Аддиктивный синдром

Клаус ушел, оставив меня в полном недоумении. «Тогда я привяжу тебя к себе настолько, что ты и думать забудешь об этой дряни. Каждый раз, когда тебе захочется влить в себя какое-нибудь дерьмо, ты будешь вспоминать обо мне, об этой комнате и о том, что я заставлю пройти тебя еще и еще раз, и еще, покуда ты не выздоровеешь… Я заставлю тебя жить, Отто Керн.» «Я заставлю тебя жить…» Заставит меня жить?.. Хах, как он себе это представляет? Сначала грозился мучить и убить, а теперь что — решил вернуться к тому, что было? «Начнем все заново», — говорит он! Заново?! Лицемерный ублюдок, словно все произошедшее можно отмотать назад! Как он представляет это? К тому, что было, не вернуться. И этому есть две предельно простые причины. Первая — Каттерфельд скорее лично убьет меня, чем позволит жить. Вторая — Клаус убил Викинга. Заново? Еще чего! Нет, ну действительно, что творится в его голове? Я знал, что он псих, но думал, что понимаю его. Наивно. Он еще безумнее и непредсказуемее, чем казалось. «Я не отпущу тебя. Ты останешься здесь, покуда я не буду убежден, что эта дрянь не выветрилась из тебя без остатка… Ты никогда не вернешься к игле, и я не дам тебе покончить с собой. Это твоя цена за грехи — жизнь.» Допустим, он действительно отпустит меня. Что дальше? Приставит приглядывать за мной одного из доверенных головорезов? Лично будет следить за мной? Повесит на меня жучок или еще чего? И какой с этого толк? Да, может я и побоюсь сунуться к Стефану за амфетамином, но что мне делать, когда он меня отпустит? Вернуться к отцу? Клаус ведь явно дал понять: он не отпустит меня. Не даст уехать и сбежать. Мюнхен вновь станет клеткой, из которой я не смогу выбраться… Раньше было проще. Я знал, что он убьет меня. Смерть была четким исходом, к которому я мог буквально прикоснуться, а теперь… Будущее стало еще менее четким, чем раньше. Не стоило рассказывать Клаусу все. Стоило остановиться. Но нет же, меня понесло, и вот во что все это вылилось. Эйзенманн придумал для меня наказание. И это наказание будет длиться, покуда я буду жив. Наркотики. Он требует, чтобы я с них слез. С его слов становится понятно, что он собирается держать меня взаперти, пока ломка не прекратится, а он не убедит меня в том, что наркотики — сущее зло. Как он это сделает — хороший вопрос. Я с девятнадцати принимаю амфетамин на постоянной основе. Я не представляю жизни без него. У меня нет силы воли, чтобы обойтись без аддиктивного вещества, а также тяги к жизни, чтобы окончательно бросить. У Клауса ничего не получится. Он выпустит меня из этого подвала и сам не успеет заметить, как я окажусь у дилера быстрее, чем в собственном доме. Мое негодование длилось недолго после того, как Клаус запер двери моей тюрьмы. Я пришел в себя и решил следовать по заведенной рутине жизни узника. Завтрак, а после обязательный душ. Собственно, кроме душа здесь не было, чем заняться. А я хотел занять чем-то руки и голову, лишь бы не думать о последнем разговоре с психом. Я сбросил всю одежду на пол и залез в душевую, прикрывшись шторкой с уточками. Сколько раз не смотрю на нее, совершенно не понимаю, к чему она здесь. Собственно, как и задаюсь мыслью, зачем Клаусу в подвале, кроме бойлерной, еще и полноценный санузел. Повторюсь: происходящее в его голове — загадка человечества. Открыв кран, я подставил лицо под холодные струи, которые спустя несколько мгновений значительно потеплели. Вода помогала смыть отголоски боли от ломки и кошмара, мучавших меня всю ночь. К счастью, таблетки Клауса, что бы он мне не давал, быстро возымели эффект. Я перестал ощущать постоянную тяжесть в груди, а пульс был четким и сильным, как никогда прежде. Я подозревал, что в той доброй горстке лекарств есть еще что-то против тошноты. Никаких рвотных позывов или желания приковать себя к туалету. Лишь боль в теле и спутанность мыслей — вот и все симптомы ломки. Жаль, Викинг до такого не додумался, когда меня ломало не по-детски в прошлый раз. Я намылил тело и волосы на голове, вдыхая приятный аромат душистого мыла, и принялся смывать пену, обследуя тело. Синяки стали заметнее, приняли фиолетовый оттенок, а некоторые и вовсе сине-зеленый. Шрам на груди затянулся и покрылся плотной коркой, то же касается и