я, подавившись собственным возмущением. Тем временем он сделал еще один шаг ко мне, навис над моим пылающим от стыда лицом. Аккуратно взял меня за предплечье и вытянул руку из-за спины. — Но я не обещал, что не буду заботиться о тебе. Он размотал полотенце и уставился на мою руку. Пальцами невесомо прошелся вдоль раны, не прикасаясь. — Как и не обещал, что не буду защищать тебя, как от других, так и от тебя самого. Поднес мою руку вверх и подарил израненной костяшке поцелуй. Не касаясь губами кожи. Не отрывая взгляда от моих глаз. Все, как он и обещал: никакого чрезмерного контакта. — Мне осточертело, что ты плевать хотел на себя. Ты убиваешь себя. Я же никогда не хотел твоей смерти. Думал, что немного запугав тебя, закрыв здесь с ломкой, ты будешь умолять меня о пощаде, и я бы дал тебе ее, дал бы все, о чем ты попросил бы и даже больше… Поэтому, когда я увидел, что ты действительно на грани, что тебе уже плевать на все, принял решение. Если не хочешь заботиться о себе, я буду. Всегда буду, мой крольчонок. Я сглотнул от напряжения витающего в воздухе. Как Клаус пристально смотрел на меня, так и я наблюдал за ним. В этот раз в его глазах не было похоти. В них плескалось увлечение, любопытство, заинтересованность. От этого взгляда не хотелось сбежать. Не хотелось броситься на утек, сверкая пятками. Я не ощутил резкого укола отвращения, как в прошлый раз. Самое страшное было в том, что я ощущал, как меня приручают. Медленно. Постепенно. Взяли за поводок любви и заботы, о которых я и мечтать не мог. Поводок, который я не хотел снимать. — Нужно обработать рану. Мужчина уставился, ожидая разрешения. Не долго думая, я согласно мотнул головой, понимая, что, насколько бы неправильной не выдавалась ситуация, в этот раз не смогу отказаться.