Аддиктивный синдром

В тот день уроки закончились рано. Миссис Беккер, учительница химии, отпустила пораньше тех, кто закончил с экспериментом. Я был одним из лучших в классе химии, поэтому она даже не читала мое эссе относительно проведенной работы, лишь ласково улыбнулась и отпустила пораньше. Я радостно спешил вернуться домой, чтобы похвастаться перед мамой высшим балом. Она всегда так ослепительно улыбалась, когда радовалась успехам в учебе, пускай и знала, что я хорош лишь в математике и химии. Я вышел из школы — академии для детей состоятельных родителей, где учились все дочери и сыновья людей из нашего круга. Может, поэтому я так и не сумел завести ни одного друга за столько лет учебы. Каждый второй здесь — заносчивый и разбалованный подросток, которого тянет к властвованию и унижению слабых. Во мне чувствовали эту слабость, но, к счастью, меня не трогали, так как я был сыном уважаемого Бена Керна. Вот только я сомневался, что даже узнай отец об унижениях сына, обратил бы свое ценное внимание. Я любил отца, но он меня… Сложно сказать. Он дал мне возможность учиться, крышу над головой, жизнь в роскоши. Разве это не любовь? Отогнав мысли, я направился к центральному входу. Уже на выходе я заметил машину Кернов, стоящую прямо возле ворот. Сердце екнуло. Отец не посылал за мной своих людей. Никогда. Всех одноклассников забирали после учебы, а я уже привык ходить домой в полнейшем одиночестве. Можно было бы ездить автобусом, но я уже привык гулять. Музыка в наушниках и свежий ветер в лицо помогали отвлечься перед возвращением домой… Все, что сказал посланный за мной человек, так это то, что мое присутствие срочная необходимость в поместье. Поэтому я покорно залез на заднее сидение и молчал всю дорогу, боясь спрашивать у громилы, зачем я понадобился. Ведь я никогда не нужен был отцу. Он не посвящал меня в свои дела. Мне было пятнадцать, и большинство сверстников к этому возрасту уже давно начали привлекать к помощи в семейных делам. Я уже некоторое время подозревал, что отец не собирается делать меня наследником, но так как других у них с мамой нет, то и не волновался: место главы семьи когда-то будет моим. Не то, чтобы я его хотел, но выбора у меня нет. Я пойду по стопам отца — такова моя судьба, будучи рожденным в семье Керн. Машина припарковалась у входа, и я быстрым шагом направился к поместью. Вот только стоило мне войти, как все мое нетерпение узнать, зачем я был нужным, оборвалось. Слуги бегали по поместью, суетились так, как никогда. Я попытался словить одну из горничных, чтобы спросить, что происходит, но меня проигнорировали. Как всегда. Первым делом я решил пойти к отцу. Поднявшись на второй этаж в крыло, где бывал всего несколько раз за жизнь в этом доме, я тихо постучался в кабинет отца. Мужчина сидел не за столом, где я ожидал его увидеть, а стоял у окна, смотря вдаль. В его руках я заметил стакан с чем-то алкогольным на дне. Он отпил немного и посмотрел на меня. Всего лишь бросил незаинтересованный взгляд и вновь отвернулся к окну. — Твоей маме осталось недолго. Иди попрощайся. Больше он не сказал ни слова, да я бы уже и не слушал. Я знал, знал, что рано или поздно придет этот момент. В последние месяцы она была слаба. Борьба с раком отнимала у нее слишком много сил. Не знаю почему, но матушка отказалась от химиотерапии, спокойно приняла диагноз и решила уйти в тот мир, не отягощенная долгим и мучительным лечением. Единственным, что она принимала, были болеутоляющие. Десятки видов болеутоляющих, ведь она привыкала к ним и невыносимая боль возвращалась. Временами я слышал из соседней комнаты плач и приглушенные крики. Ее физическая боль, которую она так пыталась скрыть от меня, превращалась в мою душевную. Она умирала, а я лишь наблюдал, не в силах ей помочь. Чудо, что она смогла протянуть так долго, когда врачи давали ей всего год… Я бежал в наше с мамой крыло со всех ног, пробиваясь сквозь всех слуг. У ее двери я встретил двоих людей. Лысый мужчина с серыми глазами, охраняющий двери, один из амбалов отца, а также мамин доктор — семейный врач Кернов. Я посмотрел на него с вопросом, но тот лишь покачал головой. На обоих лица не было. Дело было плохо. Не стучась, я потянул двери на себя и вошел. В комнате пахло лекарствами. Мамина комната уже давно пропиталась ими. Она любила шутить, что ощущает себя словно в аптеке с этим едким запахом, к которому невозможно привыкнуть. Привыкнуть не мог и я.,,,,, — Мама?.. — позвал я ее и подбежал к кровати. Она лежала под одной лишь простыней, повернутая к капельнице. Ее рука была вся укрыта шрамами и синяками от иголок. Женщина скрутилась на боку, морщась от боли, но стоило ей увидеть меня, как на ее лице промелькнуло облегчение. — Моя маленький зайчик… Ты сегодня рано. Ее голос был хриплым. Она