Аддиктивный синдром

Пробуждение было не из сладких. Я то просыпался, то утопал во сне, никак не в силах крепко ухватиться за реальность. Мне снились кошмары, от которых я не мог избавиться. Снилось убийство Викинга, смерть матери, автокатастрофа, отнявшая мои детские воспоминания, и снежный зимний день — первый побег Анке Бернтольд, не увенчавшийся успехом. Все трагичные события моей жизни переплелись в подсознании, и я не мог вырваться из них, словно меня заковали в кандалы. Сквозь сон я ощущал боль. Ноги, руки, лодыжки и пальцы — каждая, даже малейшая часть тела отзывалась болью. Лишь сердце билось ровно. Настолько ровно, как никогда прежде. Спокойно. Чертовски спокойно. Неестественно… Я не сразу понял, что покинул царство Морфея и очнулся. Вокруг было темно. Я лежал на чем-то мягком, но мне было так холодно, словно тело прикасалось к глыбе льда. Голова кружилась, я не мог подняться. С трудом развернулся набок и заметил небольшой лучик света, шедший из-под дверей. По ту сторону места, где я оказался, горел тусклый свет. Но и он вскоре погас. Его преградила большая фигура. Двери бесшумно открылись. Некто включил свет, и я мгновенно прикрыл глаза, пытаясь залезть под плед, которым пытался спастись от жгущего холода. Руки отказывались повиноваться, как и все тело. — Отто-Отто-Отто Керн, — протянул Клаус, и я прищурил глаза, пытаясь убедиться, что мне не сниться. Что это не очередной сон или галлюцинация. — Очнулся, наконец. Нет, это не было плодом воображения. Клаус присел и оперся локтями на колени, присмотрелся внимательнее ко мне, не переставая ухмыляться, и помог опереться спиной на стену. Тяжело было находиться в вертикальном положении, но я держался изо всех сил, из-под лба заглядывая в темно-голубые глаза цепного пса Каттерфельда. Странно. Если это не сон, то почему я еще жив? Почему Клаус меня не убил? Почему сидит напротив меня и просто глазеет, а не держит пистолет у лба? Ничего не понимаю. Все словно в тумане. Мысли, разум, помещение, в котором я очутился… — Пей, — приказал мужчина и я только сейчас заметил, что он принес поднос со стаканом и таблетками. — Не волнуйся, это не яд. И нет, это не наркотики. Аспирин и еще кое-что. Тебя осмотрел врач. Без таблеток ты быстро загнешься. Нужно же было так убить его этой своей дрянью? Что это? Забота? От Клауса Эйзенманна? Того, кто уверял, что ему плевать на мою жизнь? Того, что сказал, что убьет меня, стоит лишь боссу приказать? Я скорее поверю в то, что там яд и с радостью его выпью, но… Если там действительно лекарства, то я не хочу. Мое сердце уже доказало, что нельзя полагаться на него в самый ответственный момент. Так пускай оно убьет меня сейчас — быстро и почти безболезненно. — Я не буду это пить. П-просто убей. Хватит у-уже… Клаус громко рассмеялся и замер. Всего на секунду, а после потянул меня на себя, больно оттянул подбородок и закинул все принесенные таблетки внутрь. С совершенно спокойным выражением лица он потянулся за стаканом и влил его в меня весь, закрыв мой нос и губы рукой, чтобы я не выплюнул. И я проглотил, смотря на него ненавидящим взглядом. Меня никто и не принижал есть таким унизительным способом! Лишь Викинг грозился поставить питательные капельницы, когда я не ел по утрам, но никогда не доводил к делу! — Вот так. Не хочу, чтобы ты отбросил коньки в ближайшее время. Босс отдал тебя мне, разрешив лично наказать. Ты в любом случае умрешь, но к тому времени должен еще пострадать. Пытать я тебя не буду, твое тело не выдержит, но… Мужчина оскалился и аккуратно пригладил мою челку кверху, открывая вид на шрам над бровью, который я прятал столько времени. Уверен, там появился еще один, потому что левая часть головы болезненно ныла. Те громилы не жалели сил, верно исполняя приказ Каттерфельда. А может это отголоски стычки с Деницом? Кто знает, в последнее время я слишком часто попадаю кому-то под руку. Зачастую под руку людей, который