раны на щеке. Думаю, даже рубцов не останется, благодаря вовремя оказанной помощи доктора. Смывая пену с тела, я смотрел на то, как она медленно стекает в слив. Так я и заметил любопытную мордочку, заглядывающую из-под шторки. — Лили? Что ты здесь делаешь? — спросил я, присев к собаке и отодвинув шторку. Выключил воду, чтобы она не намочилась. Лили гавкнула в ответ, будто приветствуя меня, и потянулась мордочкой к моей протянутой руке. Кажется, она любит, когда ее ласкают. Очень дружелюбный и активный щеночек, в отличие от ее сожителя. Настоящее исчадие ада — злой, агрессивный и вечно недовольный. Казалось бы, одна порода, а поведение в корне отличается. Стоило мне подумать, как Лили здесь оказалась, я вспомнил, что не закрыл дверь в санузел, а вот входную дверь мог открыть лишь один человек, пропустив любопытную собаку первой. Я поднял взгляд в сторону входа и не ошибся: Клаус стоял, опершись на дверную раму и скрестив перед собой руки. — Выйди! — возмущенно крикнул я, прогоняя его. Что он здесь забыл?! А как же Каттерфельд? Работа? Какого черта он вернулся, не прошло и часа?! — Стесняешься? — спросил тот, усмехнувшись. Его глаза бегали по моему лицу, а после спустились на тело, которое я пытался прикрыть руками. Нарочно рассматривал его, чтобы позлить меня. — Да что я там не видел? Я нахмурился сильнее, не понимая, о чем он говорит. В здравом уме, я бы ни за что не разделся перед этим психопатом. Когда он стащил с меня кофту в машине — не в счет, тогда я был ранен, а кровь покрывала весь мой живот, защищая тело от любопытных взглядов. — Думаешь, кто тебя переодел? Кто мазал тебя мазью все дни, пока ты был в отключке? — Доктор, — ответил я на автомате, однако быстро понял, что ошибся. Мужчина хмыкнул и уставился на меня, а после сполз взглядом к шее, на которой был незначительный шрам на кадыке. На грудь, которую я отчаянно пытался прикрыть, ощущая себя точно невинной девой. На колени, которые мелко потряхивали, из-за того, что слишком долго сидел в такой позе. На все мои синяки, а их было достаточно много даже с позволенного Клаусу обзора. В его взгляде не было похоти. Нет, он не хотел разложить меня, прямо как Дениц в свое время. В его взгляде было любопытство, как у Лили, что оттягивала зубами шторку, пока я пытался не позволить ей сделать это свободной рукой. В его взгляде… Прищуренные глаза из-под длинных ресниц. Ожидающие чего-то, нервные постукивания пальцами по плечу. Улыбка одним лишь уголком губ. На меня никто так не смотрел. — Думаешь, я дал бы ему прикоснуться? — спросил он после затянувшейся паузы. Я сглотнул, ощущая, как все лицо и даже уши начинают гореть. — Убирайся, — рявкнул я и плотно задернул шторку, пытаясь отдышаться. Дыхание сбилось. Сердце колотило, словно перед приступом. Точно от злости. — Как пожелаешь, крольчонок. Услышал я его тихий голос, а вскоре звук закрывающихся дверей. Я оперся на стену и сполз вниз, по-прежнему обнимая себя руками. Лили осталась. Собака просочилась под шторой и залезла в узкую душевую, присев возле меня. Я начал гладить ее, пытаясь успокоиться. — Твой хозяин ненормальный, знала? — пожаловался я собаке и та согласно заскулила в ответ, виляя хвостиком. Лили — единственная, кто понимает меня в этом сумасшедшем доме. Я еще немного посидел, пока полностью не обсох. Натянул рубашку, пытаясь залезть в длиннющий рукав, Лили бегала вокруг меня, таская в зубах штаны. Одевался я долго, благодаря ее «помощи». Она будто знала, что я не горю желанием выходить, ведь по ту сторону ждет Клаус. А он ждет. Это очевидно. Раз уж он не забрал собаку, то сидит за дверью, ожидая меня. На этот раз я не оставил рубашку нараспашку. Плотно застегнул все до последней пуговицы. К удивлению, Эйзенманн не притащил стул. Он уселся на моем матрасе. Моем матрасе! Возле него на полу лежал Асмодей. Пес поднял голову, когда услышал звук открывающейся двери, но быстро потерял интерес, отвернувшись к стене. Лили радостно побежала к хозяину, выскочила тому на руки и лизнула щеку. Клаус хохотнул и погладил собаку по спинке. Я продолжил стоять у санузла, не зная, куда податься. Матрас занят. Стула нет. Дверь открыта… Я задержал на последней взгляд. Эйзенманн снова оставил ее открытой, словно издеваясь. — Можешь попытаться, но