попыталась подняться, но я запретил ей. Подошел ближе, обступив капельницу и поправил подушку, чтобы она смогла лечь поудобнее. Ее светлые волосы совсем утратили блеск, как и прекрасные голубые глаза цвета небесной голубизны в яркий летний день. Я аккуратно поправил и пригладил их, а после опустился на пол, сев возле ее кровати. — Отец сказал, что ты… — В этот раз он не соврал, милый. Скоро я перестану мучить тебя. — Ты не мучаешь меня! Не говори глупости! Самое ужасное в том, когда твой родной человек неизлечимо болен, это то, как он ощущает себя обузой. Мама никогда не жаловалась на то, как ей плохо. Всегда улыбалась, а плакала лишь когда думала, что я сплю. Иногда я представлял тот миг, когда она умрет. Боялся на утро проснуться и узнать, что не успел попрощаться, но в то же время до дрожи боялся ощутить облегчение… Эти годы дались мне тяжело. Мне было всего пятнадцать, а я уже ухаживал за больной мамой. Как бы я не скрывал, она знала, что я измучен так же, как и она. Я начал плакать. Просто не мог остановиться, понимая, что это конец. В этот раз это не сон, она действительно покинет меня! — Отто, я давно приготовилась к смерти. Мне всегда казалось, что я умру молодой, но знаешь, я благодарна Господу, что смогла пожить хоть немного и увидеть, как ты вырос… — Мама, не надо… Прошу… — Мой малыш, — прошептала она и намотала на палец руки, свисающей с кровати, завиток моих волос. Я прислонился щекой к ее ладони и обхватил ее костлявую руку своими. — Я не была идеальным человеком. Хорошим тоже. На мою судьбу выпало много испытаний… Иногда я поступала так, чем не горжусь, но… Результатом этих решений стало твое появление, и я бы ни за что не поступила иначе, будь у меня шанс, ведь тогда у меня не было бы тебя… Мама закашлялась и улыбнулась. Как всегда, обворожительно, ярко. Только ее улыбка и была такой же яркой и жизнерадостной, как всегда. Даже на смертном одре, она улыбалась. — Ты мой маленький лучик света… Я хочу, чтобы ты знал, что я безмерно тебя люблю… Даже когда меня не станет, я всегда буду жить в твоем сердце… — Умоляю, не говори так… — захлебнулся я в собственных слезах, а она лишь тихо рассмеялась. — Я хочу, чтобы ты был счастлив и всегда улыбался… — Я буду, м-мама, я буду… — Ты должен пообещать мне. — Обещаю, я буду счастлив, м-мама. Я буду всегда улыбаться. Я буду жить очень-очень долго!.. — заверил я ее, сильнее сжимая ее руку. — Тогда я могу быть спокойна… Я так тебя люблю, мой зайчик… Так… Звук двери отвлек нас обоих. Я заметил, как в комнату вошел отец с двумя громилами, верно следующими за ним всегда. — Уведите его, — приказал тот и телохранители направились ко мне. Амбалы взяли меня под руки и потащили из комнаты. — Я хочу остаться, отец! Я должен остаться!.. Телохранители остановились, ожидая дальнейшего приказа. Отец даже не смотрел на меня. Он прожигал взглядом спину супруги. Бен Керн махнул рукой, отдавая приказ убрать меня, и громилы послушались его. Я сопротивлялся, кричал, звал маму, но та даже не оборачивалась. У нее не было сил на это, да и думаю, она сама не хотела, чтобы сын видел ее последние мгновения. Она хотела уйти в тот мир в одиночку, чтобы никто не видел ее агонии. — Папа! — умоляюще прокричал я со всех сил. Дверь спальни закрылась прямо перед моим носам. Меня закинули в комнату напротив, мою спальню, и заперли на ключ. Все, что я мельком заметил перед этим, лица доктора и того лысого мужчины, наполненные жалостью. Я бил кулаками об двери. Стер до крови все костяшки. Часами молил выпустить меня. но все было тщетно. Я слышал чьи-то шаги за дверями. Слушал их часами. Всю ночь. На утро мои двери открыли. Мамы не стало. Внезапно я очнулся. Передо мной была пустота. Серое пространство без пола и потолка. Вокруг сплошная глушь. Ни звука, ни запах — ничего. Я прикоснулся к груди, пытаясь понять, что произошло. Я помню, как пришел на кладбище и потерял сознание, а после увидел сон о дне, который раз и навсегда разделил мою жизнь. А теперь это место? Что это за место? Грудь не двигалась. Я прикоснулся к шее, пытаясь услышать пульс, но его не было. Сердце не билось. Неужели я умер? Это рай? Ад? Продолжение сна? Где я, черт возьми?! Я обреченно присел на бездонный пол, глядя под него. Ничего. Крошеный серый цвет. Казалось, что я сидел на нем, и в любой миг был готов провалиться. Балансировал над неизведанной бездной. Я отпустил взгляд в пол, как внезапно ощутил невесомое касание к своей голове. Я испуганно поднял взгляд и увидел его. Викинга. Таким, как я его запомнил в последнее утро на террасе его дома. — Викинг?.. Викинг! — закричал радостно я и ухватился за его протянутую руку, поднимаясь. — Я не ожидал тебя так рано. Я обнял его, прижавшись всем телом, вдыхая родной одеколон, которым он всегда душился. Викинг был