в два разы больше и сильнее меня. Сначала Дениц, после громилы, а теперь Клаус. Чем же я разгневал судьбу, что она не дала мне спокойно умереть вчера? Было же много шансов! Меня мог зарезать Дениц, убить собственное сердце или те же амбалы. Однако вот он я здесь, сижу, прижавшись к стене перед человеком, который явно придумал к мое наказание что-то такое, от чего в этот раз я точно откину коньки, но еще хорошенько так пострадаю. — Я придумал наказание специально для тебя. Совсем скоро ты это почувствуешь… Сжав мои волосы и потянув их вверх, ближе к нему, Клаус заставил смотреть в его глаза, словно пытался рассмотреть там что-то, чего еще не заметил я. — А может уже чувствуешь? Сколько дней ты обычно выдерживаешь без этой дряни? Когда Викинг давал мне капельницы с амфетамином, я мог продержаться неделю. До встречи с ним я не выдерживал и нескольких дней. В последнее время я начал принимать больше, значит… три или четыре дня я точно смогу осилить. А после… Не хотелось думать о «после». Лучше умереть от пули или избиения. Лучше умереть от рук цепного пса Каттерфельда, чем от жажды к аддиктивному веществу, что разрывает тело изнутри. — Ты был в отключке три дня, крольчонок. Как начинается ломка? Бросает из жара в холод? Тошнит? Дезориентация? — ехидно спросил мужчина, попав в точку. У меня начиналась ломка. — Самое ужасное для наркомана — остаться без дозы. И ты без нее останешься. Ты будешь мучиться. Тебе будет так плохо, что ты будешь молить о смерти. Ты будешь жалко ползать у моих ног, прося о дозе… Вот твое наказание, Отто Керн. Клаус бросил меня обратно на пол и ушел. Рейнхольд Каттерфельд отдал меня Клаусу Эйзенманну, который проведет меня через девять кругов ада, а после, когда моя кровь станет девственно чистой, направит на меня пистолет. Клаус придумал самое лучшее наказание для такого, как я. Кто бы что не говорил, Эйзенманн пускай и псих, но умный. Он знает, что я не боюсь избиение или пыток. Знает, что я страшусь остаться один. Знает, что зависим. Поэтому он оставит меня одного, мучаться от ломки и мыслей, которые однажды съедят меня изнутри. Я знал, что Клаус жестокий убийца, садист и психопат, но впервые прочувствовал это на собственной шкуре. Викинг был прав: Клаус помешался на мне и эта помешанность вылезла мне боком, когда тот узнал о предательстве. Теперь я отдуваюсь не только за грех с Каттерфельдом, но и за ложь, которую кормил Клаус все эти месяцы, когда он верил и доверял мне, дружески протягивая руку в мои не самые лучшие моменты. Одинок. Сломлен. Заперт убийцей моего дорогого человека, к которому я не мог питать ненависти, так как сам стал причиной его чрезмерного гнева. Чем я это заслужил, Вселенная, судьба или Бог? Я всего лишь хотел любви и искал ее во всех возможных источниках. Я был невинен до всей этой войны с Каттерфельдами, я был чист телом и душой, а теперь мои руки по локоть запятнаны, а разум помутнен. Теперь я ненавижу себя больше, чем собственных врагов… Я с трудом накрылся пледом и прикрыл глаза. Меня никто не спасет. Я никому не нужен. У меня никого нет. Теперь я действительно сам по себе. Наедине с демоном, который собирается пытать меня психологически, пока мое тело будет само разъедать себя изнутри.

***

Время в этом месте бежало непривычно. Не было ни единого окна, чтобы я мог определить время по солнцу или луне, как и приблизительное месторасположение. Знакомый ли мне район или вовсе за пределами Мюнхена? А я был точно не в подземелье поместья Каттерфельд, куда меня заволокли те два телохранителя. Это место было в разы меньшим. Комнатушка приблизительно три метра на три. Бойлерная. Я не заметил сразу, ведь находился в беспамятстве какое-то время, но помещение опоясывали десятки труб, насосов, разных датчиков и приспособлений, о назначении которых я мог только предполагать. Конечно же, здесь был и сам бойлер. Небольшой, это значило, что дом, который он отапливал был