Аддиктивный синдром

Ночь была полной ужасов и метаний. После ухода Клауса мое состояние стремительно ухудшилось. Дело было не в сердце, ведь я выпил горсть таблеток для поддержания слабой мышцы, дело в ломке, которая с каждым часом становилась все сильнее и сильнее. Прошлый раз, когда Викинг помогал мне с «сушкой», омерзительное состояние длилось ровно семь дней, пока он не ставил спасительную капельницу. Мужчина помогал мне есть, когда руки отказывались держать ложку, помогал мыться и справляться с нуждой, переодевал и менял постельное белье, насквозь промокшее в поту. Незавидная была у него работа, а теперь я должен справиться со всем сам. Проблема в том, что я не знал, хватит ли у меня сил. Всю ночь я провел возле туалета из-за чертовой тошноты. Как только думал, что больше из меня ничего не вылезет, я в который раз убеждался в обратном. Стоило доползти к матрасу и принять горизонтальное положение, как мир перед глазами начинал вертеться, словно я перебрал с алкоголем, и приходилось опять бежать в санузел. В конце концов я настолько устал, что решил провести ночь прямо там. По ощущениям и моим скромным подсчетам к утру немного полегчало. Всего на немного, а после тело начало содрогаться от судорог, которые сковывали движения и дыхание. Помогала холодная вода. Я просидел под струями душа долгое время. Вода помогла снизить жар, а также справиться с тошной и выворачиванием суставов. Рубашка неожиданно приятно прилипала к телу вместе с волосами, которые я также поддерживал в мокром состоянии. Лучше уж мокрые, чем влажные от пота. Тяжело. Было невероятно тяжело. Чем сильнее жар одолевал тело, тем быстрее я терял связь с разумом. В уме пытался считать время, но когда насчитал шестой час с ухода Клауса, я потерялся в мыслях и забыл о счете. Не так уж он и важен. Утро сейчас или ночь — какая разница, если в любом случае Эйзенманн не позволит выйти из этого места. Никогда. Уснуть я даже не пробовал. Знал, что стоит хоть немного окунуться в сон, как придут кошмары. Они неизменно приходят во время ломки, не было ни разу, чтобы я не засыпал, пробуждаясь не от них. В этот раз кошмары были бы куда хуже. Не только из-за ломки, но и из-за пережитого опыта. Там был бы Викинг, мама, их кончина и предсмертная агония. Был бы отец. Был бы Дениц. Его тело уже нашли? Клаус упоминал, что я находился в отключке три дня. Может, уже наступил четвертый день, как меня забрал Эйзенманн? Деница бы начали искать. К этому времени отцу уже должны были донести о том, в чьих я руках, а значит он стал искать Деница — ответственного за меня человека, который должен был бы предотвратить мое похищение. Похищение… Нет, правильнее было бы назвать мое заключение наказанием. Я не сопротивляюсь ему. Я получаю ровно то, что заслужил. Отец… Ищет ли он меня? Я ведь нужен ему. Он нуждается в продолжении рода, а значит будет пытаться забрать меня у Каттерфельда, может, попытается выменять на что-то нужное. Заручится ли он поддержкой Тобиаса или тот скажет самостоятельно разбираться с потерянным наследником. В конце концов, я ведь наследник. Без меня отец утратит добрую долю власти и авторитета. Ведь таков наш мир, в котором мы живем. У Бена Керна должен быть хотя бы номинальный, но наследник, который в глазах представителей преступного мира продолжит род. Я нужен ему, поэтому он будет бороться за меня, даже если не теплит ни капли отцовских чувств. Пусть пытается меня освободить, в любом случае он потерпит поражение. Неделя — вот сколько я прострадаю от ломки, а дальше мои мучения пойдут на спад. Клаус насладится пиком моих страданий, а после убьет. Мое время ограничено, а судьба предопределена. Я был бы глупцом, продолжи сражаться и пытаться сбежать. Поэтому я не собираюсь противостоять. Я принял исход этой войны, наказание и неизбежную кончину. Дверь в бойлерную открылась. Послышались шаги, а вскоре и скрип дверей в туалет. Так Клаус и нашел меня — забитого в углу наркомана, трясущегося от озноба после длительного душа. — Завтрак, — оповестил он, смерив меня взглядом. — Поднимайся. Больше он не сказал ни слова, покинул санузел, оставив меня разбираться со своими проблемами одного. Ведь так желал я. «Мне не нужна помощь человека, убившего Викинга!» Я начертил черту. Клаус все понял. Не с первого раза, но мне удалось подняться. Сорву, если скажу, что мне стало хоть капельку лучше. Все болело, но не до такой степени, чтобы беспомощно рыдать в подушку, моля о пощаде. Я должен принять наказание стойко и без нытья. Так я и собирался, но стоило перешагнуть высокий порог поддона, как я жалко свалился на пол. Переоценил силы. Чтобы подняться еще раз, понадобилось куда больше времени и усердий. Дабы не было так уж тяжело, я снял мокрую рубашку, которая казалась такой тяжелой, как диски для штанги. Дальнейший путь дался немного проще. Каждый шаг отнимал все больше сил и, когда я наконец-то добрался в матрасу, просто свалился на него, больно ударившись затылком об одну из труб. Клаус так и смотрел на меня. В его взгляде читалась жалость, но он не жалел меня. Он просто подавлял отвращение к моему существованию жалостью. Мужчина притащил откуда-то стул и сел, подсунув ботинком поднос с едой ближе ко мне. Я почувствовал себя не больше, чем псом, которому бросили остатки, чтобы тот не помер с голоду. Однако на подносе были далеко не остатки, а вполне съедобная еда. Свежий суп, на этот раз овощной с тостами, а также стакан воды. Я потянулся к ложке и крепко сжал ее, не позволяя той ускользнуть из рук. Есть было сложно. Руку, начиная от плеча, заканчивая пальцами, потряхивало вслед движениям. Я смог зачерпнуть несколько картофелин, моркови и капусты с луком