теплым. Таким живым, что я не мог поверить в реальность происходящего. Только его касания были такими легкими. Его рука на моем плече едва осязаемая… — Я пытался, Викинг! — заверил я его, не собираясь отпускать ни на миг, крепче вжался в его грудь. — Я все время думал о том, как сбежать, следовал твои словам, но у меня ничего не получилось. Я слабый и бездарный, Викинг, не смог даже сдержать обещание, данное тебе. Мужчина легко поднял мою челку, отводя за уши. Провел большим пальцем по шраме над бровью, оставленном парнями Стефана, и стер застывшую на моей коже кровь. Кровь Деница, которую я не заметил, когда пытался смыть с себя остатки преступления. Мою собственную кровь, которая смешалась с его. — Парень, послушай меня, ты не слабый и не бездарный. На твоя судьбу выпало много испытаний, которые ты не мог преодолеть в силу возраста. Ты хватаешься за мертвых, тогда как должен за живых. Ты бежишь за смертью, которая ясно дала понять: она не хочет тебя. Не сейчас. — Тогда ради кого я должен жить, Викинг?! — перебил я того. — Да, я хочу умереть! Что мне делать там? У меня нет никого, я ведь говорил тебе! Ты был моим последним человеком! Чем бы не было это местом, раем, адом или чистилищем, возвращаться обратно я не хочу. Воспоминания о том проклятом дне, а теперь еще и Викинг лишь напомнили о том, что мне не к кому возвращаться. Для людей естественно цепляться за жизнь ради близких — это их инстинкт, который у меня отсутствует. По ту сторону у меня нет родных людей. Я остался сам. И теперь это одиночество ощущается сильнее, чем когда бы это не было. Я пытался — не сорвал Викингу. Я пытался сбежать, последовать обещанию и жить счастливо, но что из этого получилось? Мое сердце остановилось в склепе рядом с прахом матери. Я пытался, но не смог. За шаг от обретения свободы, я оступился. Тело меня подвело. — Ты должен жить ради себя, — твердо произнес Викинг и его голос был таким серьезным, как никогда прежде. — Разве не понял, почему я взял с тебя обещание жить счастливо? Счастье измеряется не в исполненных обещаниях. Счастье измеряется в принятии. Прими себя, парень. Ты должен полюбить себя. Начать жить ради себя. Только и только тогда ты сможешь быть счастлив. Я хотел, чтобы, сбежав в спокойном месте, лишенный тягот и проблем, ты сумел отыскать себя. — Но я не хочу жить! Эта жизнь подобна аду! Все, к чему я прикасаюсь, рушится! Ты, мама, мой отец, Каттерфельды! Ты разве не видишь? Я все уничтожил! — Жизнь — череда испытаний, поэтому важно найти себя в ней, чтобы окончательно не потеряться. Сейчас ты потерян, Отто. Ты утонул в самом себе. Сам уже не понимаешь, что хочешь от окружающих и будущего. Так дело не пойдет. Викинг посмотрел за свою спину, словно услышал там что-то, а в следующий момент на его плече появилась белка. Так самая маленькая, рыжая, со склепа Кернов, что наблюдала за мной все это время. Он улыбнулся ей и погладил за ушком — так нежно, что мое сердце… Мое сердце вновь забилось. — Очнись, и начни все заново, — приказал он не своим голосом. — Я не хочу! — Очнись, Отто! — Я уйду с тобой! — Очнись, черт возьми! Глубоко вдохнул ртом. Кашель сию же секунду сдавил легкие. Во рту было что-то едкое, а грудь сжимало так, словно на нее упала бетонная стена. Опершись на холодный пол, с трудом найдя равновесие, я распахнул глаза. Склеп. Я в склепе. На полу, усыпанном тонким слоем снега, куда тот только смог залететь из отверстия в крыше. Больше никакого Викинга. Никакого серого бездонного пространства. Лишь серая реальность. «Ты бежишь за смертью, которая ясно дала понять: она не хочет тебя.» Она вновь меня отвергла. Я неспешно вдохнул еще раз и еще, и еще, пытаюсь насытиться воздухом. Сердце билось столь же отчаянно быстро, как и перед тем, как я отключился. Дыхание восстанавливалось. Покалывание в руке проходило, а тошнота исчезла. Тело приходило в норму, а я… — Очнулся, наконец. Знакомый голос за спиной опалил слух. Я резко развернулся и едва ли не завалился обратно на пол от удивления. Не заметил присутствия еще одного человека сразу после пробуждения. А стоило заметить, ведь передо мной сидел тот, кого я ожидал увидеть меньше всего — Клаус Эйзенманн. — Я уж думал, ты помер. Иронично, не находишь? Перед прахом собственной матери откинуть коньки! — Что ты здесь делаешь? — спросил я, пытаясь отползти и прийти в себя. Ничего не понимаю, как он здесь отказался? Я все еще брежу, не так ли? Викинг, теперь еще и Клаус?.. Мужчина ухватил меня за лодыжку и поднял ее кверху, заставляя меня завалиться обратно на бетон. Я привстал, опершись локтями на пол, удивленно смотря на него. — Хах?! Что я здесь делаю?! — усмехнулся мужчина и дернул меня сильнее на себя. Его возмущению не было предела. — Я тебе жизнь спас, идиот! Ты лежал тут бездыханным! Тебе чудом