таким же незначительным. Точно не исполинское поместье Каттерфельдов. Здесь было сухо и тепло. Не сырая земля, как в случае поместья, а новенький темный кафель, которым было устелено все помещение — от пола до стен. Говоря о поле, я также удивился, ощутив тепло, идущее от него, когда встал на ноги. Конечно, такое движение далось мне не сразу, но Клаус так долго не возвращался после ухода, что я решил обследовать новую темницу, как только поднабрался сил. Пока ломка окончательно меня не сломила. Обычное бойлерное помещение, отвечающее за нагрев воды и тепло в доме. Вопрос только в каком дома? Чьем? Куда мог притащить меня Клаус? Он не мог притащить меня, предателя, в свой дом, а значит это здание нечто иное. Возможно, пристройка к поместью Каттерфельд о которой я не знал? Я ведь и о подвале лишь догадывался… В любом случае, проведя неизвестно сколько времени, но точно не менее нескольких часов, я осознал: мне не удастся этого узнать. Причина была простой. Я не слышал ни единого звука, кроме тихого щелканья датчиков и тихо бегущей воды по трубам. Где бы я не оказался, мой пленитель продумал все. В углу лежал одноместный матрас с подушкой и теплым флисовым пледом в клеточку, который казался таким неестественным в этой комнате. В бойлерной было две двери: одна вела в неизвестность, откуда пришел и ушел мужчина, а вторая — в санузел. Я чертовски удивился, когда одна из дверей оказалась незапертой, к тому же за ней находился туалет с душевой кабинкой. В отличие от бойлерной, здесь не было плитки, кроме как на полу. Стены, потолок — непокрашенный бетон, давящий на тебя со всех сторон. Других приспособлений не было. Только туалет и самая примитивная душевая, в которой вместо стеклянных дверей была занавеска. Шторка с нарисованными уточками, которая по виду висела здесь с момента заливки фундамента. Я несколько раз протер глаза, проверяя, не привиделось ли. В санузле не было каких-либо полочек с гигиеническими принадлежностями. Единственное исключение — мыло с каким-то странным то ли молочным, то ли ванильным запахом, лежащее прямо в поддоне. Хотя место для умывальника было выделено, его самого не было, как и привычного зеркала над ним. Казалось, что эта комната — на скорую руку приготовленная для того, чтобы держать пленника. Ни бритвы, ни стекла, ни колющих предметов или даже зеркала, чтобы разбить. Хорошо постарался. Что ж, спасибо Клаусу уже и на том, что предоставил мне такие комфортные условия. Напоследок. Начал бить сильный озноб после «экскурсии», поэтому я прилег прямо на теплый пол, наплевав на матрас, и укрылся пледом. Даже не пытался уснуть: знал, что бесполезно. Чем дольше тело не получало аддиктивного вещества, тем сильнее становилась бессонница. К тому же, по словам Эйзенманна я проспал целых три дня, конечно, я не мог уснуть. Я лежал под бойлером, замотавшись в плед, как в кокон. Благо, конечности начали повиноваться моим приказам, но как надолго? Вот хороший вопрос. Я дрожал. К тишине комнаты добавился скрежет моих зубов друг об друга, хотя разумом я понимал, что в комнате оптимальная температура. Не знаю, какому доктору Клаус позволил меня обследовать, но тот обработал мои раны, а также переодел. Теперь я был лишь в огромной белой рубашке, явно не подходящей мне по размеру, и таким же исполинским серым спортивным штанам, не сползающим с меня только благодаря шнурку, крепко завязанном на талии. К счастью, нижнее белье осталось при мне, а вот носки тоже куда-то исчезли. Я задавался вопрос: была ли это одежда Эйзенманна? Размер как раз подходил ему. Надеюсь, что это не так, потому что носить его одежду после того, что он сделал с Викингом, как-то… Я вспомнил о Викинге. Это было неизбежно. Мысли заполнили мой разум и начали терзать еще сильнее, чем прежде, ведь кроме них у меня не оставалось ничего. В чужой одежде, в неизвестном месте, с начавшейся ломкой и без какого-либо занятия — конечно же, они