и проглотил. Сделал так еще несколько раз, пока ложка все же не выскользнула у меня из руки. Отложив ее в сторону, я взял горячую тарелку и просто выпил бульон. Больше в меня не лезло, но ожидающий взгляд Клауса ясно дал понять: пока я не съем тосты, он не оставит меня в покое. Я проглотил их, почти не разжевывая. Завершающим этапом были лекарства. Я проглотил их вслед за тостами и запил водой. Завтрак был окончен. — Спал? — спросил мужчина, прервав, затянувшуюся тишину. Я кивнул. — Тебе нужно поспать, если не хочешь отбросить коньки раньше времени, — мгновенно просек тот мою ложь. — Если думаешь, что я дам тебе умереть от голода или недосыпа, ты ошибаешься. Сколько бы раз мне не пришлось откачивать тебя, я достану тебя из другого мира. Ты не улизнешь и не убежишь от меня. Столько слов за раз? И этот тот же Клаус Эйзенманн, что еще минуту назад двумя словами заставил меня подняться и позавтракать? Я думал он не произнесет и десяти слов за день после того, что я наговорил ему вчера, но вот он здесь и в разнообразной манере пытается вбить мне в голову одну вещь. Моя жизнь принадлежит ему. — Я… н-не могу уснуть, — прошептал я и закашлялся. Голос ужасно охрип после неизвестно сколько времени проведенного под холодным душем. — Почитать сказочку на ночь? — не без доли ехидства спросил тот. — Какой нежный папин сыночек! Что мне еще для тебя сделать? — Кошмары, — произнес я на одном дыхании, объясняя нежелание спать всего одним словом. Клаус уставился на меня, как на сумасшедшего. Должно быть, он никогда не сталкивался с кошмарами, которые выворачивали душу наизнанку от страха и реалистичности снов. А вот меня эти сновидения преследовали постоянно. Даже, когда я был под наркотиками, но в период ломки они становились особенно активными, появляясь перед взором каждый раз, стоит закрыть глаза. Мужчина оперся локтями на разведенные колени и наклонился ко мне. — Если не поспишь, пока меня не будет, я запихну в тебя снотворное. Еще одна угроза. Я сглотнул и отвернулся. Прекрасно, пускай попытается. Надеюсь, он переборщит с дозой, мое сердце не выдержит и этот ад закончится. — Я тут вспомнил о машине, на которой ты приехал на кладбище. Она показалась мне смутно знакомой. Я подумал, что она твоя, но как оказалось она принадлежит твоему папочке. Должно быть, ты украл ее, не так ли? И я даже знаю для чего. Эйзенманн усмехнулся и бросил на матрас документы. Паспорт, свидетельство о рождении, прописка и еще много фейковых бумаг, которые я забрал у Викинга из дома. Мои поддельные документы. — Хотел сбежать? Глупый вопрос, когда у него на руках была стопка с поддельными документами, а в машине Клаус нашел еще и приличную сумму наличных. Наверняка Эйзенманн узнал и о билетах в Италию. Такой профессионал, как он, не мог не узнать. Ищейка Каттерфельда. Его личный ручной песик. — Я вот что не понимаю: зачем тебе уезжать? — усмехнулся тот, прокладывая путь глазами от потолка ко мне. — Ладно у тебя с Керном не лучшие отношения. С Каттерфельдами тоже налажал. Однако ты наследник Кернов, у тебя есть защита семьи и Тобиаса, раз твой папаша перебежал на его сторону. Смысл уезжать, да еще и в такой спешке? А ты ведь явно спешил. Никакой одежды или личных вещей, только деньги и документы. Я впился пальцами в матрас и простонал, когда очередная судорога свела ногу. Отдышавшись, я открыл глаза и поднял измученный взгляд с бумаг на Клауса. Надеялся, что он не будет продолжать эту пытку вопросами, но в голубых глазах читалось желания узнать правду любой ценой, а я даже не знал с чего начать и стоит ли врать? Стоит ли рассказывать о том, как я ненавижу отца, этот город, интриги и чужую войну, поэтому мечтал уехать так далеко, как мог? Или рассказать об обещании, из-за которого я жаждал найти счастье подальше от родного города? А может соврать? Сказать, что я до дрожи страшился получить наказание от Клауса Эйзенманна, вот и пытался скрыться? Соврать, что до чертиков боюсь его?.. Было много вариантов, но я выбрал тот, который давил на меня больше всего. Вариант, который напомнит Эйзенманну еще раз о человеке, жизнь которого он оборвал. — Мы с Викингом п-планировали уехать вдвоем, когда все закончится. Я дал обещание, что сбегу, даже если он н-не сможет… В ту ночь я д-должен был сесть на поезд. Секундная заминка — и Клаус взорвался. — Значит, опять Викинг?! Я только и слышу о нем! Он засел в твоей голове, как гребаная заевшая пластинка! Верно, заела, и я не знал, как избавиться от нее. Точнее, я не желал, ведь она была единственным, что осталось мне от него. Пластинка, которая постоянно играла в моей голове мелодию скорби, утраты и горя, напоминая, чего я лишился. Чего меня лишил Клаус Эйзенманн. Я считал своим долгом наполнить Клаусу о Викинге. Не знаю, может ли вина терзать этого бессовестного психа, но я хотел бы, чтобы он чувствовал хоть каплю стыда за отнятую жизнь! — Проехали, — мотнул головой мужчина и раздраженно закатил глаза. — Я так и не услышал то, что хотел. Почему тебе не сиделось в городе за четырьмя стенами папочкиного замка? Почему убегал в спешке? Но больше всего меня интересует, какого черта на тебе была кровь в тот день, и кто сделал это? Мой разум не мог обработать все вопросы, поэтому он сосредоточился на последнем. Клаус потянулся в мою сторону и ткнул пальцем прямо в мою обнаженную грудь — в месте, где заживал шрам в виде буквы «Д». Доктор наклеил на рану пластырь, но тот быстро слетел в душе, как и многие другие, вместе с бинтами. Я успел позабыть о метке, но Клаус напомнил, вернув воспоминаниями в тот момент, как я бежал со всех ног, пытаясь убежать от насильника. Как он поймал меня. Как вырезал свое имя у