Асмодей словит тебя быстрее, чем ты выскочишь, — предупредил мужчина. — Лови. Эйзенманн бросил в меня огромное коричневое полотенце, которого так не хватало взаперти. Я начал вытирать волосы, немного приблизившись к мужчине. Что за невиданная щедрость? Болеутоляющие, полотенце, знакомство с псами и быстрое возвращение — все это явно не сулит ничего хорошего. «Мы начнем все сначала», — напоминал голос в голове. Я мотнул, прогоняя бредовые мысли. — Садись, — приказ мужчина, похлопав сбоку от себя. — Спасибо, мне и на полу удобно, — ответил я, присев и скрестив ноги в позе бабочки. Продолжил вытирать волосы и играть с Клаусом в гляделки. Нет уж, никакого узкого пространства одноместного матраса я делить с ним не буду. Хватает ежедневно оказываться с ним один на один в замкнутом пространстве. И так каждый раз наши встречи заканчиваются или криками, или никому не нужной правдой… Что ему от меня надо? — Почему так рано? — подметил я, из-под лба внимательно наблюдая за Эйзенманном. Прямо, как и он за мной. — Ты только ушел. — Сегодня выходной. Я выгулял собак и вернулся, — пожал тот плечами. — У Клауса Эйзенманна есть выходные? — неподдельно, но с напущенным удивлением задал я вопрос. Будто мне интересно. Конечно же, нет. Лучше бы он свалил отсюда и оставил меня в покое. Его присутствие… Оно лишает меня спокойствия. Вызывает раздражение. Подбивает на необдуманные поступки и лишние эмоции. — Когда босс дома, а работы нет — у меня свободное время. Я поручил все своим парням, так что сегодня планирую целый день быть с тобой. Еще лучше. Весь день в обществе этого психа!.. Ничего, скоро он сам уйдет. Как только таблетки выветрятся из крови, и ломка вновь скует мое тело, он уйдет. Я буду не в состоянии говорить, размышлять, ходить и даже двигаться. Такой я ему точно не интересен. Конечно, если он снова не напоит меня обезболивающими. Пичкает меня этими таблетками, на которые легко подсесть, а сам плюется на мою зависимость от фена. Как-то двулично, Клаус, не находишь? — Что планируешь делать? — спросил я. — В нарды играть умеешь? — Ты серьезно? — выгнул я бровь. — Нет. Усмехнулся тот, немного огорченный тем, что я не хочу играть с ним. Не в нарды, конечно же. В его личную игру по выведению Отто Керна из спокойного состояния. Он часто играл в нее раньше, а сейчас… Зачем он лишний раз напоминает о тех временах? Мы ведь оба решили, что все безвозвратно в прошлом. Он возненавидел меня тогда, в день собрания акционеров, а после на похоронах Викинга явно высказал всю неприязнь. «Я ошибся. Ты не трус. Ты всего лишь жалкое и ничтожное существо, которое не понимает, к чему привело его желание получить дозу.» Так в чем дело, Клаус? Неужели действительно решил начать все с нуля? Как наивно с твоей стороны думать, что я хочу того же, что и ты. — На самом деле, я планировал поговорить, — вывел он меня из раздумий чертовски серьезным тоном. — Тебе нужно пересмотреть эту свою ненормальную привязанность к Викингу. Я подавился воздухом от возмущения от того, с какой серьезностью Клаус произнес эту чушь. — «Ненормальную привязанность»?! — Я вдохнул поглубже, пытаясь преодолеть гнев. Вдохнул еще раз, но не помогло. — Ты можешь делать со мной что душа желает, говорить о чем угодно, но Викинга не смей упоминать. Ты его убил. Ты его застрелил, Клаус! За это я тебя просто… чертовски… ненавижу… Я врал. Как бы мне не хотелось, я не сумел возненавидеть его. Наша короткая дружба омрачена убийством Викинга, как и убийство Викинга нашей дружбой. Какая-то часть меня отказывалась верить в то, что курок спустил именно Клаус, а вторая оглушительно напоминала, с каким психом я был знаком. С псом Каттерфельда, готовым исполнить каждый его приказ. С псом, который лишь скрывал свои зубы, пока наблюдал за мной, как за интересной зверушкой, спасающей его от скуки. Однако я должен испытывать к нему ненависть, презирать, почитая память его жертвы. И я пытался, правда пытался! Но все те разы, когда я оставался с Эйзенманном наедине, все наши разговоры, шутки, слова… они помогали в моменты отчаяния. Я не мог просто стереть из памяти те моменты. Так же, как я не мог стереть и Викинга. Поэтому противоречивые мысли в моей голове никак не могли успокоиться, терзая меня вновь и