рано или поздно пришли бы ко мне. Однако, даже если бы Эйзенманн снизошел до милости и оставил какую-то книгу или развлечение, то я бы вряд ли им занялся. Тело все сильнее одолевала ломка с каждой минутой. Вскоре меня не будет волновать ничего, кроме боли и жажды дозы. Один, наедине с мыслями и болью — Клаус точно знал, что это худшее наказание для меня. Чертов садист. Викинг предупреждал не связываться с ним. Говорил не сближаться. Я бы таким дураком… На смену ознобу пришел жар. Стало адски жарко. Душно. Невыносимо. Тело плавилось одновременно изнутри и снаружи. Я хорошо знал, что придет за этим чувством — боль. Столь сильная, будто каждый сустав и мышца растягивается и рвется, выкручивая мое тело в неестественные позы. Все это сопровождается тошнотой. Тело перестает принимать любую пищу, не важно хочешь ты есть или запихиваешь ее в себя. чтобы выжить. Голова разрывается на мелкие кусочки. Неконтролируемая дрожь в конечностям… В последнюю ломку Викинг был рядом. Вместе со мной он прошел все круги ада, надеясь, что я образумлюсь и подумаю о будущем. Если бы я принимал в тех же малых дозах, что он мне позволял, а не глотал амфетамин за его спиной, то сейчас мне не было бы так плохо… И ведь самое худшее только впереди. Клаус явно не удовлетворится одной лишь физической болью от ломки. Он будет добивать меня морально, давя на все больные точки. Вскоре стало настолько душно, что я решил ополоснуться. С трудом снял с себя всю одежду и упал в поддон душевой, включив воду на максимум. Вспомнил о бинтах и выругался. Они успели промокнуть в холодной воде, пока та не сменилась на теплую. Доктор перевязал левое запястье и правую лодыжку — те места, которым досталось больше всего. Удивительно, что мое тело не превратилось в одну сплошную гематому. Вероятно, доктор смазал забитые участки мазью. Впрочем зеркала не было, чтобы осмотреть ущерб, даже если бы меня заботила внешность. Уж точно не теперь. Клаус подпустил ко мне доктора, чтобы тот подлатал меня перед тем, как сам добьет. Крайне иронично. Я откинул голову на стену и подставил лицо под струи воды, как вдруг заметил нечто странное. Перед тем, как войти в санузел, я включил свет — небольшую висящую с потолка лампочку, что служила единственным освещением в этом помещении. Однако лампочка прекрасно освещала небольшую комнату и каждый ее затемненный угол. Одной рукой я протер глаза, а второй выключил воду. Посмотрел в ту же сторону, где заметил то-то странное. Сердце упало в пятки. Прямо надо мной висел огромный паук, который должно быть вылез из вентиляции, раз я его сразу не заметил. На ослабевших ногах я вылетел из душевой, позабыв об одежде, и закрыл дверь. Побежал обратно к матрасу и замотался в плед, смотря на двери, из-под которых в любой момент могла вылезти эта тварь. Я ненавидел пауков. Этот страх был иррациональным, я понимал, но ничего не мог поделать с ним. Хуже всего, что это едкое чувство обострилось ломкой, что вызвала чертовски сильную панику и ощущение, словно за мной кто-то наблюдает, смотрит, выжидает момента слабости… Я пристально следил за щелью под дверью, обняв себя руками, и не сводил глаз ни на секунду. Вновь вернулся озноб и я вдруг словил себя на мысли, что совершенно не могу понять, сколько времени прошло с похода в душ. Пускай кожа успела высохнуть, с волос по-прежнему скатывалась вода. Они намочили плед, из-за чего тот неприятно прилипал к телу. Страшно. Холодно. Боль начинает тянуть мышцы. Отвратительно. Какой же я жалкий. Хотелось рыдать от безысходности, но я не мог выдавить из себя ни слезинки. Все дело в чертовой ломке, обостряющей все мои чувства до предела! Мне было противно от себя, своих эмоций и тела! Противно от всего!.. Если я уже в таком состоянии, то как будет выглядеть предел, к которому меня обещал довести Клаус?.. — Неужели я пропустил потоп в собственном доме или почему ты насквозь мокрый? — спросил мужчина, и я поднял