Аддиктивный синдром

Два дня без сна не прошли беспоследственно: я уснул. Это было неизбежно после выпитой таблетки болеутоляющего, которая оказалась настолько действенной, что убрала всю боль. Боль, за которую я держался, чтобы не уснуть. Наверняка Клаус рассчитал и это, поэтому не подсунул мне снотворного в еду… Кошмары. Ох, как же я ненавидел их. Хотел бы я хоть раз попасть в осознанный сон, но, к сожалению, каждое сновидение ощущалось так, словно я проживал его лично, без возможности выбраться. Были и такие кошмары, где я понимал, что нахожусь в сновидении, но не мог проснуться, обреченный проживать их до самого конца. Приснившийся кошмар был из раздела воспоминаний, которые начали посещать мои сны после знакомства с Викингом. Мой разум, учуяв триггер из прошлого, начал подкидывать мне давно позабытые воспоминания, мучая меня из раза в раз. Этот раз не был исключением. Мне только-только исполнилось тринадцать. Я хорошо запомнил, так как маму вернули домой за несколько дней до моего дня рождения после ее очередного побега. Мы праздновали в полной тишине, закрывшись в маминой комнате. Без подарков, торта и свеч, а я был и рад, что она вернулась, даже если это значило провести праздник рядом с человеком, погруженным в апатию. У Анке Бернтольд всегда был такой период после побегов, когда она не хотела совершенно ничего, но, к сожалению, на то время я не помнил этого, поэтому просто принял то, что она без настроения после очередной ссоры с отцом. Снившееся мне случилось через пару недель после праздника. Маме, которую никогда не выпускали из дома, разрешили выйти. Был выходной, я учил уроки дома, но стоило заметить, как мама куда-то собирается, сразу же присел ей на уши, желая пойти с ней. Однако она не разрешила. Впервые на моей памяти моя милая и разрешающая все матушка отказала. Я знал, что ее выход наружу не сулит ничего хорошого и приготовился к худшему. Весь день я провел, как на иголках, погружаясь в учебники и убираясь в комнате. Стандартный выходной моих школьных дней, однако в тот день все выпадало из рук, а я никак не мог сосредоточиться. Мама вернулась после обеда, поприветствовала меня и легла спать, стоило ей коснуться головой подушки. Даже не переоделась — настолько устала от поездки туда, куда я не знал. Я решил дать ей отдохнуть, а сам с облегчением вздохнул. Мама была дома. Все вернулось на круги своя. Я начал драить комнату куда активнее, подпевая под нос популярную песню, на которой помешались все одноклассники. Мое мимолетное счастье длилось недолго. В мою спальню без стука ворвался один из головорезов отца, сообщив, что тот ждет меня немедля. Тут-то во мне все и оборвалось. Отец никогда не звал меня по пустякам. Последний раз я разговаривал с ним пару месяцев назад, когда маме удалось сбежать. Как только стало известно о ее побеге, меня вытащили из постели и приволокли прямо в его кабинет, словно я был главным подозреваемым. А я ведь даже не знал, что она сбежала. Я остался брошен прямо, как и мой отец… На моей памяти Бен Керн ни разу не посещал наше с мамой крыло, что уж говорить, он никогда не видел мою спальню, как и не интересовался жизнью единственного отпрыска, успеваемостью и прочим. В те редкие случаи, когда он вспоминал обо мне, Бен Керн приказывал притащить мою тушу в его кабинет. Сам бы он ни за что не пришел к нам с мамой. У них с женой молчаливый договор. Мама не заходит на территорию отца в поместье, а он не вторгается в нашу. Возможно, поэтому я ощущал себя безопасно в нашем крыле, но когда головорезы без проса врывались к нам, я забыл о всяком покое. И вот я стоял в отцовском кабинете, смотря на то, как он дочитывает какой-то документ. Мое приветствие осталось безответным. Я переминался с ноги на ногу, теребя пальцы от волнения. Я ненавидел контактировать с отцом, но в то же время жаждал его