вновь. Вновь и вновь. Но Клаусу о них лучше не знать. Я поведал ему и так чересчур много, и посмотрите, во что все вылилось? Новая абсурдная игра под названием «Заставь Отто Керна жить». Игра, правил которой я еще не понимал, как и ролей участвующих. Асмодей зарычал, ощутив мою ярость. Клаус гневно посмотрел на него, и тот притих. Один взгляд — и исполинских размеров пес умолк. Я вцепился пальцами в ступни, пытаясь успокоиться и не злить пса. Что Асмодей, что Клаус были страшны в гневе. Вот только Эйзенманн не хотел причинять мне вред, так как у него другие планы, а вот адский пес мог и откусить несколько конечностей. — Как жаль, что мне плевать на твои «хочу» и «не буду» в данный момент. Мы поговорим с тобой о Викинге, а точнее об Алексе Келере, и ты выслушаешь все, что я скажу. Не так ли, Асмодей? — Не смей запугивать меня псом!.. — прошипел я, буквально закипая от раздражения. — Я пришел к выводу, что Асмодея ты боишься больше, чем меня. Как говорится, на войне все методы хороши. Мужчина снял с себя Лили, и та смирно улеглась на матрасе. Поднявшись, Клаус похлопал по карману, проверяя на месте ли телефон. — Сделаю звонок и вернусь. Будто не вывалив на меня все эти недоразумения ранее, он направился к выходу, но я успел ухватить его за штаны. Точно такие же серые спортивки, какие он выделил мне. Он запер меня в своем доме, одел в свою одежду и теперь относится, как к личной игрушке, которую легко можно перевоспитать, внушить новые истины! Но я не игрушка, я человек! И, черт возьми, он может бить меня, ругать, силой заставлять делать ужасные вещи — я позволю все — но играться с моим разумом, с моими драгоценными воспоминаниями о дорогом человеке… Никогда. — Эй, а псы?! — Я быстро, крольчонок. Я недовольно уставился на Эйзенманна, прожигая того взглядом. — Они тебя не съедят за пять минут… Хотя за Асмодея я не отвечаю. Хмыкнув, тот без усилий вырвался из хватки и закрыл двери моей тюрьмы с обратной стороны, оставив меня наедине с милой Лили и неуравновешенным Асмодеем. По большей части во мне говорили эмоции. Неуправляемая злость и безосновательная агрессия — одни из частых симптомов абстинентного синдрома. Однако сдержать весь этот смертельный микс за семью замками невозможно, и Клаус прекрасно знает об этом. Он не мог не знать, но так как сегодня у него просто-таки прекраснейшее настроение, он решил поиздеваться в своей излюбленной манере. Вот только у меня не было настроения для этого. В особенности после того, как он посмел упомянуть Викинга. И теперь он запер меня здесь наедине с псом, которого я до дрожи боялся. Для него это очередная игра, а мне действительно до ужаса страшно. Асмодей совершенно отличался от Лили. Он был огромным зверем, достающим мне, скорее всего, почти до талии, а если встанет на задние лапы, то и вовсе станет выше меня. Я любил животных, но не тех, кто агрессивно настроен против меня, да еще и больше. Это был первородный страх сродни тому, который я ощущал рядом с Деницом… Я страшился того, что больше и злее меня. Исключение, пожалуй, лишь Клаус. Вопреки всему, я не боялся его. Я продолжал сидеть на полу, не двигаясь. Стоило Эйзенманну уйти, как Лили тут же подбежала ко мне. Кажется, она не любила оставаться одна. Собака вновь залезла на меня и умостилась между моих ног, скрутившись калачиком. А вот Асмодей продолжал пялиться в мою сторону своими карими глазами. Они были мудрыми, как и сам пес, но я не мог понять, о чем он думает, смотря на меня. Внезапно он сладко зевнул, словно устал наблюдать, и поднялся на лапы. Когда он направился ко мне, я был готов провалиться сквозь землю. На этот раз Клаус запер двери, некуда бежать, а делать резких движений без возможности спастись я не собирался. Стоило псу оказаться у меня, как я бессознательно задержал дыхание. Сердце колотилось, как бешеное. Я знал, чувствовал, что этот пес не оставит меня просто так, когда уйдет его хозяин. И он не оставил. Асмодей посмотрел на меня, после — на мирно сопящую Лили в моих руках, и потянулся носом к штанам. Понюхал их и решил, что этого недостаточно. Он обошел меня, тщательно принюхиваясь к рубашке, волосам и открытым участкам тела. Я не двигался и даже не выдыхал, лишь бы не потревожить Асмодея. К счастью, у меня получилось, он