повезло, что я умею делать СЛР! СЛР?.. Неужели мое сердце правда остановилось? Неужели я действительно… умер? — Зачем? — тихо спросил я, окончательно перестав понимать все происходящее. — Зачем что? — удивился тот и сжал мою лодыжку сильнее. — Зачем ты спас меня?! Выражение Клауса стоило видеть. От удивления оно превратилось в оскал, а из него — в раздражение. Он не понимал меня, и не должен был. Ему просто стоило дать мне умереть, как одному из предателей, столь презираемых ним. Ему стоило дать мне сдохнуть в мучениях, как подзаборному, выброшенному всеми псу, потерявшего хозяина. Я не хотел умирать, но если так сложилось, то почему, черт возьми, именно Клаус Эйзенманн решил, что мне нужно жить? Если так сложилось, почему он не дал мне спокойно покинуть этот чертов мир?! — Сейчас я уже жалею, что спас тебя. Ты удивительный идиот, Отто Керн! Он отпихнул мою ногу и встал, отряхнув брюки от грязи на полу. Посмотрел на меня, еще раз раздраженно усмехнулся и начал наматывать круги по склепу, словно был так же растерян, как и я. Но он не мог. Это ведь Клаус Эйзенманн. Пускай ему характерны импульсивные поступки, он привык продумывать наперед. У него существует стойкое видение, как все должно быть, последовательность, которую он пытается строго контролировать, временами отклоняясь от нее, когда идет на поводу эмоций. Уж я-то знаю это, проведя с ним столько времени. — Я видел Викинга, — прошептал я в пустоту и, смирившись с неизбежным, лег на пол. Снег все еще шел, медленно падая на мое лицо. Фонарик по-прежнему освещал траекторию их падения, как и лицо Эйзенманна, изуродованное шрамом. Теперь у меня на лице еще на один шрам больше и в этот раз мне было глубоко плевать, затянется он со временем или нет. — Стоило дать мне умереть и воссоединиться с ним. Разве смерть не то, что я заслужил? — А вот не тебе решать, что ты заслужил! Это решать тем, чью жизнь ты разрушил! Клаус ударил кончиком ботинка о каменную стену склепа и развернулся ко мне. Мужчина был предельно взбешен. Полностью вышел из-под контроля и не управлял ничем из того, что делает или говорит. Да, Клаус скрывался за маской улыбки и веселости. Даже сейчас он прятался за ней, но в этот миг его злость, ненависть и раздражение были столь велики, что срывали намертво приросшую маску. В такие моменты Клаус Эйзенманн был самым опасным, ведь оголял свою истинную сущность — убийцы, лишенного здравого рассудка. — Прекрасно! Знаешь, как сейчас мы поступим? Мы идем в мою машину, и я отвезу тебя к боссу. Пуска он решает, что с тобой делать. Клаус подошел ко мне и присел. Всего шаг, а может и меньше, разделяли нас. — Умереть захотел, хах? — раздраженно спросил он, оскалившись. — Оставил мне то гребанное сообщение и решил смыться восвояси? Думал, я тебя так просто выпущу из вида? Я ведь говорил, крольчонок, я доберусь до всех предателей. «Я приду по твою душу, Викинг. А после доберусь и до остальных предателей.» Клаус сдержал слово. Он убил Викинга, а теперь пришел по меня. Что ж, я ожидал этого. Пускай он забирает эту проклятую жизнь. Я отказываюсь от нее. Все, что я хочу, это обрести покой вместе с родными. Я уже никак не смогу исполнить обещание. Жнец пришел по мою душу. Ей пора отправиться в ад за грехи. — Я рассказал все, что знаю, в том сообщении. Можешь пытать меня, но я не расскажу больше. Убей меня сейчас, и мы закончим на этом. Все эти разговоры пустая трата времени. К чему они, если исход заведомо известен каждому. Со мной расправятся так же, как и с Викингом. Фамилия Кернов меня не защитит. Отец может и попытается, чтобы спасти своего будущего драгоценного наследника, которого только спит и видит поставить на мое место, но вряд ли что-либо сумеет сделать. Разве что Тобиас Каттерфельд снизойдет до милости и попытается меня выменять. Однако зачем ему вмешиваться в этом ради такого, как я? Отто Керн ведь несуществен в его плане. Он уже сыграл свою роль. Всего лишь пешка, которой можно пожертвовать. А у Сабины — единственной, которой будет искренне жаль меня — просто нет власти, чтобы сделать хоть что-то. Ее семья заняла сторону Рейнхольда. Сторону, которая желает моей смерти. Поэтому лучше Эйзенманну пристрелить меня прямо здесь. Я уже одной ногой в могиле, да и тяги к жизни, как к таковой, у меня нет. Я проиграл. Не сумел сбежать. Меня поймали. Я выведал Клаусу всю правду в том сообщении, и теперь у него есть еще больше причин пристрелить меня. Зачем сражаться? Я не смогу выполнить обещание. Не смогу стать счастлив. Только не в этом проклятом городе. Так убей же меня, Клаус. Умоляю, давай уже покончим с этим. — Ты еще смеешь мне приказывать?! Ожидаемо, Клаус взорвался. Он резко потащил меня на себя и легко закинул на плечо, словно я не весил ничего. Я ошибся, посчитав, что мое тело пришло в норму. В