на него взгляд. Совершенно не заметил, как он оказался здесь. Не услышал ни скрипа дверей, не почувствовал его присутствия. Остается гадать: незаметность это профессиональная черта Клауса или я настолько погрузился в самобичевание?.. Спустя несколько мгновений до меня, наконец, дошли слова Эйзенманна. Его дом. Дом Клауса Эйзенманна. Он притянул предателя в свой дом. Какая честь… Лучше уж поместье Каттерфельда, чем дом убийцы. Лучше сирая темница, чем утепленная камера наедине с мужчиной, который напоминал мне о кошмарном дне, когда я потерял последнего родного человека. Каждый раз, когда смотрю на него, не могу не вспомнить о Викинге. И вот я в его доме. Это ощущалось совершенно неправильно. Словно я… словно я предавал память Викинга. — Должно быть ты дрожишь как осиновый лист не только из-за ломки? Что случилось? Я хотел ответить, но дрожь была такой сильной и я боялся, что не смогу произнести что-то внятное. Мой палец указал на двери санузла, и Клаус удивленно приподнял бровь. — А знаешь, кажется, я уже догадываюсь, что произошло! Он поставил на пол поднос, накрытый пластмассовой крышкой, и широко ухмыльнулся. Закатил рукава рубашки, предварительно сняв запонки и положив их в один из карманов брюк, мужчина направился в сторону санузла. Его не было всего минуту, а может и меньше, но когда он вернулся, я был готов залезть под кафель, лишь бы не находится в одной комнате с Эйзенманном и монстром, спокойно сидящем у него на руке. — Хочешь познакомлю тебе с маленьким другом? — Н-не смей! — выкрикнул я и забился в угол, не забыв о пледе, прикрывающем мое нагое тело. Клаус подошел ближе и нагнулся, протягивая руку. Мохнатое чудовище с крестом на брюшке полезло вниз по предплечью мужчины прямо на его пальцы. Прямо в мою сторону. Прямо на меня. — Он не причинит тебе вреда. — У-убери его! — Как ты мило заикаешься, — насмешливо протянул Клаус и потянулся той же рукой прямо ко мне. Я знал: еще секунда и это чудовище прыгнет на меня. Впервые за день сердце начало стучать так сильно, что в груди заныло, словно перед приступом. Я задыхался. Дело не в ломке. Дело в панике, которая всколыхнула больную мышцу, перекачивающую кровь по телу, которая и так была не в лучшем состоянии. Стресс мне противопоказан. Даже такой незначительный, как боязнь арахноподобных. — Тебе плохо? — спросил Эйзенманн, мгновенно заметив мою реакцию. — Убери, прошу… — Когда я что-то спрашиваю, ты должен отвечать на вопрос, — резко произнес мужчина, отодвигая монстра в другую сторону. — Тебе плохо? Я попытался вдохнуть, но получилось с трудом. Я посмотрел на Клауса с долей паники и кивнул. Плохо. Конечно же, мне плохо. Не хотелось признавать это ему, тому, кто заставил меня окунуться в бездну ломки, но был ли у меня иной выбор? Нет. Больше у меня нет привилегий выбирать. Здесь я пленник. Предатель. Узник. Никто не поможет и никто не вступится за меня. Я могу сколько угодно скрывать от него свою боль, умалчивать о нее, но он все равно узнает. Ведь это чертов Клаус Эйзенманн. Он знает все, но жаждет, чтобы я подтвердил это вслух. Это доставляет ему — быть властным и контролировать окружающих. — Хорошо, — спокойно ответит тот и я не мог не заметить удовлетворенности от моего повиновения. Говорил ведь. — Сейчас я разберусь с твоим маленьким соседом и вернусь. Пытайся дышать ровно. Труп в подвале мне не нужен. Ему не нужен труп в подвале. Естественно, это не забота, да я бы и не хотел получить ее от него. Мне никогда не забыть то, что он сделал с Викингом. Мне никогда не забыть тот день, его фигуру с пистолем и хищную улыбку, преследующую меня в кошмарах. Клаус Эйзенманн и есть моим кошмаром. Каттерфельд даже не подозревал, что отдать меня ему — лучшее наказание из всех возможных. И я дышал, последовав его приказу. Пытался успокоить сердце, которое встревожилось от глупого детского страха на уровне инстинктов. Мужчина вновь скрылся за дверью и вернулся