убедился в чем-то своем, еще раз взглянул на Лили и умостился на матрасе, полностью позабыв обо мне. Я шумно выдохнул, и Лили проскулила во сне. Как она только может так быстро засыпать? У меня так не получалось, постоянно размышляя о своем, пока окончательно не изнеможусь и не провалюсь в бессознательность. Погладил за ушком Лили, не прекращая пялиться на пса напротив. Внезапно ногу свела судорога, но я продолжал сидеть, не двигаясь, чтобы не потревожить сон Лили. Медленно возвращалась боль. Если Клаус не поторопится, ему придется снова скармливать мне таблетки. Интересно, они безвредны для сердца, если он пичкает меня ими в таком количестве? Как там вообще поживает мое сердце после того, что на той неделе я перенес настоящую остановку сердца?.. Услышав шаги за дверью, я развернулся и заметил небольшую тень под дверной щелью. Щелкнул замок, и Клаус вошел. На этот раз он прикрыл дверь, из-за которой повеяло холодом. Должно быть, он выходил на улицу, ведь на его плечи была накинута кожанка, которую он забыл снять. — Тебе нужно куда-то, я же вижу, — констатировал я, пока Клаус неподвижно стоял у дверей и что-то активно печатал в телефоне. — Иди. — Я никуда не пойду, пока мы не поговорим, — ответил тот, как отрезал, немного раздраженный. Не нравится, что тебя спроваживают, или взбесил звонок? Куда же подевалось твое настроение? — Так что живо сел на матрас, и молча слушай. — Мне и тут хорошо, — отвернулся я, повторив все те же слова, что и раньше. Еще бы я сел туда, где лежит исполинский монстр. Клаус быстро вдохнул раз, а после второй и третий, словно пытаясь преодолеть злость. — Не заставляй повторять дважды. — А то что? Мужчина тяжело вздохнул, и я ощутил, как его взгляд буквально испепеляет мне спину. Ладно, больше не нарываюсь. Сяду я, куда ты хочешь, псих, только уйди поскорее. Лучше уж ненавистное одиночество, чем твое присутствие. Я поднялся и сел на самый край матраса. Аккуратно сложил плед, разделив нас с Асмодеем небольшой перегородкой. Естественно, она бы не спасла меня от псины, но так мне было спокойнее. Хотя бы немного. Эйзенманн не сел, как раньше. Он спрятал телефон в брюки, снял кожанку с плеч и свесил на предплечье. Уставился на меня нечитаемым взглядом, еще раз вздохнул и улыбнулся. Такие перемены в нем, от злости к ухмылке, всегда напрягали меня, ведь он снова надел маску. Маску, за которой невозможно прочитать его истинных эмоций. Хорошо знакомая маска, которую я и сам носил раньше. Маска, которую я снял, как только оказался здесь. — Я буду говорить, а ты молчать, понял? Не смей перебивать. Ты должен выслушать меня полностью, а после можешь злиться, метать в меня все, что попадется под руку, но ты должен услышать каждое мое слово. Я… меня чертовски бесит все эти тайны Кернов, из-за которых ты делаешь виновных святыми. — Виновных? Викинг не… Достаточно было одного взгляда. Одного. Того самого, которым Клаус заткнул пса. Теперь я понимал Асмодея. Твой хозяин конченый психопат! — Викинг. Викинг. Викинг, — перекривил он меня очень неприятным тембром. — Ты хоть знаешь, каким человеком он был? Нет, молчи, Я знаю, что ты скажешь. Вот только правда в том, что он не ангел во плоти. Очнись, Отто, он был таким же головорезом, как и все мы! Да, он не был святым, я понимаю. На его руках кровь. Он убивал для моего отца, убивал для Каттерфельда, может, убивал и еще ради каких-то своих целей. Однако он был хорошим человеком! Я не могу это объяснить или доказать, но я чувствую: он бы и мухи не обидел, если бы его не заставили. — Он был хорошим для меня и мамы… — пробубнил я себе под нос, теребя пальцы между ногами. Они начинали мелко подрагивать в преддверии возвращающейся ломки. — «Хорошим для меня и мамы», — передразнил меня мужчина и закатил глаза. — «Хорошим», значит, да? Как много же ты знаешь об этом «хорошем» человеке? Знаешь, почему он защищал тебя? Я молчал. Причины поступков Викинга лежат в основе их с мамой истории. Их истории. Не моей и уж точно не Клауса Эйзенманна. — Отвечай. — Сам сказал мне молчать, — оскалился я и сложил перед собой руки. Сначала «молчи», а теперь «говори». Сабина была чертовски права: этот парень полный псих. Срывает на меня злость после неудачного звонка? Срывай и дальше, ублюдок. Словно твое