меня на коже. Как я выхватил его нож и… Как я убил Деница. Я оперся на стену и поднялся, завалившись на нее. Теперь я был на уровне глаз Эйзенманна, который по-прежнему сидел, наклонившись ко мне. Хочет правду? Хорошо, я расскажу ее, но то, что случилось между нами с Деницем — только моя боль и грех. Клаус посторонний человек, который не имеет совершенно никакого дела к моей жизни. — Отец ненавидит м-меня. Хочет от меня ребенка, который станет наследником в-вместе меня… Ты хотел причину? Вот она. Я ненавижу свою с-семью настолько, что был готов сбежать на край света!.. Я судорожно вдохнул, ощутив, как сбилось дыхание, пока я пытался разборчиво произнести хотя бы пару коротких предложений. То, что я сказал, было правдой. Первоначальная причина, почему я жаждал сбежать. Позже на нее наложилось и ситуация с Каттерфельдом, и пренебрежительное отношение отца, и наркотики, и две попытки изнасилования, и куда же без убийства Викинга. Как я мог оставаться и дальше в городе, который кишит неприятными воспоминаниями? — Так Керн не хотел видеть тебя наследником… Что ж, это многое объясняет. — Мужчина довольно приподнял один из уголков губ и откинулся на спинку. — Я вернусь вечером и мы продолжим наш разговор. Если не поспишь, обещаю, придумаю что-то интересненькое. Клаус оскалился, намекая, что «интересненькое» явно не сулит ничего хорошего. Мужчина поднялся и подхватил под руку стул. Конечно же, он не оставит его. Даже я знаю, что можно сделать со стулом, любой достаточно длинной тканью и трубами под потолком. Вот только Клаус так и не понял две вещи обо мне. Первая — я не собираюсь убивать себя самостоятельно. Вторая — я жажду получить наказание от него, которое поможет очистить совесть и душу, поэтому не сопротивляюсь. — Пора идти искать сбежавшего кошака, пока он не сбежал из страны. «Кошак» — такую кличку Эйзенманн дал Джерому Эвансу. Неужели Клаус считает, что Эванс все еще на территории Германии?.. Но ведь Вагнеры знали, что Эванс еще в первый день покинул страну. Знали, но… не сообщили?.. Пытаются выменять информацию на что-то? У них явно своя игра, как и у всех в этом чертовом мире. — Его здесь н-нет. Мне надоели эти игры. Пускай уже весь этот бардак окончится и все вернется на свои месте. Мой подарок проигрывающей стороне на последок. Попытка загладить вину. — Ты о чем? — остановился Клаус, перед тем, как потянуться к дверной ручке. — Они водят вас за нос. Эванс с-сбежал из страны еще в первый день. Извечная улыбка на лице мужчины стремительно исчезла, а на ее место пришла рабочая собранность и серьезность. Для Клауса мое заключение подобно игре, но когда дело доходит до чего-то действительно важного, он переключается с весельчака на хладнокровного убийцу. Столь резкая перемена пугает, от чего по моей коже мгновенно пробежала стая мурашек. — Кто тебе сказал? — Сабина Вагнер. — Эти чертовы Вагнеры! — Клаус со всей силы зарядил кулаком в двери. К счастью или к сожалению, они были сделаны из металла, ведь наверняка бы он пробил в них дыру. — Прошло пять дней, а они так и не сообщили об этом!.. Вижу, ты близко общался с этой женщиной? Еще одна предателька, как и вся ее чертова семейка докторишек! Если бы боссу не нужна была их власть, я бы с удовольствием пристрелил всех их… К концу голос Клауса утих, а тембр стал обжигать льдом. Даже не ощущая к Клаусу никакого страха, я сжался: слишком уж холодны были его слова. Получается, Вагнеры не рассказали все, что знали, когда перешли на сторону Рейнхольда? Странно… Однако не мне разбираться в причинах их поступков. Я больше не увижу ни одного из представителей их семьи, ведь скоро умру. Больше эта война, грызня между семьями не коснется меня. И я не могу дождаться момента, когда все прекратится. — Я бы поблагодарил тебя за информацию, если бы ты не был причиной побега Эванса, — мужчина выплюнул эти слова мне в лицо и открыл двери. Снаружи показалась лишь сплошная бетонная стена. Ни дверей, ни ступенек — ничего. Очевидно, в подвале была лишь одна комната — бойлерная. — Я предупредил: если не поспишь, тебе же хуже. Клаус вышел и громко хлопнул дверью. Послышался щелчок замка с той стороны. Он поехал проверять полученные от меня сведения, а я… я снова остался в полнейшем одиночестве справляться с болью.

***

Я не собирался поддаваться угрозам. Гнев Клауса менее страшен, чем кошмары. Эйзенманн не убьет меня и не покалечит. С момента, как попал в его руки, я осознал, что физического вреда он мне не причин. Он пригласил доктора, что позаботился о моих ранах, пичкал меня таблетками и плотно кормил. Если бы я не знал, что он убьет меня по окончанию ломки, предположил бы, что он заботится обо мне. Но о предателях не заботятся. Клаус лишь оттягивает неизбежное, продлевая мои мучения. Конечно, я находил странным то, что он не избивал и не пытал меня. Клаус, этот конченый псих, явно мог сделать так, чтобы я мучился в разы больше. Сломал бы руку или ногу, но он ко мне совершенно не прикасался. Конечно, это странно. Эйзенманн всегда действовал четко согласно приказу босса, но с трудом верится, что Каттерфельду я нужен живым. В памяти навсегда отпечатался тот взгляд, который Рейнхольд подарил напоследок. Он желал, чтобы я исчез из этого мира после того, как разрушил его жизнь из-за столь мизерной причины — наркотики… Как бы то ни было, время до прихода Клауса я прождал, мучаясь от ломки. Вся съеденная еда снова оказалась в туалете. Жар был так силен, что я снял с себя всю одежду, щеголяя в одном исподнем. Повесил сушиться штаны и рубашку на горячие трубы, поэтому когда за жаром пришел озноб, надел уже теплую высохшую одежду, замотавшись в плед. Вскоре я расстегнул