внимания. Внимания, которые мои сверстники получали от своих пап безвозмездно… Поэтому можно смело сказать, что я жил от встречи к встречи с ним, которые никогда не сулили ничего хорошего. Этот раз не стал исключением. — У Анке не хватит смелости рассказать своему излюбленному чаду, поэтому я взял ответственность на себя, — произнес отец, отрываясь от документов. Он поднял взгляд на меня, цокнул языком, как делал, когда был недовольный мной, и устало потер переносицу. Я постоянно его чем-то расстраивал, хотя вовремя возвращался домой, нигде не шлялся и был одним из лучших по успеваемости в параллели. Шли годы, а я искренне не понимал, почему он считает меня полным разочарованием. В тринадцать я еще не понимал, что корень презрения отца лежит не во мне, а в моей матери. — Не вижу смысла как-либо смягчать информацию. Ты уже взрослый. Должен был и сам заметить, что после последнего инцидента твоя мать чувствует себя не очень хорошо. «Инцидент» — так Бен Керн называл каждый побег мамы. Возможно, он не был прав насчет того, что я уже взрослый, но он верно подметил: я давно заметил, что с мамой что-то не так. Ее настроение в последнее время находилось на нуле. Она продолжала улыбаться, как всегда, но стоило мне отвернуться, как ее прекрасная улыбка исчезала, а идеальная осанка искривлялась. Я читал об этом в сети. Врачи называли такое состояние депрессией или же женской истерией. Боясь как-либо негативно повлиять на маму, я просто пытался быть рядом с ней. Показывать, что я всегда рядом с ней, как бы она себя не чувствовала, и чтобы не происходило в ее жизни. Я просто был рядом, но в то же время боялся, как бы отец не запер маму в лечебнице — так, как обычно делали со спятившими или надоевшими женами в нашем круге. Однако мои усилия не производили никакого эффекта. Она все глубже погружалась в себя. Сглотнув, я согласно кивнул. Заметил, отец. Я все прекрасно заметил. — У нее рак. Это предварительный диагноз и нужно больше обследований, но Анке отказалась от них, как и от лечения. Шок. Отрицание. Принятие. Все сложилось в один пазл всего за несколько секунд в моем детском разуме. Ее состояние не было депрессией. Мама знала, что больна уже на протяжении долгого времени, чувствовала это, но сегодня решила подтвердить диагноз у специалистов, чтобы узнать, сколько ей осталось. Рак куда больше подходит под описание, нежели депрессия. Я немного знал о нем, так как наш учитель биологии им болел, пока окончательно не уволился со школы. Он был постоянно бледен, иногда во время уроков его начинало тошнить, совершенно внезапно, из-за чего он был вынужден прерывать уроки, отпуская всех домой. У мамы были те же симптомы и еще несколько, которые точно вписывались в картину. Но отказ от лечения?.. — Вы можете с ней поговорить?.. — жалобно попросил я, пытаясь не разрыдаться прямо перед отцом. Он уставился на меня нечитаемым взглядом, а после оскалился. Так, как умел только он, выражая всю неприязнь ко мне и моей матушке — его единственной семье. Это продолжало ранить меня, сколько бы лет не прошло. — Я не могу повлиять на ее выбор. Хочет умереть — пускай умирает. — Как… как вы можете быть таким безразличным?! — на одно вздохе произнес я и ту же заткнулся, как только отец встал. Нагнувшись под стол, он достал небольшой ящичек. Его коллекционный сигары. Всего десять штук в пачке, из которых осталось четыре. Он курил их только в самые важные моменты его жизни. Подарок моего деда — бывшего главы Керн, которого я никогда не знал. Отец прикурил и выдохнул густой дым в мою сторону, плотно закрывая мой силуэт им, чтобы не видеть меня. — Безразличный? — оскалился тот и сделал еще одну затяжку, более глубокую и отчаянную. — Однажды ты поймешь меня, сын. Однажды ты осознаешь, что этот рак — ее наказание. Хах, да твоя любимая мамочка та еще черствая сука! — Не говорите так… — мой