голове мгновенно закружилось. Тошнота и дезориентация вернулась. — Что ты творишь?! — Мы идем к боссу. Пускай он решает, что с тобой делать. Скажет убить — я убью. Скажет пытать — буду пытать. Мне плевать, что с тобой случится, но я не дам тебе умереть сейчас, не посмотрев в глаза человеку, чью жизнь ты разрушил. — Я правда раскаиваюсь! — завопил я, ударив Клауса по спине, но он лишь сжал мои ноги сильнее, закидывая мою тушу подальше. — Дело в том, крольчонок, что я не верю ни единому твоему слову. С этим словами Клаус раздавил ногой фонарик и вынес меня со склепа. Дверь со крипом закрылась. Цепной пес Каттерфельда понес меня к выходу. Я перестал сопротивляться. У меня не было ни сил, ни возможности что-либо изменить. В конце концов все будет так, как Клаус того желает. Так пусть будет так. Я заслужил такое обращение. Посмотрю в глаза правде перед тем, как меня лишат жизни. Ты ведь хотел этого, Отто, помнишь? Взглянуть на то, как мир Каттерфельда разрушился во время собрания акционеров. Может быть, в этом причина, почему смерть не принимала меня? Может быть, она ждала, пока ты столкнешь с грехами лично?.. Я не заметил, как мы оказались у ворот. Клаус кивнул охраннику, и тот выпустил нас, совершенно никак не реагируя на то, как Эйзенманн нес меня. Закралась мысль, что именно охранник и сдал мое местонахождение Клаусу, ведь никакого иного предположения, как он узнал где я, у меня нет. Они были знакомы, а может этот мужчина как-то связан с нашим миром. Если так, то я сам подписал себе смертны приговор, придя на кладбище… На парковке стояло всего две машины — моя и его. Эйзенманн открыл заднюю дверь своей машины, одной из тех гоночных, что пылились в гараже при поместье Каттерфельдов, и небрежно бросил меня на сидение. Захлопнув двери, он обошел ее с другой стороны, включил свет, немного порылся в бардачке, и вернулся ко мне. Показательно закрыл за собой дверь, показывая, что не даст мне убежать. Будто я планировал. Однажды попав в руки этого человека, уже не выбраться. — Глотал эту дрянь сегодня? Я отрицательно мотнул головой. — Врешь. Сколько? Я отвернулся. Какая разница сколько? Мне было хорошо. Я почти сумел позабыть об ужасном утре, когда Дениц пытался взять меня силой прямо в моей спальне. Эта химическая дрянь помогла справиться с болью. Я бы с удовольствием принял ее и после того, как заколол ублюдка, но обстоятельства сложились иным образом. Хах, это ведь Клаус еще не знает, что я хотел сбежать! Думает, что я настолько отчаялся после смерти Викинга, что решил до смерти наглотаться наркоты, не забыв отправить ему прощальную записку? Что ж, это было бы похоже на меня, если бы не чертово обещание, что связало меня по рукам и ногам. Моя жизнь принадлежала этому обещания. Я бы не наложил на себя руки даже если бы Дениц изнасиловал меня в том лесу. Я бы продолжил следовать клятве, как верный пес, ведь со смертью Викинга она — единственное, что у меня осталось. — Чем ты закинулся, я тебя спросил! Он схватил меня за подбородок и поднял кверху, заставляя смотреть на свет. Светобоязни не было. Прошло достаточно времени с того момента, как я принял. — Это был фен, — пожал я плечами, невесело усмехнувшись. — Сколько принял? Две или три? Не помню. Шрам мужчины искривился в отвращении. Теперь я четко это видел: он презирал меня. Не ту часть меня, которая была предателем, а та, которая была жалким наркоманом, который ради дозы был готов на все. Он презирает мою зависимость. Мужчина разжал крепко сжатый кулак второй руки и протянул мне то, что взял в бардачке. Две небольших белых кругляшки. Таблетки. — Аспирин, чтобы твое сердце не взорвалось. Я бы дал его тебе сейчас, но ты принял эту дрянь, черт возьми! — вскрикнул он и ударил по переднему креслу перед собой. — Снимай эту гребаную курточку. Нужно измерять твой пульс. Если он критический, я дам тебе одну таблетку, если в пределах нормы — две. Без этих таблеток вероятнее всего приступ повторится, но если ты примешь их с этой дрянью в крови, то это также риск. Сердце не выдержит. Эйзенманн призадумался, размышляя над серьезной дилеммой. — Давай сразу две. — Помереть захотелось? Еще рано. Снимай курточку, — приказал он, всерьез намереваясь измерять мой пульс. — Я не сниму ее. — Хочешь поиграться? — оскалился мужчина, заметив, как я скрестил руки на своих плечах. — Я сейчас в чертовски плохом настроении, крольчонок. Снимай. Гребаную. Курточку. Под конец он чеканил каждое слово. Это произвело бы эффект на любого человека, но только не на меня. Во-первых, я совершенно не боялся его. Во-вторых, я бы не снял пуховик даже если бы до смерти страшился гнева Эйзенманна. — Нет. — Ладно. — Развел тот руками. — Я сниму ее сам. Он вновь дернул меня за ногу и потянулся на себя. Я завалился на сидение и он навис надо мной. Схватил