рубашку, когда стало слишком душно. Второй день ломки оказался не настолько мучительным, как ожидалось, а значит… Все самое худшее впереди. Вновь не было, чем заняться. Я провалялся на матрасе все время с ухода Эйзенманна, мучаясь от боли и бессонницы. Как бы Клаус не хотел, я не мог уснуть. Тело было измотанным, но сон не шел. Он не понимал, как это тяжко, ведь никогда не испытывал тяжесть ломки. К тому же кошмары… Нет, я бы точно не уснул. Завтрак — так Клаус назвал прием пищи, а значит, когда он приходил, было утро, я не ошибся в расчетах. У него ненормированный график, стало быть вернуться он может в любой момент. У Эйзенманна наверняка много работы. Однажды, когда мы близко общались за вождением байка, он немного рассказал о своей деятельности. Ну как, рассказал — пожаловался, он любил жаловаться на все, что происходило в его жизни в шутливой манере. Я совру, если скажу, что не скучаю за этими временами… Работа Клауса заключалась не только в непосредственной охране Рейнхольда Каттерфельда. Грубо говоря, он был его телохранителем, ведь часто его главной задачей становилась охрана жизни босса. Мужчина всегда должен был находиться рядом с Каттерфельдом, когда тот покидал пределы безопасного поместья. Клаус был его правой рукой и руководил всеми телохранителями и головорезами семьи. Уверен, он также участвовал в сбыте оружия — незаконной деятельности их семьи. Временами Эйзенманн выполнял и грязную работу, такую как убийство предателей, но также он был ответственен за налаживания связей. Я не знал много о жизни Клауса Эйзенманна и откуда у него было столько связей в преступном мире, но Каттерфельд держал его при себе еще и по этой причине. Когда Рейнхольд стал главой семьи после смерти родителей, его связи можно было пересчитать по пальцам, то же касается его власти и авторитета — он был нулевым. Беспомощность племянника играла Тобиасу на руку. Тогда-то Клаус и сыграл свою роль. Имея множество связей, он помог Рейнхольду стать тем, кем он является сейчас. Я без понятия, почему они воспринимают друг друга, как подчиненный и хозяин, если их отношения куда больше похожи на союз двух влиятельных людей. Зачем Клаус занимается грязными делами? Имеет ли к этому какое-то отношения то, что Эйзенманна когда-то убил родителей Каттерфельда?.. Их отношения слишком запутаны. Если бы не знал Клауса, я бы легко предложил, что Эйзенманн питает какую-то странную привязанность к боссу, сродни любви. Однако, к сожалению, я чересчур хорошо его знаю, и любви этот человек никак не может испытывать. Клаус и любовь? Увольте, он скорее пристрелит объект своего обожания перед тем, как влюбленность перерастет в любовь, ведь Эйзенманн считает это чувство слабостью. Слабостью, которую он не может позволить себе… Вернемся к работе. Проблема в том, что сейчас те связи Клауса были разорваны после свержения Рейнхольда. Более он не был генеральным директором компании и, как я понимал, следующим этапом в плане Тобиаса было лишить Рейнхольда власти в незаконном мире, а именно — в продаже оружия, которая приносила Рейнхольду больше всего прибыли. Без Клауса Рейнхольд никогда не вернет прежнюю власть, но даже Эйзенманну придется потрудиться, чтобы найти новых союзников. Где он собирается их брать — хороший вопрос. Исходя из ситуации, я мог предположить, что они пытаются вернуть на свою сторону бывших союзников. Тех же Вагнеров. Возможно, попытаются привлечь и моего отца, но это маловероятно, ведь мой отец никогда не любил Рейнхольда. Бену Керну больше импонировала сторона Тобиаса, который хотел вернуть былую мощь семьи Каттерфельд и их союзников в нелегальном мире. Однако, зная продажность моего отца, все может быть, вот только преданность Бена Керна вещь дорогая. Предполагаю, что Клаус и Рейнхольд будут пытаться заручиться связями на стороне, однако я не мог судить, ведь мое представление о незаконном мире заканчивалось границами Мюнхена… Я пытался отвлечься этими мыслями от боли, когда услышал странные звуки. Я слышал их и ночью. Некий скрежет, словно голые ветки деревьев бьются от окно, но он был неритмичен и быстро прекращался. Я зациклился на этом скрежете, пытаясь понять, где находится источник, как услышал звуки шагов. Неспешные, словно кто-то спускался по ступенькам. Вскоре я заметил пробивающийся из щели под дверью свет и очертания ботинок. Тех самых идеальных, лакированных, которые носили лишь два человека на моей памяти: Клаус и Рейнхольд. Вновь щелкнул замок. Эйзенманн потянул двери на себя и вошел. В отличие от утра, он был одет в темные, в некоторых местах потертые, брюки, теплую кофту под горло и его излюбленную кожанку. Кто-кто, а мужчина точно следовал моде, ведь все наряды, в которых я его видел, были словно из обложек журналов. Одно я успел понять о Клаусе: когда он ездил на байке, он предпочитал вот такой удобный прикид, а ездил он на байке только в двух случаях — когда учил меня водить или когда ездил на «охоту». В одной руке Клаус держал знакомый мне поднос. Время ужина. Без всяких слов он поставил его на пол возле меня. Я принялся есть, не задавая вопросов. В этот раз мне перепала похлебка с хлебом. С трудом могу вспомнить, когда последний раз ел что-то подобное. В отличие от сна, потребность в еде была сильной. Я налетел на овощной суп, стоило ложке оказаться в моих руках. Клаус вновь притащил стул. Он уселся на него, закинув ногу на ногу. Что-то просматривал в телефоне, ожидая, пока я доем. Наши взгляды ни разу не встретились, хотя я продолжал пялиться на него, пытаясь понять его настроение. Раздраженным или злым он не казался. На его лице была извечная полуулыбка-полуусмешка, но это не значило, что он находится