шепот растворился в дыме вместе со слезами. — Не говорите… — Не говорить что? — усмехнулся отец и отвернулся к окну, более не смотря на меня. — Что твоя мама сделала меня таким? Именно ее появлении сделало меня монстром. А теперь она планирует уйти, оставив мне тебя… Это проклятые, знаешь? Все вы, Бернтольды, только и умеете, что разрушать. Каждый из вас законченный эгоист. Однажды ты разрушить эту семью, как сейчас это делает твоя мать, однако я не позволю тебе. Ни тебе, ни ей. Сон на этом не закончился, но стал более расплывчатым. Я разговаривал с мамой, умолял ее принять лечение, пройти больше обследований, но она продолжала отказываться, говоря, что не желает мучить меня долгим и болезненным путем излечения. Мы все говорили и говорили. День сменялся днем, а ей становилось все хуже и хуже. Шли дни, месяцы, годы, а я все сидел у ее постели, из которой она почти не поднималась. Умывался реками слез от отчаяния и безысходности, а после… После я проснулся. Вернее, меня вытащили из кошмара. Казалось, мое лицо покрылось слоем влаги, однако не от слез или пота, как я предположил сначала. Что-то шершавое, но в то же время мягкое и теплое, касалось моих щек, лба и носа. Я инстинктивно выставил руки, ощутив давление в области груди. Они уперлись прямо в что-то твердое, но одновременно мягкое и… живое? Я распахнул глаза и удивился еще больше. На меня смотрел пес. Длинные висящие уши. Нешироко раскрывая пасть со свисающим языком, который, очевидно, побывал на моем лице совершенно недавно. Его широкие лапы уперлись мне в грудь, из-за чего мне казалось, что я задыхаюсь. Словно ощутив мою тревогу и страх, собака мотнула головой, негромко заскулила и слезла с меня, направляясь прямо к хозяину. Клаус тоже был здесь. Он погладил пса, улыбнулся ему, и тот радостно замахал хвостиком. Не знаю, что удивило меня больше: Клаус, который ждал моего пробуждения, пес или же настежь открытая дверь позади них. — Закрой рот, а то муха залетит, — пошутил мужчина и я тут же его закрыл. Сразу после пробуждения я и так мыслил тяжело, а тут еще и столько вопрос роилось в голове. Но последнее, эта распахнутая дверь так и манила взгляд. — Сейчас осень, — возразил я, намекая, что никаких мух нет. — Почти зима, вообще-то. Люблю зиму. Я уставился на него с недопониманием и тот громко рассмеялся. Точно, на улице ведь был ноябрь. Еще каких-то пару недель и наступит долгожданная зима, которую я планировал отпраздновать далеко от Мюнхена. Собака, словно ощутив хорошее настроение хозяина, начала бегать вокруг стула, на котором тот сидел. Эйзенманн постоянно тягал его с собой. Ну правда, не на полу же ему сидеть. Это моя привилегия, как пленника. — Еда уже остыла, пока ты спал. Ты спишь, как убитый, знал? Тебя не разбудит, даже пушечный выстрел! Правда? А мне казалось, что у меня чуткий сон. Хотя кто его знает, по состоянию моего лица можно сказать, что его долго и упорно вылизывали… Отогнав причудливые мысли, я принялся за еду. Тосты совершенно остыли, а вот суп был еще теплым. Как всегда, еда была вкусной, но меня удивила не так похлебка и бутерброды, как чай. Сегодня вместо воды Клаус принес мне чай! — Не хотел пить в одиночестве, — сказал тот и показал мне свою чашку, которую я совершенно не заметил в его руке. Закончив с едой, я заглотнул все принесенные таблетки. Ромашковый чай с медом напомнил мне о Викинге. Скандинав не добавлял в него мед, противясь всякому вмешательству сладкого в напиток… Я улыбнулся дну чашки и оперся плечом о стену. — Снова болеутоляющие? — удивился я, радуясь, что боль в мышцах, с которой я проснулся, медленно отпускает меня. — Хочешь поговорить? Я все сказал еще вчера. — Хочу, — мотнул головой мужчина и отпил чай. Черт, его движение были такими по-аристократически изящные. Не скажешь, что отпетый убийца и психопат. Что ж, давай поговорим. Покуда