презрение может меня задеть. Я привык к ненависти. — Клянусь, Отто, если ты… — Из-за чувства вины! — выпалил я на одном дыхании. — Он помешал маме при ее первом побеге и пытался как-то загладить вину передо мной, ее сыном! Он любил ее! Я не был уверен, знает ли Клаус о том, что Анке Бернтольд пыталась неоднократно сбежать от мужа, как и об их романе, но уже плевать. Пускай думает, что хочет, пускай покрывает Викинга грязью, в моих глазах не изменится ничего. Точно не из-за человека, оборвавшего его жизнь. — Ну тут ты прав, — усмехнулся мужчина и сложил перед собой руки. — Чувство вины он испытывал, вот только причина была совершенно иной… Скажи мне, Отто, от чего умерла Анке Бернтольд? Нет, ну это уже переходит всякие границы! Молчи-говори, еще ладно, но это?! Он не посмеет притянуть смерть моей мамы к Викингу. Я знаю, что Эйзенманн жаждет сделать Викинга злодеем в моих глазах. У него не получится, ведь я знаю, от чего умерла мама. Ее болезнь никак не могла быть виной кого-либо. Наоборот, именно Викинг был с ней в последние мгновения. Я благодарен ему, что он был у нее, когда меня заперли в комнате во время ее агонии. — Мама была больна. У нее был рак, — выплюнул я эти слова ему в лицо, впившись ногтями в плечи. — И какой же рак? — Я не… — Рак, значит? — перебил меня Эйзенманн. — Как же ее любимой сыночек не знает мамин диагноз? Я прикусил губу. — Мы никогда об этом не говорили. Как ты представляешь себе это? Мама чувствовала вину за болезнь и то, что мне пришлось пройти столь сложной период в раннем возрасте. Даже на смертном одре она извинялась, просила простить ее! Какая разница, какой именно был диагноз? Рак съел ее за несколько лет, и я благодарен Богу, что у нас было это время. У других больных и того не было… Диагноз? К черту диагноз! К черту такие вопросы, придурок! — Достаточно просто. Тебе было пятнадцать, когда она умерла, и ты был достаточно взрослым, чтобы знать такие вещи, — объяснил Клаус свою точку зрения. Достаточно дурацкую. Не важно, сколько мне было лет. Когда родной человек угасает на твоих глазах, возраст не показатель твоей осведомленности в том, что происходит. — Так что, Отто, уверен, что это был рак? Она проходила химиотерапию? Какие таблетки она принимала? — Мама отказалась от химиотерапии, но пила болеутоляющие. Не хотела мучать меня долгим и бесполезным лечением. — Как ты можешь знать, что оно бесполезное, если даже не знаешь, что за рак у нее был и на какой стадии? На первых стадиях она даже могла полностью излечиться, сам ведь понимаешь. — К чему ты клонишь? — не выдержав, раздраженно спросил я. — Ты ведь умный, крольчонок, прекрасно знаешь, к чему. У нее был рак. Рак. Что тут еще понимать? Все знали об этом. Отец, Викинг, люди Кернов и даже доктор — все они говорили об одном и том же. Не могли же все заблуждаться? Или Клаус намекает, что это мама ввела всех в заблуждение? А сейчас он скажет, что на самом деле она не умерла? Как он объяснит то, что я видел ее труп перед тем, как ее тело поместили в кремационную печь?.. — У нее был рак, — повторил я в который раз, опустив руки и сжав кулаки. Послышался смешок. Клаус оскалился и подошел ко мне, оказавшись на расстоянии протянутой руки. Опустив на меня взгляд, он смотрел на меня исподлобья, наслаждаясь своим превосходством. — Не было у нее рака. Она была больна — это факт, но это был не рак, — легко улыбнулся тот и словил мой взгляд на себе. — Ее состояние это последствие долгого принятия веществ. Твоя мать, прямо, как и ты, угробила себя этой дрянью. Наркотики, Отто. Фантазия Клауса ни в какие ворота не лезет. Наркотики? Как долго он размышлял над этой историей? Хотел уличить меня в том, что я повторяю историю матери? Это его способ заставить меня слезть с иглы? Нет, я нахожу это до жути смешным! Мама и наркотики?! Это как я и балет, честное слово! Наш семейный врач не раз говорил о раке. Было время, что он даже умолял маму согласиться на химиотерапию. Я видел и слышал тот разговор лично. К тому же, будь у мамы зависимость, кто как не я, ее единственный близкий человек, это заметил? Я был с ней рядом постоянно, кроме того времени, что был в школе. На моей памяти она всегда была полна здоровья, пока внезапно рак не поселился в ее теле. Будь она под