в хорошем настроении. Его улыбка могла значить многое. Я решил не нарываться и молча ел. Сегодня к горсте таблеток добавилась еще одна. Я не знал, что это, но закинул в себя, не спрашивая. У меня не было права отказаться. Эйзенманн запихнет ее в меня любым способом. Закончив ужинать, я отодвинул от себя поднос, намекая, что закончил. Клаус перевел взгляд на пустую тарелку, после на меня и снова уставился в телефон. Не знаю, столько мы так просидели в полной тишине. Я смотрел на него, а он в свой телефон, активно что-то печатая. Чем дольше мы сидели, тем четче я понимал, что за неизвестная таблетка добавилась в мой рацион. Нет, это не было снотворным, как я изначально предположил. Это было сильное болеутоляющее. — Я думал, боль это наказание… — непонимающе протянул я, впервые не заикаясь на каждом слове. Боль быстро отступила, а на ее место пришла внезапная ясность ума. — Зачем ты дал мне болеутоляющее? Неужели это благодарность за информацию?! Клаус Эйзенманн и благодарность? Я уж скорее поверю в магию! — Хочу сыграть с тобой в игру. Я сглотнул от плохого предчувствия. — Что за игра?.. Клаус отодвинул край кожанки и достал из кобуры револьвер. — Русская рулетка. Предчувствие не обмануло. Он дал мне таблетку, чтобы я четко осознавал, что происходит. Наказание за то, что я ослушался. — За каждую ложь я буду спускать курок. За каждую правду отвечу на один вопрос. — Вряд ли это классические правила, — прошептал я, сильнее сжимая края пледа. — Есть такое, — рассмеялся тот. — Так что, сыграем, крольчонок? — Будто у меня есть выбор. — Ты прав: выбора у тебя нет. Мужчина достал из небольшого карманчика в кобуре одну единственную пулю и вставил ту в барабан оружия. Прокрутил его, чтобы никто из нас не знал, какой спуск станет для меня финальным. Нет, это лишь игра! Клаус, который кормил, лечил и предоставил такие хорошие условия, не убил бы меня вот так просто. Скорее всего, пуля ненастоящая. Пустая или еще чего, я ведь совершенно не разбираюсь в пистолетах! Он просто запугивает меня. Хочет выведать информацию. Игра лишь фарс. Он не убьет меня таким способ, нет, точно не так. Что ж, Клаус, давай поиграем. — Первый вопрос, — произнес мужчина и перевел взгляд из револьвера на меня. — Ты любишь босса? Хах, что это за вопросы такие?! Лучше бы спросил, что еще я знаю о планах Тобиаса или об отце? Какая к черту разница, какие чувства я испытывал к Каттерфельду? Они не играют никакой роли! — Любил. Послышался щелчок. Клаус спустил курок. Пули не было. Клаус посчитал мой ответ ложью. — Даже не вздрогнешь? — усмехнулся тот, забавляясь моей реакцией. Точнее, ее отсутствием. Как будто я не понимаю, что все это лишь его очередная дурацкая игра не несущая никакой угрозы! — Я действительно его любил, — немного возмущенно возразил я, ведь невидимая пулю была спущена несправедливо. — Знаешь, раньше я думал, что ты лишь притворялся, но теперь, когда оцениваю ситуацию трезво, я понял: те твои взгляды в его сторону были настоящими. Пропитаться симпатией к тому, чью жизнь уничтожил. Забавно, не так ли? Клаус поднял пистолет над собой и присмотрелся к оружию, переливающему в лучах от небольшой люстры. — Но ты не любил его. Я знаю, как это любить. Ты увидел в боссе что-то другое. Что-то… — Какая разница, что я в нем увидел?! — перебил я того, не в силах больше слышать его размышления на этот счет. Нужно поставить точку и перейти ко второму вопросу. — Да, мне он нравился. Плевать было это любовью или симпатией. Какое отношения мои чувства имеют в твоим вопросам? — Здесь я решаю, какие вопросы задавать, — излишне резко ответил тот, но быстро исправился, сменив тон. — Мне просто любопытно. Он вновь направил пистолет в мою сторону, немного склонив голову, наблюдая за моей реакцией. Я был прав: Клауса заинтересовало то, что я не испытываю страха. Что ж, вряд ли бы я испытал страх, будь револьвер в действительности заряжен. В любом случае я умру от его рук. Сейчас или позже — какая уже разница? — Если тебе уж так интересно, то я утолю твое любопытство, — раздраженно произнес я, обхватив колени руками. Я откинул голову на стену, наслаждаясь мимолетным облегчением. — Думаешь, я хотел спать с человеком, которого видел лишь парочку раз? Думаешь, мне было приятно лечь в кровать с ничего не понимающим человеком? Думаешь, я не пожалел тысячи раз, что согласился на сделку с отцом?.. Да, я влюбился, называй это как хочешь. Я думал, что даже смогу слезть с фена, если он хоть раз посмотрит на меня, а не на мужа! А в итоге… в итоге он смотрел на Эванса, даже когда целовал меня… Я сильнее обхватил руками колени и отвел взгляд. Грудь сдавило, а к горлу подступил ком. Если бы я не выплакал все слезы за последние дни, я бы наверняка расплакался из жалости к себе. Но у меня не было права плакаться в рубашку Клауса. У меня не было права плакаться за то, что заслужил. — Что еще хочешь знать? — насмешливо спросил я, скосив взгляд на мужчину. — Хочешь услышать о той самой ночи? Я тебе расскажу. Он не сопротивлялся. Он взял инициативу и… — Замолчи! — прошипел Клаус в одно мгновение, оказавшись возле меня. Его свободная от пистолета рука, сжалась на моей шее. Совершенно не больно, скорее предупреждающее. Я инстинктивно пододвинул к груди колени, но Клаус буквально навалился на меня, припечатав к стене. Его тяжелое дыхание согревало мою нагую грудь, а холодные глаза остужали весь пыл. Цепной пес Каттерфельда вышел из себя. Забавно. Что же вывело его из себя? Неужели то, как я непочтительно рассказывал о его боссе? Не желает слышать, как я изнасиловал его? Будто мне приятно об этом вспоминать, но он первый завел тему. — Застрели меня уже, — попросил я, смотря