боли нет, я согласен на все. Не знаю, что это за таблетки, но с ним я могу хотя бы говорить и двигаться, а не лежать овощем, не в силах даже самостоятельно посетить уборную. Мой взгляд зацепился за собаку, которая была такой активной, что едва ли могла усидеть на месте. Она имела коричневый окрас с яркими подпалинами на носике, щечках и над верхними веками. Также эти пятна были расположены и в некоторых иных местах по ее немного длинноватому атлетичному телу, но сказать точно я не мог, так как она сидела ко мне передом. У нее были яркие светлые такого же непонятного цвета, как и у ее хозяина — то ли серые, то ли голубые. Породистый пес — это я точно мог заявить. При чем молодой. Наверное шесть месяцев или восемь, а может и больше, я ведь совершенно не разбирался. Заметив мое внимание, собака подбежала ко мне. Я потянулся к ней и со всей осторожностью погладил по голове. Насколько я знал, уши в собак крайне чувствительные и я боялся, как бы та не восприняла мою ласку за плохие намерения. Вопреки опасению, псу не просто понравилось, он полез на меня, желая большего внимания. Встав лапами на мою грудь, он начал активно вилять хвостиком и тихо подлаивать, намекая продолжать. Я спустился ладонью вниз по ее бархатистой короткой шерстки и начал чесать ей спинку. Собака забралась на мои сложенные в позу бабочки колени, развернувшись лицом в хозяину, будто спрашивая разрешения. Клаус одобрительно хмыкнув, тогда как я продолжался задаваться вопросом: у чертового Клауса Эйзенманна собака?! Как бы это правильнее выразить… Он не похож на собачника. Он-то и людей на дух не переносит, а тут животное?! Хотя нет, в этом все же есть закономерность: раз люди его ненавидят, то хоть кто-то же не должен действовать ему на нервы. Кого-то же он должен терпеть. Кто-то же должен любить его, несмотря на все. Закон равновесия, как никак. Смешно, что Клаус умеет находить язык именно с собаками, ведь за спиной все зовут его цепным псом! — Теперь понятно, откуда были звуки, — пробубнил я себе под нос, продолжая ласкать животное. — Ты о скрежете? Они хотели познакомиться с тобой. — Они?.. Не успел Клаус ответить, как ко мне пришло осознание его слов. В дверях стоял большой черный пес с торчащими кверху ушами. Нет, не просто большой, он был огроменный! Казалось, если я встану на ноги, то он достанет мне до талии, если не больше! И к черту мой низкий рост! Даже Клаусу он бы достал до бедра, а ведь тот выше меня на голову, а то и больше! Пес начал рычать. Я инстинктивно сжался. Знал, что нельзя показывать страх перед собаками, но тело выдало меня быстрее. Собака, мирно лежавшая на моих коленях, начала тихо рычать в ответ, словно защищая меня. — Тихо, — спокойным голосом приказал Клаус и оба пса мгновенно умолкли. Да что говорить, я и сам, как тот пес, мысленно притих. — Асмодей, иди ко мне. Сидеть. Пес неспешно подошел к хозяину и сел сбоку, но не отвел от меня взгляд. Его темно-карие глаза наблюдали за каждым моим движением, хотя все, что я делал, это глубоко дышал и моргал. Этот исполинский пес, в отличие от второго, принял меня за потенциальную угрозу и мгновенно начал защищать хозяина и свою территорию. Поверь, пес, я тоже не хотел вторгаться в твой дом! — Асмодей?.. — в замешательстве переспросил я. — Кличка прямо для него. — Демонская? — усмехнулся Клаус и погладил пса по голове, призывая успокоиться. — Не то слово. Эйзенманна рассмеялся себе под нос. — Асмодей хороший мальчик, просто он не любит людей. Когда тот был маленьким, с ним плохо обращались, вот и вырос в такого злюку. Лили другая. Она еще ребенок, поэтому всю ночь не давала мне спать, когда учуяла присутствия еще одного человека в доме. Ее не проведешь. — Лили от Лилит? Раз одного пса назвал в честь демона, то второго в честь царицы ада? — Какой сообразительный крольчонок. Правда, Клаус Эйзенманн