мои запястья, будто все мои сопротивления для него были сущим пустяком, и прижал к двери. Свободной рукой потянул за замок и распахнул края курточки, уставившись на мою кофту. Кофту, залитую подсохшей кровью. Я не мог не заметить: всего на несколько секунд, но Клаус замер. С его лица слетела спесь возмущения и раздражения, но он быстро взял себя в руки. Потянув за край кофты, он пытался разглядеть, нет ли еще каких-то ран, о которых не знал, и он их нашел. Неглубокий шрам в форме первой буквы имени моего насильника. Моей жертвы. — Что во имя всего святого с тобой произошло?! Я ощутил, как Эйзенманн ослабил хватку, и вырвался из его руки. Спокойно сел и поправил задравшуюся кофту. Снял курточку, как того и желал мужчина. Протянул ему руку. — Меряй, — все, что сказал ему я, тыча правой кистью перед его лицом. — Кто сделал это? — Будто тебя это заботит. Меряй или дай мне таблетки, если не хочешь, чтобы я помер быстрее, чем ты бросишь меня в ноги своему боссу. Яд лился из моего рта. Я бы не сказал такого в здравом уме психу, но Эйзенманн перешел личные границы. Он тронул то, что было и должно было оставаться только моим. Моя боль, мой стыд, мой грех. Эйзенманн не имел права знать о нем. Он не имел права видеть мои шрамы. Он был никто. Он был убийцей моего друга. Я не позволю ему узнать о Денице. Клаус не ответил колкостью на колкость, как обычно. Он лишь продолжал пялиться на мою кофту, залитую кровью, какое-то время, а после тихо взял руку и измерял пульс. Дал одну таблетку и сел за руль. Больше он ничего не сказал и не спросил. Мы покинули парковку кладбище, где так и осталась стоять машина Деница с деньгами и документами, которые больше никогда не понадобятся мне. Эйзенманн не включил музыку. Тишина была неловкой. Я обратно закутался в пуховик, застегнув по самый подбородок, и наблюдал за тем, как быстро ноябрьский снег устилает дорогу. Совсем скоро часы пробью полночь, а мой поезд уедет без меня. Обычно с первым снегом Мюнхен парализовало, но так как на улице была глубокая ночь, ничто не помешало нам добраться к поместью к кратчайшие сроки. Клаус, как обычно, гнал на всех парах, но что-то мне подсказывало, что удовольствия или адреналина эта поездка ему не приносила. Он припарковался у поместья Каттерфельдов. Я потянул на себя ручку, но дверь была заблокирована. Клаус по-прежнему сидел за рулем, не двигаясь и ничего не говоря. Только пальцы отбивали медленный ритм на руле. — То, что ты написал в сообщении, правда? — наконец, он решился спросить. — Правда. Дверь разблокировалась. Я покинул машину и окинул взглядом дом. Окна горели. За недолгое время, проведенное в поместье, я запомнил, что у Рейнхольда выработан строгий режим сна. Он ложится и просывается так же рано. Лишь изредка засиживался за бумагами допоздна. То, что сейчас окна его кабинета ярко горело, свидетельствовало о том, что он работал. И я знал, над чем. Он искал своего мужа. Искал человека, любовью к которому был одержим, и которого заклеймил предателем по моей ошибке. Мне нужно открыть Каттерфельду глаза. Если не слишком поздно. Клаус подпихнул меня вперед, легко, намекая двигаться вперед. Я шел первым, пока он следовал позади. Наверняка боялся, как бы я не сбежал. Куда мне убегать, Клаус? Мой билет скоро сгорит, но до того времени, уверен, Каттерфельд вынесет приговор. Назад пути нет. Совсем скоро я встречусь с Викингом лицом в лицу. Пускай он будет недовольным, пускай будет злиться, но в итоге поймет. Он всегда понимал меня. Мой единственный и дорогой друг… Поместье кишело охраной. Слуги так же не спали. Все они были такими изнеможенными, что казалось не спали уже несколько дней. Только сейчас я заметил, что и сам Эйзенманн разражен больше обычного. Его привычные шутки, пропитанные легким ядом, сегодня подобны острым клинкам, что летели прямо в сердце. Вот только в мое сердце они не попадали. Мне уже было все равно, кем он меня назовет и что скажет, ведь в любом случае я являюсь именно тем, кем он меня считает. Мерзкий предатель, да к тому же наркоман, продавшийся за дозу… К нам присоединились еще двое амбалов семьи Каттерфельд, встав позади меня. Эйзенманн приказал подождать под дверьми кабинета, а сам пошел к боссу. Двое громил, стерегущих меня, ни сказали ни слова, лишь пристально смотрели на мое лицо. Никто из них не был мне знаком, хотя Викинг успел заочно познакомиться со всеми громилами Каттерфельда — как с теми, что были всего лишь телохранителями, как и с теми, кто крутился в нелегальных кругах этой семьи. Кто эти двое, у меня есть догадки. Или же кто-то важный, раз я не видел их никогда прежде, или же — новенькие. Наверняка Рейнхольд провел чистку своих рядов после того, как узнал о предательстве Викинга — подосланном шпионе, что поднялся так высоко в иерархии