ему прямо в глаза — показывая, что я не играюсь, а правда желаю этого. Моя ладонь нашла кисть Клауса с пистолетом. Я аккуратно взял ее, обхватив двумя руками и направил дуло прямо себе в лоб. — Что ты делаешь? — злостно прошептал тот. — Убей меня, — не прекращал повторять я. — Покончи уже с этим. Думаешь, я недостаточно настрадался? Я лишился всего. У меня нет семьи, друзей, близких. Единственный человек, которому я нужен, хочет от меня лишь набор генов. Я паразит. Я гниль. Люди вокруг меня умирают… Так почему ты держишь такого, как я, живым?.. Клаус вжал револьвер в мой лоб сильнее и спустил курок. Он смотрел в мои глаза, ища там хоть толику страха. Спустил еще одну пулю. И еще. Осталось лишь две из шести. — Ты закрыл меня здесь, ведь думал, что одиночеством и болью я искуплю грехи, что я буду молить тебя о пощаде, цепляться за жизнь, буду настолько жалким и растоптанным, что ты почувствуешь облегчение от заслуженной смерти предателя. Но вот что, Клаус, я не буду молить тебя о жизни. Мне плевать на нее. Плевать на себя. Мне уже осточертело все и вся, но в особенности я сам. Хватка на моей шее ослабла. Мужчина присел на собственные ноги, опустив пистолет. — Продолжим играть, — лишь сказал он, поднимаясь с пола. Словно совершенно не услышав меня, он присел на стул и закинул ногу на ногу. На его лице легкая улыбка. Как я и думал, он не поверил мне. Считает, что я играю в какую-то свою игру, обманываю его, ведь не может же быть так, что его жертва умоляла о смерти? Это ведь так неправильно! Я должен был ползать у его ног и молить о пощаде, а не о смерти! И вот он снова расслаблено сидит передо мной, держа в руках пистолет. Осталось два спуска курка и лишь одна пуля. Максимум два вопроса. Клаус сам истратил все свои шансы на вопросы. Не нужно было проверять то, что я честно сказал ему без малейшей доли лжи: Отто Керн не страшится смерти. — Что произошло перед тем, как я забрал тебя из кладбища? Еще утром он намекал, что хочет узнать о том дне. Я не хотел рассказывать, раскрывать личное, скрытую под сотнями замками боль, но… Эйзенманн достанет из меня правду рано или поздно. Да и смысл таить? К чему держаться за гордость и достоинство, которые никак не помогут в загробном мире, в котором я окажусь уже совсем скоро? Пускай хоть кто-то узнает, что мне пришлось пережить. — Я убил человека, — признался я. Сложив ноги в позу бабочки, я принялся ждать пули. Вряд ли Клаус поверит, что такой слабый парень, как я, смогут убить… Или поверит?.. — Что, не выстрелишь? Он опустил пистолет, мельком посмотрев в телефон, и вновь спрятал тот в кармане брюк. — Дениц. Я слышал о его смерти, но думал, что ублюдка зарезал кто-то из наших. Труп нашли в лесу вблизи поместья Каттерфельдов. — Что ж, я его убил. Я всадил в его тело нож столько раз, что уже не могу вспомнить. Неужели совершенно ни капельники ни удивлен? На его лице эта чертова усмешка, из-за которой я не могу понять. — Почему ты его убил? — совершенно спокойно задал тот вопрос. — Ты обещал мне вопрос, если я отвечу правду, — напомнил я, ведь у меня действительно было, что спросить. Мужчина ухмыльнулся. Нет, я не забыл, Клаус. Я хочу получить ответ, который мучил меня не одну ночь. — Хах, ну давай. Я поглубже вдохнул, собираясь с мыслями и взывая к воспоминаниям того рокового дня. Эйзенманн стоит над еще живым Викингом. Приседает. Голос отчаявшегося умирающего слабеет, но он что-то тихо шепчет своему убийце из последних сил. Я не заметил этого сразу, когда стоял снаружи, за окном, но после вспомнил тот мимолетный момент, движение губ Викинга перед финальной пулей. Всего несколько фраз. Я должен их знать. — Что сказал Викинг перед тем, как ты застрелил его? — выпалил я на одном дыхании, прищуривая глаза. — Позаботиться о тебе. Не убивать. Слишком самонадеянно просить о таком после предательства. Клаус пожал плечами, словно это не было тайной, но я хорошо знал: он врет. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я слишком хорошо знал Эйзенманна. Да, я не знал многого о его жизни, но его личность я успел изучить за время, проведенное наедине. «Отто не при чем в этой войне. Прошу, Клаус, ради всего хорошего, что было между нами, пощади его.» Эту мольбу я слышал. Эта мольба не была тем, что мой скандинав прошептал напоследок. Нет, было что-то еще. Возможно, даже не связанное со мной. Я хочу это знать, даже если это никак меня не касается, ведь Викинг… о Викинге я хотел знать все. Я свыкся с мыслью, что не смогу отпустить прошлое, как и позабыть о Викинге с мамой. Так если я не могу забыть, почему бы не узнать напоследок то, о чем думал Викинг в последние мгновения? Что это, а, может быть, кто волновал его так сильно в преддверии конца? — Если бы у меня был пистолет, я бы спустил курок, — ответил я, намекая, что мужчина соврал. — Он правда просил о тебе. Идем дальше. — Я хочу знать, — продолжил настаивать я, но взгляд Клауса пригвоздил меня к полу. — Я сказал: идем дальше, — повторил мужчина и поднял пистолет. — Помнишь ту ночь, когда Викинг привел тебя в мой клуб в первый раз? Я вот хорошо ее запомнил. Ты, крольчонок, показался таким робким, скованным, не слишком сговорчивым, но в то же время словно что-то хотел сказать, однако продолжал молчать… Ты хотел сознаться, пока все не зашло слишком далеко, не так ли? Почему ничего не сказал? Поверить только, Клаус действительно помнит то, о чем я совершенно позабыл! В ту ночь я не только впервые побывал в его клубе, но и ощутил мимолетный порыв поведать все Клаусу. Мне было слишком плохо после первой встречи с Деницом, после его попытки меня… кажется, я искал поддержку во всех, даже в Клаусе, совершенно