веществами, я был бы первым, кто заметил. Были бы признаки. У нее их не было. Кому, как не мне, знать? — Ты не веришь, — констатировал Клаус, усмехаясь мне прямо в лицо. — Твоей фантазии нет предела, — смело заявил я, оскалившись. — Мне даже интересно, как ты к этой бредовой истории приклеишь Викинга? — В этом вопросе все просто, крольчонок, — оскалился и он в ответ, раззадоренный моим поведением. — Как думаешь, кто поставлял ей наркотики в тайне ото всех? Викинг был зависим — это факт, но дилер? Я рассмеялся Эйзенманну в лицо. Ладно, я знал, что Викинг принимает. В конце концов он сам об этом сказал, поэтому знал так много о наркотиках и помог справиться с ломкой, как и почти слезть с иглы. Однако дилерство? Как бывший наркоман, он даже смотреть без презрения на наркотики не мог. Каждый раз, когда ставил капельницу, он бурчал себе под нос, что все это неправильно. Моя мама и Викинг — дилер и наркоманка? Я просто не мог остановить истерический смех. — И как ты себе это представляешь? Они скрывали свои отношения, как могли, а кроме этого у них вместе была одна маленькая тайна? Думаешь, они ширялись вместе?! Нет, серьезно, полнейший бред! — С этого момента действительно молчи, Отто, и просто слушай. Сказал Клаус и присел на корточки рядом со мной. Всего в несколько десятках сантиметров, если не меньше. Я показательно отодвинулся назад и обнял колени, отгораживаясь от мужчины, прямо как от его пса ранее. Лили тем временем убежала в сан-узел, принявшись за обследование территории, словно и не спала минутой ранее. — Я знаю о всех трех побегах Анке Бернтольд, крольчонок. Не детально, но это уже нюансы. После второго побега поведение Анке изменилось, о чем сообщали и наши шпионы в семье Керн. Мы не знали почему, но вот недавно я нарыл очень много интереснейшей информации на вашу чокнутую семейку. После той неуспешной попытки, Анке и начала принимать. Складывается логичный вопрос: где же она могла взять наркотики, будучи запертой в поместье? — задал мужчина риторический вопрос, и я скептически нахмурился. — Ты сам сказал, что Викинг остановил первый побег Анке. Из-за вины он и начал принимать. Анке про это знала. Что-то после второго побега изменилось, и она решилась попробовать. Так они и сблизились. Не на почве любви или еще чего — на почве аддикции. Я поджал губы, скрестив руки на ногах. Эйзенманн наблюдал за мной. Он говорил медленно, давая мне время осмыслить услышанное. Его голос был спокоен, как и поза, как и выражение лица, словно он действительно ни на миг не задумывался, что говорит ложь. Но я-то знал, что этот мужчина умеет врать. Вся его маска, состоящая из улыбки, сплошная ложь. Он мог врать мне прямо в лицо, при этом ни разу не выдав себя. — Когда Викинг пришел к Каттерфельдам шесть лет назад, мой босс спросил: почему тот, кто служил Керну с юношества, решил предать его. Викинг ни слова не сказал ни о тебе, ни о наркотиках. Все его слова были об Анке. Как ее муж издевался над ней, как она пыталась защитить себя и ее сына. Мой босс посчитал ненависть к Керну достаточной причиной для верности Викинга за условие, что тот завяжет с наркотиками. Но он ошибся. Клаус остановился. Замер, оценивая ступень моего недоверия. Защиту, которую я выстроил против его лжи. Стену без изъянов, в которой не появилось ни одной трещинки после его слов. — Как думаешь, почему Викинг нас предал? — задал он вопрос, немного склонив голову набок. Викинг ненавидел Каттерфельдов — это факт. Они разорили его семью. Пускай у Викинга были напряженные отношения с отцом, да и с матерью наверняка неоднозначные, но он принял удар предыдущего главы семьи Каттерфельд по Келерам на личный счет. Несмотря на то, что злодеем в той истории был отец Рейнхольда, Викинг жаждал поквитаться. И он поквитался. Сын человека, что разрушил его семью, был повержен, лишен власти и растоптан. Викинг шесть лет работал двойным шпионом и, наконец, все усилия и долгое ожидание принесли плоды. Перед смертью он получил то, что желал. — Каттерфельды разорили Келеров. Викинг мстил за семью, — легко ответил я, ни капельки не сомневаясь в своих словах. Клаус хмыкнул. — Ох, малыш, последние шесть лет причина для ненависти у Викинга была всего одна — Анке Бернтольд. Он не просто любил ее, он был