Каттерфельдов. Интересно, а эти двое хотя бы знают кто я и что натворил?.. Через какое-то время Эйзенманн открыл дверь и те двое мужчин втащили меня внутрь. Я не сопротивлялся. Спокойно принял свою участь и лишь попытался смягчить падение, когда они швырнули меня в ноги их боссу. Рейнхольд осунулся, хотя не прошло и недели с побега его мужа. Он был в таком же ужасном состоянии, как и его люди — изнуренный и усталый. С того, что я мог точно сказать: Рейнхольд пытался минимизировать ущерб. Да, он проиграл. Он лишился не только мужа и ребенка, но и места в компании, а вскоре — и места главы преступного мира. Тобиас не остановится на компании. Он отнимет у Рейнхольда все до последнего, и сам мужчина это понимает. Однако сейчас он занят не так разборками с дядей и попытками вернуть власть, как поисками семьи. Сабина сказала, что Рейнхольда до сих пор водят за нос и тот даже не знает, что Эванс с ребенком покинули страну… Хотя, раз уж эти две семьи вступили в союз, то тайн между ними скоро не останется. Я оперся руками о старый ламинат и задержал дыхание. Вот и наступил момент, которого я так страшился и одновременно желал. Расплата за все грехи. — Я хочу еще раз все услышать из твоих уст, — приказал Рейнхольд таким ледяным голос, что у меня мурашки пошли по коже. Он был холоден прежде, но сейчас… таким, как сейчас, он не был никогда рядом со мной или Эвансом. Это совершенно другой мужчина. Глава преступного мира. Хищник, еще более опасный в раненном виде… И я рассказал. Рассказал все с самого начала, когда отец не оставил мне выбора, когда лишил доступа к деньгами и наркотикам. Рассказал, как долго и неудачно пытался соблазнить его. Рассказал, как в голову пришла идея подмешать в коньяк наркотики с афродизиаком. Рассказал о той ночи и об Эвансе, который все увидел… Я рассказал все, умолчав лишь об участии Сабины в этом. Не хотел доставлять ей проблем напоследок. Пускай она предала меня, она была ближайшей подругой Викинга, поэтому я не осмелился бы ее выдать. А что насчет моих чувств… Каттерфельду не стоить слышать, что такой человек, как я, влюбился в него во время наших коротких редких встреч, как последний дурачок. Я знаю: он прекрасно замечал мою симпатию и игрался ее, заставляя меня плясать под его дудку, тогда как и не подозревал, что сам он был фигурой на доске своего дяди. — Значит, я в самом деле переспал с тобой?.. — неуверенно спросил мужчина, сверля меня недоуменным взглядом. — Вы восприняли меня за м-мужа, — прошептал я, уже какое-то время пялясь в пол. Этот идеальный дубовый пол, который был моим небольшим спасением, лишь бы не смотреть в глаза Рейнхольда. Я боялся не ненависти его в глазах. Уж лучше она или презрение, но не боль. Только не ее… Я услышал его тяжелый вздох. — Тогда понятно, почему я плохо помню ту ночь. Подумать только, я изменил Джерому… Да еще и с кем? С тобой? Это было больно. Я думал, что мне все равно, но как оказалось… как оказалось, мне все еще может быть больно от слов человека, которого я когда любил. Пускай эти чувства испарились в круговороте последних событий, затмились более болезнными, слова Рейнхольда Каттерфельда по-прежнему достигали глубин моего сердца. — Наркотики. Все дело в них, так получается? Твоя жажда к этой дряни была настолько сильна, что разрушила мой брак? Мою семью?! Я сильнее пригнулся, прижимаясь к полу лбом. У меня нет гордости. Нет жажды к жизни. Все, что я хочу, это прощение перед концом. Ради него я готов собственноручно оборвать свою жизнь. «Ты заслужил, Отто», — шептал внутренний голос. — Умоляю, простите… П-простите… Прости- — Ну иди поплачь, закинься наркотиками, ты ведь такое любишь! «Ты заслужил, Отто.» — Я не… н-не… — Ты разрушил мою жизнь из-за чертовых наркотиков! Из-за каких-то чертовых веществ… мою жизнь… «Ты заслужил, Отто.» Я это заслужил. Я должен умереть. Насильник. Разрушитель. Убийца. Мне никогда не искупить всех грехов. Я не заметил, как мои слезы начали очернять это идеальный пол. Поднял взгляд, чтобы посмотреть на Каттерфельда. На мгновение я увидел в его глазах такую боль, что я сам невольно задохнулся в ней. Легкие скрутило вместе с сердцем. Рейнхольд отвернулся, крепко сжав кулаки. — Клаус, — позвал он своего верного цепного пса, — останься. Дитер, Питер, разберитесь с этим. «Этим». Он даже не удосужился назвать мое имя, мечтая навсегда его забыть. Двое громил взяли меня под руки и потащили прочь. Я смотрел на удаляющуюся спину Каттерфельда. На то, как она расправляется. Мужчина просто так не оставит свое поражение. Он вернет все утраченное и отнятое. Любимого. Наследника. Компанию. Главенство преступным миром. Власть. Звание победителя. Он вернет себе все, но я не увижу ничего, ведь мое время исчерпалось. Я не был прощен. Я был приговорен к казни. И я готов. Пускай я умру