незнакомом, чужом человеке. Да, я хотел рассказать правду, но, как я уже сказал, это был мимолетный порыв. — Я заключил договор с Сабиной Вагнер. Она сказал, что освободит меня от отца. Убьет его и я стану свободным. Взамен я должен был соблазнить Каттерфельда. Фактически эта сделка была на тех же условиях с моей стороны, что я заключил с отцом. Вот только отец предлагал мне лишь деньги и наркотики, а доктор Вагнер — свободу… Ваша сторона не казалась столь привлекательной. Если отбросить мое тогдашнее психологическое состояние, в этом состояла главная причина, так что я не соврал. Сделка Сабины и правда оказалась удивительно привлекательной. Я не смог отказаться от того, что хотел получить долгое время — свободы от отца, фамилии и Мюнхена. И вот, к чему привела эта сделка. — Думаешь, мы бы не предложили тебе свободу взамен на сведения о предательстве Кернов и Вагнеров? Мы бы могли дать тебе куда больше свободы. Мне не нужно было больше, и я бы точно не получил свободы, выбрав сторону Рейнхольда. Теперь я понимаю это лучше, чем в ясный погожий день. Каттерфельд не дал бы мне свободы. На том благотворительной вечеринке он показал, что видит во мне шахматную фигуру, которую можно поставить на место Бена Керна и легко подчинить. В его глазах я был наследников Кернов. Он никогда не видел во мне просто Отто. Поэтому о свободе я мог только мечтать. Расскажи я Рейнхольду об измене, он бы казнил Вагнеров и Бена Керна, а после поставил бы на их место замену. На место моего отца — меня, ведь я имею все законные права на род Кернов. Я нужен был бы ему для возвращения власти после массовой чистки. Рейнхольд Каттерфельд никогда бы не дал мне свободу. Я доверился Сабине Вагнер. Что получил в итоге? Я лишился последней капли свободы, которая у меня была. — Осталось два заряда. Шанс пятьдесят на пятьдесят, — намекал мужчина на то, что спустит курок прямо сейчас, если не услышит ответ. У меня не было, что ответить. Пускай стреляет своей холостой пулей. Я рассказал ему всю правду. И он выстрелил. Я ошибся: пуля была настоящей. Она пролетела мимо меня всего в нескольких сантиметрах над головой. Клаус с самого начала играл по-настоящему, поэтому ему столь сильно доставляло от моего недоверия. Все люди вокруг меня вторили, что он псих. Теперь я убедился в этом окончательно. Он жестокий, эгоистичный, самовлюбленный, до глупости бесстрашный псих, которому нравится играться людьми! Клаус пялился на меня, выжидал, ведь знал: в итоге я расскажу ему все и даже то, что он не спросил. Я уже смирился со своей участью и больше меня ничего не держит в этом мире. Так почему не рассказать историю жизни Отто Керна напоследок? Может, Эйзенманн смилуется и подарит мне быструю смерть, потому что эта ломка… она сведет меня с ума к концу его наказания. Ломка уничтожил меня изнутри, не оставив того прежнего Отто, которого знал я сама. Однажды Стефан сказал, что я ошибочно разделяю того Отто, что под наркотиками, и того, которым я есть без них. Однако я до сих пор считаю, что он ошибся. Без амфетамина я никто. Слабая оболочка, что и двух слов составить не может. Такой ничтожный я уже не я… Я провел пальцами по штанине от колена до пятки, пытаясь понять, с чего стоит начать. У Клауса была эта ненормальная потребность к знаниям, которую я был ответственен утолить. Если начну не с того момента или он посчитает меня лжецом, он так просто не отступит. Нужно найти такие слова, что легко и понятно опишут мою жизнь. — Люди вокруг меня умирают и страдают. Я никого не хотел втягивать в свои проблемы, никого не хотел обременять. И я нашел эти слова. — Это чушь, — усмехнулся Клаус, сведя брови на переносице. — Думаешь, ты какой-то проклятый? «Проклятый» — вот оно. Я не мог описать свою жизнь как-то иначе, как проклятие. Судьба решила сыграть плохую шутку или я родился под плохой звездой — какая разница, когда несчастья один за одним чередуются в моей жизни. Начать с того, что я родился в состоятельной семье, но у родителей, которые не могли и словом переброситься без упреков и скандалов. Я рос запертым в четырех стенах поместья, хотя у нас были деньги и возможности увидеть мир. Моя мама была самой несчастной женщиной на свете и, в чем я уверен, это несчастье, изоляция, отвергнутость — вот, что повлияло на возникновение ее болезни. Вскоре я подсел на наркоту, с которой нереально слезть с моей-то никудышней силой воли. Я пережил свой первый передоз. Меня спас человек, которого я глубоко ранил. Я встретил еще одного человека, Викинга, который стал ближе всех, но и он умер. Точнее, его убили по моей вине. Не стоило сближаться с Клаусом, не стоило заводить дружбу с убийцей, тем самым раззадоривая его на жестокость после предательства. Как итог моего двадцатиоднолетнего существования, я могу заявить: все близкие мне люди умирали или страдали, а сам я от этого мучился еще больше. Что это, если не проклятия? Я родился под несчастливой звездой. Эйзенманн продолжал настойчиво пялиться на меня, осознавая, что я действительно в это верю, что это не ложь и не способ его заговорить. — Серьезно в это веришь? — Смерть забирает людей, которых я подпускаю близко, а от меня она отказывается раз за разом. Что это, если не проклятье? — спросил я, ухмыльнувшись, тогда как на лице мужчины улыбка медленно сползала. Нет, Клаус, это не шутка, но может посмеяться над моей жизнью. — Погоди… — протянул мужчина, пряча револьвер в кобуру, но не отрывая от меня взгляда. — Что значит «смерть отказывается»? Ты пытался покончить с собой? Это было самой тяжелой частью моего рассказа. Я не знал, как стоит к ней подступить, чтобы она не звучала жалко. Я не хочу выглядеть жалким. Клаус — исполнитель моего наказания, я жаждал этого наказания, поэтому хочу, чтобы его руки не дрогнули при вынесении приговора. Точно не из-за жалости к такому никчемному и настрадавшемуся мне. Сочувствие убийцы мне ни к чему. — Отвечай. Он сложил руки перед собой и вновь нагнулся в мою сторону, словно пытаясь рассмотреть в тусклом освещение бойлерной малейшее изменение выражения моего лица. Я устало вздохнул. Рассказать? С какого случая лучше начать? Я столько раз был на грани… — Это случилось в ночь, когда я вернулся от мистера Каттерфельда. Я ощущал себя грязным, использованным и… наглотался фена. Викинг и Сабина спасли меня. Викинг так и не узнал, что я передознулся. Сабина соврала ему, что это реакция на успокоительные из-за больного сердца. Он пытался бороться с моей зависимость, а мы Сабиной не хотели его огорчать. Я переместился воспоминаниями в ту ночь. Сидя в ванной, я безуспешно продолжал драить кожу мочалкой в попытках стереть с себя грех. Мысли погружали меня глубже под воду. Хотел бы я просто утопиться, захлебнуться в пене и собственной ничтожности, но Викинг был всего за стену от меня. Хотел бы я просто перерезать запястья лезвием от бритвы, но скандинав был так близко. Поэтому я выбрал наркотики. Я прекрасно знал, что та доза меня убьет. И она бы убила меня, если бы мужчина не остался со мной той ночью. Он, словно ощутил, что что-то не так, поддался моим жалким мольбам и остался, тем самым спас того, кто жаждал умереть. «Парень, ты всего лишь орудие. Виноваты в разрушении семьи Каттерфельд твой отец и Тобиас Каттерфельд. Ты ведь умный, сам это понимаешь.» — Когда мне было девятнадцать у меня случился передоз. Меня спас мой дилер. В начале года я сильно обидел его. Его ребята избили меня. Шрам над бровью у меня от них. Если тебе интересно, мы помирились. Я приполз к нему в клуб умолять о прощении. Он же дал мне ту наркоту, что выпил твой босс… Слова всегда бежали впереди мыслей, когда я был на пике прихода. В тот раз не исключение. Я обидел Стефана — единственно на то время человека, который был всегда готов помочь и постоять за меня. Я получил заслуженное наказание от него и этот шрам тому доказательство. «Я желал тебе добра, Керн, поэтому и завел ту шарманку о рехабе. У тебя и правда есть прекрасная возможность бросить, но никогда не появлялось веской причины.» Я перевел дыхание, понимая, что расскажу следующим. — Еще раз я хотел закончить все, когда меня пытались изнасиловать. Отец хотел, чтобы мне преподали урок, ведь я… У меня не было опыта, а так как я был неопытен, то он списал мои неудачи в соблазнении Каттерфельда именно на нее. Викинг вовремя вмешался и ничего не произошло, но… В тот раз тоже были наркотики. Первый инцидент с Деницом я не забуду никогда. Два совершенно незнакомых мне мужчины и я заперты в одной комнаты. Они больше меня, сильнее и опаснее. Их касания на моем теле, их удары, когда я сопротивлялся… Все это навсегда отпечаталось в моей памяти. Если бы не Викинг, не знаю, как бы сумел двигаться дальше. «Наркотики — никогда не выход, Отто. Запомни это хорошенько, когда в следующий раз захочешь вернуться к игле.» Натянув на себя плед, я поднял взгляд с пола, этого идеального черного кафеля, на Эйзенманна. — Он постоянно спасал меня, но умер, потому что сблизился со мной. Викинг, моя мама, даже мой дилер — все они были со мной. Кто-то умер, а кто-то страдал. В моей жизни всегда есть тот, кто меня спасает. Закономерно лишь то, что эти люди постоянно мучаются из-за меня, покидают меня или же умирают. Что это, если не проклятия? Что это, если не злой рок? Клаус молчал. Конечно, а что ему сказать? Вряд ли он ожидал, что его жертва, которую он собирался мучать до последнего, уже настолько потрепанная жизнью. Вряд ли он ожидал, что жизнь Отто Керна — парня, который был рожден с золотой ложкой во рту и не познал невзгод по его мнению, окажется такой. Вчера Клаус явно дал понять, что считает меня слабый, избалованным ребенком, который сел на иглу если не ради развлечения так потому, что не смог выдержать малейших жизненных тягот. Вот только правда оказалась иной. Такую ли правду Клаус Эйзенманн хотел услышать? Удовлетворил ли он любопытство? Убьет ли он меня, наконец? — Я проклят, Клаус, — еще тверже повторил я. — Ты убедился: я не боюсь смерти. На самом деле, я бы с радостью подставил тебе голову, только бы ты спустил курок прямо в цель. Мужчина молчал. Улыбка исчезла. Он тихо смотрел на жалкого меня, сидящего на полу в его подвале, и о чем-то размышлял. Понимаю, Клаус, улыбаться во время такого рассказа не смог бы даже ты. — Когда я говорил на кладбище, что раскаиваюсь, я не врал. Поэтому я спокойно принимаю то, что происходит сейчас. Ты можешь бить меня, пытать или резать по кусочкам, как ты обещал. Я смирно все приму, потому что заслужил. Заслужил. В этом нет сомнений. Я вверяю свою жизнь в твои руки. Так покончи с ней, раз уж я не могу. — Понял, — наконец, произнес мужчина после затянувшегося молчания. — Наконец, я понял. Я уставил на него с непониманием. Понял? Неужели он понял, что меня нет смысла держать здесь и морить ожиданием смерти? — Ты убьешь меня?.. — с неугасающей толикой надежды задал я вопрос. Клаус поднялся. Забрал пустой поднос, а второй рукой подхватил стул. — Я понял тебя, Отто. Я не убью тебя. Ты будешь жить. С этими словами Клаус покинул подвал. На его лице не появилась улыбка, но его брови, сведенные на лбу, расправились, будто он прозрел. Нет, он не убьет меня. Мой рассказ дал обратный эффект, нежели тот, что я хотел. Он осознал, что смерть для меня сулит лишь облегчение, поэтому для должного наказания… Клаус Эйзенманн принял решение заставить меня жить.