спустя несколько минут. Вместо паука в его руках был тонометр. — Вылезай из своей норы и дай я измерю пульс и давление. Посмотрим, насколько ты ногой от смерти. Точнее, насколько тебя довел паук. Клаус тихо рассмеялся и ожидающе уставился на меня. Я нехотя протянул ему руку. Ладно уж, пусть меряет. Утром Клаус ясно дал понять: будет делать так, как он того желает. Если не захочу есть — запихнет еду внутрь. Не захочу мерять давление и пульс — выволочит меня из-под одеяла, но померяет. В этом был весь Клаус Эйзенманн. Даже на уроках вождения он позволял мне делать исключительно то, что входило в диапазон возможностей, расписанных им же. Сейчас и этого диапазона у меня нет. Отныне есть лишь приказы и их исполнение. Вот, к чему привела наша дружба. Не стоило с ним сближаться. Мужчина поместил мою руку в манжет и запустил устройство. Я смотрел то на тонометр, то на Клауса, прижимая плед сильнее к себе. Его показушная забота запутывала меня. Было бы проще, если бы он относился ко мне, как к обычному пленнику, угрожал, пытал и избивал. Так бы я мог хоть понять, что у него на мыслях. Однако Клаус поместил меня в относительно прекрасные условия, принес еду на подносе, откармливал таблетками, поддерживал мою жизнь. Пускай он дал понять, что делает это лишь для того, чтобы отстрочить мои мучения, я до сих пор ошибочно задумывался: не забота ли это. Смешно, не так ли? Я не ненавидел его, но чувствовал отвращение к его поступкам. Я не презирал его, но все еще ощущал в его отношении ко мне толику заботы. А может я просто жаждал ее видеть, ведь у меня больше никого не осталось. Мама, Викинг, Клаус… Клаус почти стал одним из них. Близким мне по духу человеком, пускай мы и были совершенно разными. Я купался в его дружбе, пускай и знал: она не продлится долго. А после… Сейчас… Я совершенно запутался в себе и этих странных отношениях. Кто мы друг другу? Пленник и узник? Убийца и жертва? Предатель и преданный? Учитель и ученик?.. Куда, черт возьми, завела вас война Каттерфельдов, которая никогда не являлась нашей личной? «Ты не трус. Ты всего лишь жалкое и ничтожное существо, которое не понимает, к чему привело его желание получить дозу.» Вот он — истинный путь. Лучше держаться за ненависть и презрение этого человека ко мне. Как бы то ни было, вся эта забота — лишь показная, ведь таков Клаус. Он шутит и смеется даже с теми, для кого приготовил пулю. Я один из них. Меня ждет смерть. Я смирился с ней. Смирился с тем, что его лицо будет последним, что я увижу. Ведь он ненавидит меня. Презирает… — Как я и думал. Ешь и жуй лекарства, — приказал мужчина, подсовывая ко мне поднос, но потянувшись к крышке, призадумался: — Нет, для начала шуруй в ванную и оденься. Потом вернешься и плотно поужинаешь, прежде чем пить таблетки. Я оперся на руки и попытался встать, но ничего не получалось. Ломка становилась сильнее, а вот мышцы — слабее. Клаус потянулся ко мне, но я резко ударил его по руке. — Я сам, — ответил я, ухватившись за одну из труб. Ненависть, презрение — лучше держать за них, чтобы не обманывать себя. — Ты и стоять едва можешь. Я помогу переодеться, или боишься, что я не устою перед твоим нагим телом? Все шутки — лишь игра. Он не искренний. Он презирает меня. Он убил Викинга. — Мне не нужна помощь человека, убившего Викинга! Начерти черту, Отто. — Хах?! — удивленно приподнял бровь мужчина и стремительно ухватился за мою руку. — Викинг предал босса. Еще хуже, он столько лет шпионил! И уж он-то хорошо знал: смерть — единственный исход такого поступка, но все равно выбрал твоего отца и Тобиаса. Мы заняли разные стороны. Я лишь исполнил приказ — устранить врага. Я тоже всего лишь исполнял приказ. Приказ, от которого у меня не было возможности отказаться. А вот у Клауса, уверен, был выбор, но он просто спустил курок, и не раз, не два, а целых три, заставляя моего скандинава мучиться до самого конца. Приказ, да? Вот только ты, Клаус, стоишь