умел давать клички. Крольчонок, кошак, Асмодей и Лилит. Да у него талант. — Ей не подходит. Какая из нее демоница? — озвучил я свои мысли, почесав собаку за ушком. Она посмотрела на меня и, клянусь, улыбнулась! Она была такой милой и ласковой, в отличие от Асмодея, что только и хотелось затискать ее. Сразу вспомнилось, как я планировал завести домашнее животное, как обживусь в новом месте подальше от постоянных проблем. Теперь это желание казалось таким недостижимым… — Хах, имя ей подходит, — возразил Клаус, скосив взгляд на Асмодея. — Ты бы видел, какой она становится демоницей, когда видит кошек. А мы ее оттягиваем от бедных хвостатых, не так ли, Асмодей? Пес коротко посмотрел на хозяина, а после вернул взгляд на меня, будто подтверждая слова Клауса. Не знаю уж, что за порода у этих двоих, но они явно выглядят очень смышлеными и разумными. Почти, как люди… Черт возьми, кажется, я начинал понимать этого психа! — Вернемся к теме, — огласил Клаус и вытянул из кармана телефон. — Я тут прошерстил твой телефон и угадай что? Я присмотрелся: в его руке действительно был мой телефон. Черный в темно-синем чехле. Должно быть, он забрал его, когда поместил меня в подвал. Я и думать забыл о том, где он. — Что? — протянул я, в душе ни чая, что там интересного можно найти. — Нет, давай поиграем в угадайку. Что же Клаус мог такого найти в телефоне крольчонка? Интимные фоточки? Снова его игры. На этот раз хоть без пистолета. Теряешь хватку, Эйзенманн? — У меня их нет. — Я заметил. У тебя нет совершенно никаких фото. Даже скриншотов и тех нет. Пуская галерея, — подтвердил мужчина то, что я и сам знал. — Дальше. — Нашел мою переписку с Викингом? — На самом деле да, нашел. После фоток тебя голеньким меня интересовала переписка с Викингом. И знаешь что? Снова же ничего! Лишь твои вопросы, когда он приедет и его с ответами. Все, — развел тот руками, словно я и сам не знал. Викинг был тем человеком, что решал все непосредственно лично, а не через сообщения. В особенности со мной. — Играем дальше. Что же я мог найти в телефоне двадцатиоднолетнего парня, м-м? Что же он там нашел такого? Я ведь и телефон то не пользовался толком. У меня не было соцсетей. Изредка я читал новости в интернете или смотрел сериалы, звонил и писал и того меньше. — Не знаю… Клаус хмыкнул, удовлетворившись моими страданиями. Асмодей лег перед ним, внимательно наблюдая за развлечением хозяина. Одному мне было не капли не весело. — Не знаешь? А я вот что тебе скажу, крольчонок: здесь нет ничего, — произнес Клаус, помахав телефоном в воздухе. — Даже в поиске браузера одни лишь сериалы и то недосмотренные. У тебя нет фотографий. В списке контактов лишь Викинг, Керн, та женщина из Вагнеров, дилер и номер университетского старосты. Ничего интересного. Ничего важного. Словно это ничейный телефон. Одноразовая сим-карта. Как я и думал: он ничего бы не нашел, ведь я не пользуюсь телефоном так же активно, как мои сверстники. Да и зачем? Моя жизнь не настолько увлекательна, чтобы делиться ею с кем-то или запечатлять моменты. Я никуда не езжу никуда дальше Мюнхена, а ту веселую часть моей жизни, что когда-то была у меня когда-то, нельзя было выставлять в сеть. Мной никто никогда не интересовался, а посвящать незнакомцев в своим мысли я точно не хотел. Так и сложилось, что я стал законченным одиночкой, ведь у моих сверстников были совершенно иные приоритеты и взгляды в жизни. Иногда мне казалось, что я чувствую, словно должен был родиться раньше лет на двадцать, когда никого не заботило сколько подписчиков и лайков в твоей ленте. Словно мне стоит быть таким же, как Эйзенманн и люди его возраста, который плевать с высокой колокольни на социальные сети. Я ведь тоже в каком-то смысле предпочитаю общение лицом к лицу, чем с помощью телефона… Но Клаусу этого не понять. Он с самого начала видел во мне