одержим ею. Когда она умерла, он поклялся отомстить всем ее обидчикам. Твоему отцу, Каттерфельдам, что однажды хотели отнять у нее наследство Бернтольдов, а после она закончила вместе с Керном. Он мстил каждому. Затаился, как крыса, и годами выжидал подходящего момента. Неправда. После смерти мамы Викинг переключился на меня. Он сам говорил, что остался при Бене Керне только ради меня, и доказывал это из раза в раз, не прекращая вытягивать меня из передряг, зависимости и всех приключений на пятую точку, в которые я так любил встревать. Уверен, он видел во мне сына, поэтому так отчаянно пытался помочь. — Он заботился обо мне, — уверенно произнес я, задрав подборок. — Может быть и так, однако ты всегда был лишь на втором месте для него. Думаешь, будь ты на первом, он бы пустил тебя спать с моим боссом, хотя видел, как тебе ненавистна эта мысль? — Клаус атаковал меня вопросами, каждый из которых, к сожалению, ранил меня все больше и больше. — Ох, для него возможность отомстить Каттерфельдам за возлюбленную была привлекательней, чем твое благополучие. — Ты заблуждаешься. Будь все так, он бы не согласился уехать со мной, наплевав на Мюнхен! — Это ты заблуждаешься, крольчонок. Викинг планировал уничтожить Каттерфельдов — как Рейнхольда, так и Тобиаса. Поражение моего босса ведь весьма неоднозначное, как и победа Тобиаса, понимаешь? Босс будет сражаться до последнего из-за мужа и наследника, поэтому в конце или босса и Тобиаса постигнет взаимоуничтожение, или же кто-то победит, но при этом утратит все прежнее величие и власть. Клаус улыбнулся. Легко и широко, как умел только он во время такого тяжелого разговора. — После Викинг жаждал крови твоего отца. Неужели ты считаешь, что Сабина Вагнер, его старая и верная подруга, подошла бы к тебе и предложила свободу и избавление от отца, не посоветовавшись с Викингом? Нет, мой маленький заблуждающийся крольчонок, Викинг все это и спланировал. Он втянул во все Сабину, как и придумал весь этот гениальный план, выставив себя в твоих глазах, чуть ли не святым. Ложь. Полное, несусветное вранье! Викинг не знал о предложении доктора Вагнер, пока я не рассказал ему! — После в его планах был побег под ручку с излюбленным чадом его возлюбленной — последним, что осталось от его дражайшей Анке, — продолжил мужчина, довольствуясь гневом на моем лице. — Да, он бы заботился о тебе до конца дней, ведь даже после смерти Анке, он обожал все, что с ней связанно. Ты бы не смог уехать без него, Отто. Он бы нашел тебя где-угодно и никогда бы не отпустил. Запер бы тебя в четырех стенах, не позволял бы выходить под предлогом поддержания скрытности. Он бы посадил тебя на короткий поводок, потому что боялся бы потерять единственную память об Анке. Викинг совершенно не такой! Он бы ни за что не запер меня так же, как однажды отец запер мать! Викинг был добрым, заботливым и любящим. Мы бы прожили прекрасную и счастливую жизнь, если бы этот ухмыляющийся ублюдок не застрелил его! Я ощущал: еще одно слово против Викинга, и я действительно возненавижу Эйзенманна всем сердцем. В этот раз действительно возненавижу. — Считаешь, я вру? — тихо рассмеялся тот и закатил глаза. — Взгляни на картину полностью, Отто. Викинг был последним ублюдком, который слетел с катушек, когда умер объект его одержимости. Еще одно слово, и я… — Если бы я не убил его, ты бы никогда не обрел долгожданную свободу. — Не делай из себя святого! — Я уж точно не святой, дорогой, — хмыкнул тот. — Но я могу пообещать, что буду заботиться о тебе лучше, чем Викинг или кто-либо. Я дам тебе то, что Викинг никогда бы не сумел — свободу… конечно, в пределах разумного. Взамен ты должен каждый раз выбирать меня, а не наркотики или прочую дрянь. Вверь себя в мои руки. Клаус наклонился, опершись руками на матрас по обе стороны от меня. Я инстинктивно втиснулся в стену, сильнее поджимая к туловищу колени. — О чем ты говоришь?.. Голубые глаза бегали по моему лицу. Его улыбка исчезла, что никогда не сулило ничего хорошего. — Я сказал, что не святой, Отто, — продолжил тот, медленно произнося слова, словно пробуя их на вкус. — Даже святые не могут сдерживаться так долго, как это делал я. Его глаза почернели. Мое сердце оборвалось. Один миг — и Клаус Эйзенманн поцеловал меня.