передо мной и не каешься, не говоря о том, чтобы быть наказанным. Ты выполнил приказ, ведь и сам хотел поквитаться с человеком, который был тебе братом по оружий, но обманул тебя. Меня же заставили и у меня не было сил отказаться, этой же слабостью они и воспользовались! Всего лишь приказ. Конечно. Мы оба лишь инструменты наших хозяев, только своего пса Каттерфельд обожает, тогда как мой отец был бы рад избавиться от меня. Я выдернул руку из его хватки и, опершись на стену, поплелся к санузлу. Ну вот, еще одна побочка от нехватки амфетамина в крови — вспыльчивость и раздражительность, которая в любой момент может смениться полнейшей апатией. Ненавидел все эти эмоции, доведенные до грани, но ничего не мог с ними поделать. Даже сейчас сорвался на Эйзенманна, хотя в жизни бы не сказал ему такое в лицо. Двери за мной захлопнулись, и я с трудом натянул на себя одежду, что была разбросана на полу. Выходить не хотелось. По-прежнему сильно мутило. Я опустился коленями на кафель, благо, он и здесь был теплым, и ухватился за ободок туалета. Как и думал, наступил этап отвержения. Тело отвергает еду, воду — все, что попадает внутрь. Удивительно, как из меня могло выйти так много, если я не помню, когда последний раз что-то ел или пил. Я смог дотянуться до кнопки слива, но подняться сил не нашлось, да к тому же по-прежнему мутило. Я решил подождать, опершись щекой на руку и прикрыв глаза. Хотелось спать, хотя я знал, что не смогу уснуть. Без наркотиков тело, как и я сам, перестало понимать своих истинных желаний. Единственное желание, которое перманентно оставалось в разуме четким все время — доза. Наркотики. Фен. Что угодно. Всего чуть-чуть. У меня еще осталось несколько таблеток дома. Если бы я только смог добраться к ним, ощутить их вкус на языке, блаженство прихода и забвение… Меня снова вырвало. Я вспотел. Челка прилипла ко лбу и, как бы я не пытался откинуть волосы, они по-прежнему падали на лицо. Глаза начали слезиться, а вместе с тем пришел и насморк, словно от простуды. Я так давно не ощущал это чувство, что успел позабыть, настолько ужасен абстинентный синдром… — Ты настолько жалок сейчас. Сам ведь знаешь. Неужели наркотики стоили того, чтобы так себя чувствовать? Клаус прикоснулся к моей спине. Его вторая рука оказалась у меня на лбу, приподнимая мешающую челку. Его рука была такой прохладной, что я невольно прикоснулся к ней лбом, лишь бы унять жар собственного тела. Да, я жалкий. Да, и речи не может идти о гордости, когда я стою на коленях перед туалетом и бессознательно тянусь к руке моего главного врага. Нет, наркотики не стоят того. Зато они стоят всех тех моментов, когда мне было так плохо и одиноко, что душевную боль могли заглушить лишь они. Поэтому я бы не отказался от наркотиков, покуда моя жизнь это сплошная черная полоса из боли и потерь. Наркотики того не стоят, но желания отказывать у меня нет. — Какая тебе р-разница? — спросил я, когда, наконец, рвотный позыв окончился. — Мне? — усмехнулся Клаус и потянул за мои волосы кверху, заставляя меня поднять взгляд на него. Не больно, скорее недовольно. — Да никакой. Просто хочу понять, почему ты выбрал наркотики? Так-то у тебя было все. Первый и единственный ребенок в приличной семье. Хорошее образование. Куча возможностей, которые ты упустил. Меня никогда и никто не замечал, несмотря на высокий статус. Я был невидимкой, как в школе, так и в университете, не говоря уже о доме. Со смертью матери пришло невыносимое одиночество. До такой степени мучительное, что душевная боль превратилась в физическую. Тогда я впервые прочувствовал на себе панические атаки снова же в полнейшем одиночестве. Я заглушал боль всем, что попадалось под руку. Сотни недосмотренных сериалов, чтобы отвлечься. Вскоре я вышел из выдуманного мира в реальный и начал шляться по клубам. Наркотики были логичной следующей ступенью после открытия Отто Керном мира развлечений. Куча