не от рук Клауса, как всегда ожидал, пускай это будут двое незнакомцев, мне плевать. Я лишь надеюсь, что моя смерть принесет Рейнхольду хоть каплю облегчения… Я давно подозревал, что в таком старом замке, как поместье Каттерфельд, есть подземелье, но теперь убедился лично. Меня поволокли вниз по лестнице, на которой я изодрал колени. Подвал напоминал длинный коридор с несколькими дверьми. Один из мужчин отворил их ключами и втолкнул меня внутрь. Били сильно. Так же, как в свое время ребята Стефана, не церемонясь о моем лице или еще каких-либо важных участках тела. Я не давал им отпор, да и желания не было. Я знал что они меня убьют, но сначала помучают. Отомстят за все произошедшее, а после застрелят. И я готов. Я был готов еще при встречи с Эйзенманном на кладбище. Ничего не изменилось. Не уверен, как долго это длилось. Мое тело стало куском сплошной перманентной боли. Я не мог остановить слезы еще с кабинета Каттерфельда, а теперь они смешались с кровью. Мутный взгляд цеплялся за потолок просторного сырого помещения подвала, где прислуга хранила оборудование для сада и озера. Внезапно это прекратилось. Боль в ушах заглушала все звуки, но я смог рассмотреть, как один из громил вынул из пиджака телефон и вместе с напарником вышел за двери. Били меня или нет, боль была такой же, как и во время последнего удара. Даже не могу сказать, какая часть тела болела сильнее. Я не мог сдвинуться с места. Просто продолжал пялиться в одну точку перед собой — двери. Этим двоим стоило убить меня перед тем, как уйти. Им стоило пристрелить меня, но они оставили помучиться перед концом. «Ты заслужил, Отто.» «Я заслужил», — вторил я внутреннему голосу и обреченно вздохнул. Вот и настал мой конец. Не стоило Эйзенманн откачивать меня. — Эй, ты как, живой? — услышал я незнакомый голос из другой части помещения, когда слух вновь обострился. Я попытался привстать, чтобы повернуться к источнику звука и посмотреть, не спятил я вовсе, но тело отказывало повиноваться приказам. Я завалился на пол и сплюнул кровь. Какой же дряной день. Самый ужасный день в моей жизни, который никак не может закончиться. — Помер что ли? — тихо пробубнил все тот же голос и в следующее мгновение я понял, что не брежу. Передо мной показался мужчина лет тридцати с нахмуренными бровями. Длинные темные волосы были заплетены в тугую косу, но некоторые пряди выбивались из прически. По его виду было заметно, что он здесь не первый день. Еще один узник, которого пытали так же, как и меня. Мужчина держался за руку, которую перевязал частью от своих брюк. Ткань была полностью залита кровью. — Тебе повезло, что тобой не занялся этот гребанный псих. Смотри, что он сделал с моей рукой! Мужчина нахмурился еще сильнее, но быстро притих, когда услышал голоса тех двоих по ту сторону двери. — За что тебя так? — спросил незнакомец. — Я это з-заслужил… — прошептал я в ответ, с трудом выдавливая из себя какие-либо звуки. Было сложно просто находится в сознании, не то что говорить. — В принципе, я могу сказать то же. Помог другу сбежать. Думал, что отделаюсь парой предупреждений и ударов, но Каттерфельд отдал меня своему псу, словно я не работал на него столько лет. Каттерфельд такой же псих, как и Эйзенманн. Стоят друг друга. Не понимаю, как Джером мог любить его. Помог сбежать? Джером?.. Мой разум никак не может соединить сказанное в одно логичную схему. Мысли слишком расплывчаты, как и образ незнакомца передо мной. Мужчина намеревался сказать еще что-то, но умолк, стоило двери скрипнуть. Громилы вернулись. — Брысь, Хоффман. Это не твое дело, — бросил ему один из телохранителей. Мужчина едко зыркнул на них, но отполз в свой угол. — Эй, Дитер, может уберем хакера? Пускай посидит в соседней комнате, пока мы не закончим. — Убери, — согласился второй, и вскоре мужчину из раненой рукой вывели. Я остался один на один с громилой. Он смотрел на мое скрутившееся на полу тело и выжидал, пока наши взгляды встретятся. — Ты раскаялся, я вижу это. Подарю тебе быструю смерть. Я задолжал Викингу. Я улыбнулся, смотря, как мужчина вытаскивает пистолет. Ну наконец-то. Я больше не могу терпеть. Я расплатился сполна. Просто убейте меня уже кто-нибудь. Просто… — Я сам разберусь с ним. Приоткрыв глаза я увидел Эйзенманна, спустившегося в подвал на мою казнь. В итоге я не ошибся: он станет моей погибелью. — Чего столбычишь, Дитер? Сьебись уже! — рявкнул тот и второй мужчина нехотя, но повиновался, покинув помещение. Я прикрыл глаза. Больше не было сил и желания держать их открытыми. Я и так продержался больше, чем могло осилить тело. — Закончи… быстро… — из последних сил произнес я, ощущая, как теряю связь с реальностью. — Что же мне с тобой делать? Такими были последние слова, которые произнес мужчина, перед тем как мир окончательно погас.