ребенка. Наглого и избалованного любимым папочкой. Тем, кем я никогда не был. Интересно, сколько времени ему еще понадобиться, чтобы понять, как же он ошибается насчет меня? Что я совершенно не тот человек, образ которого он пририсовал себе в подсознании. — Что ты хочешь от меня услышать, Клаус? — Давай, скажи это вслух. — Я не понимаю, что ты от меня хочешь. Правда, эти твои игры… — Скажи это, Отто, — перебил мужчина, настаивая на своем. — Скажи мне, как долго тебе безразличен этот мир? Как долго ты живешь с мыслью умереть? Так вот, что его интересовало. После вчерашнего разговора, наконец, до него дошло, что во мне не теплеет ни капля тяги к жизни. Вопрос только в том, зачем ему это знать? Ему ведь должно быть совершенно наплевать на предателя… — С момента смерти матери, — и сам не понял, как честно ответил ему. С ее смерти я стал никому не нужен. Да, я нужен был Викингу, но я не знал о нем целых шесть лет с ее смерти. С момента кончины Анке Бернтольд я словно утратил ту часть себя, что пыталась быть хорошим, послушным мальчиком, добрым и искренним, который бы мог порадовать маму. Мне стало некого радовать, а вскоре я понял, что и расположения отца мне не добиться. Я остался сам по себе и в конечном счете одиночество привело меня к наркотикам, что давали мне хоть немного красок в жизни. Ее смерть изменила все. — Вот это я и хотел услышать. В этом наша проблема. Как же я смогу наказать тебя за причиненные грехи если ты и жить-то не хочешь. Ты ведь почувствуешь облегчение, пусти я тебе пулю в лоб, не так ли? — Как долго до тебя доходило, — оскалился я, но быстро утратил все раздражение, стоило Асмодею оскалиться в ответ. Клаус наклонился, чтобы погладить своего любимчика, а после неспешно поднялся. Всего несколько шагов — и он оказался у меня. Присел и поласкал Лили, которая радостно замотыляла хвостиком, несильно шлепавшим меня по рубашке. — Я тут подумал… Ты достаточно настрадался. — Что ты предлагаешь? — спросил я, уже совершенно запутавшись во всем. — Отпустишь меня? Дашь мне уйти? — Отпустить? Клаус громко рассмеялся, забавляясь моим предложением. — Я не отпущу тебя. Ты останешься здесь, покуда я не буду убежден, что эта дрянь не выветрилась из тебя без остатка. Раз я не могу убить тебя, мы предпримем другую тактику. Ты очистишься и больше никогда не притронешься к наркотикам. Для заядлых наркоманов, как ты, невозможность получить дозу — худшее из худших… Однажды ты выйдешь из этого подвала, но будь уверен, я всегда буду приглядывать за тобой. Ты никогда не вернешься к игле, и я не дам тебе покончить с собой. Это твоя цена за грехи — жизнь. Мужчина поднялся, чертовски довольный тем, что придумал. Фактически, он погрузил меня в клетку. Даже, если он правда меня отпустит, он лишит меня всего, что приносило радость в жизни — наркотиков и свободы. Мир опять станет серым, одиноким, а я в нем буду самым грязным, черным пятном. Отныне существование станет моим наказанием. Клаус Эйзенманн придумал и правда самое худшее наказание, а я ему в этом помог. — Мы с тобой начнем все заново. — Ты псих! — вскрикнул я, желая оказать от него так далеко, как только можно. — Какое к черту «заново»? Пристрели меня и не мучай нас обоих этими бессмысленными разговорами! — Вот как? — улыбка на его лице стала шире. — Тогда я привяжу тебя к себе настолько, что ты и думать забудешь об этой дряни. Каждый раз, когда тебе захочется влить в себя какое-нибудь дерьмо, ты будешь вспоминать обо мне, об этой комнате и о том, что я заставлю пройти тебя еще и еще раз, и еще, покуда ты не выздоровеешь… Я заставлю тебя жить, Отто Керн. Клаус позвал псов к себе, похлопав по бедру. Лили вскочила из меня и побежала к хозяину. Асмодей вальяжно поднялся, не спуская из меня настороженный взгляд. — Мы начнем все сначала, — повторил он еще раз, на этот раз куда увереннее и смелее.