возможностей, говоришь? Такому сильному и состоявшемуся в жизни мужчине ни за что не понять, как сложно быть подростком, у которого нет никого. Деньгами невозможно заглушить боль утраты и разъедающего одиночества. Такому, как Клаус Эйзенманн, меня никогда не понять. — Ты н-ничего не понимаешь… — Может быть и так, но со стороны я вижу все так. У тебя было все, но ты ничего не достиг, тогда как у других не было ничего, но они заняли свое место в мире. Искренний гнев и нотка раздражения в голубых глазах Клауса была заметна, как бы он не пытался скрыть что, то его задевало. Задевало, что такому, как я, рожденному с золотой ложкой во рту, было настолько невыносимо в этом мире, что он выбрал наркотическое забвение. Задевало… Его задевало… — Это ты о себе? — насмешливо спросил я, понимая, то попал в точку. — Презираешь мою слабость? Да что ты знаешь о м-мне и моих чувствах? Клаус молчал, а его пальцы на моих волосах все больнее сжимали их, причиняя уже реальную боль. — Викинг г-говорил, что твой отец владелец борделя, а мать — шлюха. Твоя жизнь наверняка была не с-сладкой. Ты завидуешь мне? Воспоминание о родителях заставили лицо Эйзенманна стремительно помрачнеть. Из его лица исчезла извечная улыбка. Брови сошлись на переносице, а вторая ладонь, лежащая у меня на спине, сжалась, хватая себя за затылок. Да, это была она — больная точка Клауса Эйзенманна. Его семья. — Я бы с удовольствием поменялся с тобой местами. Лучше быть внебрачным сыном от шлюхи, чем наследником Бена Керна. Клаусу никогда этого не понять, ведь он никогда не жил в тех условиях, что и я. У него никогда не была такого отца, как Бен Керн, и матери, как Анке Бернтольд. Что бы не произошло в его собственном прошлом, оно повлияло на его становление сильной, но крайне опасной личностью. Мое прошлое тоже на меня повлияло. Мама растила меня добрым человеком, который сломался при первой же буре. Теперь я понимаю причину презрения Клауса Эйзенманна к Отто Керну, когда тот узнал о моей настоящей личности — наркомане. Клаус не мог позволить себе слабости в моем возрасте. А я позволил. Стал жалким наркоманом. Предателем. Убийцей. Я полностью сломался и уже не подлежу ремонту. Эйзенманна желает меня сломить перед тем, как убить, но только теперь начинает осознать: не получится. Я уже сломан. Ему лишь предстоит понять, что меня не страшит смерть. Я жажду ее. Этот мир перестал быть для меня приоритетным и красочным. Клаус сам отнял у меня последние краски, спустив пулю. Его хватка на моем затылке и волосах стала такой сильной, что я нехотя издал болезненный стон. Мужчина, словно очнувшись, отпихнул меня. Я схватился за туалет, чтобы не завалиться на пол. — Никогда, слышишь, никогда не упоминай о моих родителей при мне или клянусь я заживо буду отрезать от тебя по кусочкам, пока ты не сдохнешь. Клаус сжал кулаки и ударил по двери, заставив ту распахнуться и с грохотом удариться о соседнюю стену. — Если я вернусь и поднос не будет пуст, я исполню все, что пообещал ранее. С этими словами Клаус покинул мою камеру, вновь оставив меня в заточении один на один. Я с трудом поднялся и вернулся на матрас, укутавшись в одеяло. На подносе стояла глубокая тарелка с остывшим супом, а также два небольших бутерброда и стакан с водой. Суп оказался рыбным и немного островатым, но я съел его полностью, закусив бутербродами. Запил все водой с лекарствами и улягся на матрасе. Снова начало мутить. Я знал, что скорее всего вся еда окажется в сливе, но все равно утолил голод едой, которая оказалась крайне вкусной. Клаус бы не отравил еду. Он не хочет убить меня подобным образом. Не хотел травить, не смотря на то, что именно это однажды я и сделал с его боссом. Его видение смерти Отто Керна более мучительное и кровавое… Я скрестил руки на груди и посмотрел в потолок. Надеюсь, ломка побыстрее закончится и Клаус исполнит обещанное. Убей всех предателей, Эйзенманн. Убей их всех до последнего.