Восемь шансов

Дверь открылась, и Алекс переступил порог.           Этот запах. Затхлый, тяжёлый, с нотками старой пыли и жареного масла. Запах, который он вдыхал каждый день на протяжении двадцати лет и который успел забыть за два месяца в Сиднее. Сейчас он ударил в нос так резко, что Алекс невольно поморщился.           Прихожая была такой же, как всегда. Узкая, тёмная, с облупившейся плиткой на полу и старой вешалкой, которая вечно скрипела. На тумбочке всё так же стояла статуэтка — дешёвая лошадка, которую мать купила на рынке лет десять назад и почему-то считала украшением. Обои на стенах, жёлтые от времени, в том же рисунке, что и при его отъезде.           Всё было таким же. Ничего не изменилось.           Кроме него самого.           Алекс стоял на пороге с чемоданом в руке, в лёгкой тёмно-зелёной кофте, которая была здесь совсем не по погоде, и чувствовал себя пришельцем из другого мира. Мира, где светило солнце, где пахло эвкалиптом и океаном, где люди улыбались и не смотрели исподлобья.           Мать стояла в двух шагах от него, уперев руки в бока. На ней был тот самый халат, который она носила годами — выцветший, с пятном на вороте. Волосы собраны в небрежный пучок, лицо серое, уставшее. Глаза красные — то ли не спала, то ли плакала.           Она смотрела на него, и в этом взгляде не было ни радости, ни тепла. Только усталость и раздражение.           — Долго ты, — сказала она вместо приветствия. Голос скрипучий, как несмазанная дверь.           Алекс сглотнул. В горле пересохло.           — Я взял билет на ближайший рейс, — ответил он. Голос прозвучал тихо, почти виновато. — Как только ты позвонила.           — Ближайший, — передразнила мать. — А то я не знаю, как эти самолёты летают. Можно было и пораньше найти, если бы захотел.           — Мам, я правда...           — Алексей, — перебила она, и это имя, произнесённое её голосом, резануло слух. В Сиднее его называли просто Алекс. Здесь он снова становился Алексеем. — Не надо мне рассказывать. Главное, что приехал. Хоть и через задницу.           Она развернулась и пошла в сторону кухни, бросив через плечо:           — Вещи в свою комнату тащи. И не топчись в прихожей, грязь разводишь.           Алекс постоял ещё секунду, глядя на закрывшуюся дверь кухни. Потом медленно, будто в замедленной съёмке, стянул кеды. Пальцы не слушались, шнурки путались. Он снял рюкзак, повесил на ту самую скрипучую вешалку, и, схватив чемодан, пошёл в свою комнату.           Коридор был коротким, но сейчас он казался бесконечным. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым эхом. Вот дверь в комнату матери — закрыта. Вот ванная — обшарпанная, с вечно капающим краном. Вот и его комната.           Алекс толкнул её и вошёл.           Комната встретила его тишиной и полумраком. Шторы были задёрнуты, и сквозь неплотную ткань пробивались бледные лучи солнца последнего летнего дня. Пахло пылью и закрытым помещением.           Он включил свет.           Всё было на своих местах. Кровать, застеленная старым покрывалом с выцветшим рисунком. Стол, на котором всё ещё лежали его университетские тетради, стопкой, как он их и оставил. Книжный шкаф с корешками, которые он знал наизусть. Компьютерное кресло, продавленное, с потёртыми подлокотниками.           На стене — светлые пятна там, где раньше висели постеры Stray Kids. Он снял их перед отъездом и увёз с собой. Теперь они лежали где-то в чемодане, свёрнутые в трубочку.           Алекс поставил чемодан у стены, скинул рюкзак на пол и сел на кровать. Пружины жалобно скрипнули под ним — тот же звук, что и два месяца назад.           Он обвёл взглядом комнату. Всё было таким знакомым, таким родным — и одновременно таким чужим. Будто он смотрел на декорации к фильму, в котором когда-то снимался, но который давно закончился.           В голове всплыли картинки прошлого. Вот он сидит за этим столом ночами, готовится к экзаменам, а в наушниках играет Stray Kids. Вот лежит на этой кровати и слушает, как за стеной ругаются родители. Вот стоит у окна и смотрит на серое небо, мечтая сбежать.           Он сбежал. И вот вернулся.           Алекс провёл рукой по покрывалу. Оно было жёстким, выцветшим, пахло стиральным порошком — тем самым, дешёвым, которым мать всегда пользовалась. В Сиднее у него было мягкое, пахнущее кондиционером бельё. И эвкалипт за окном.           Здесь за окном был серый двор, облупившаяся стена соседнего дома и ржавые качели, на которых уже никто не качался.           Он подошёл к столу, провёл пальцем по стопке тетрадей. На верхней было написано его корявым почерком: «Лекции по древнерусской литературе». Он открыл наугад — строчки расплывались перед глазами. Слёзы подступали, но он сдерживал их.           «Я не должен плакать. Я сильный. Я справлюсь».           Он подошёл к окну, отдёрнул штору. За стеклом было серо. Небо затянуто тучами, моросит дождь. Всё как всегда. Всё как он помнил.           В памяти всплыла картинка из Сиднея — яркое солнце, синее небо, пальмы. Он зажмурился, прогоняя видение. Не сейчас. Нельзя.           Взгляд упал на фотографию бабушки, которую он поставил на стол перед отъездом. Алекс взял рамку в руки, провёл пальцем по стеклу.           — Я вернулся, ба, — прошептал он. — Как видишь.           Бабушка молчала. Она всегда молчала. Но Алекс почему-то было легче, когда он говорил с ней.           Он вспомнил, как сидел с ней на этой самой кровати, когда был маленьким. Тогда, в детстве, здесь было тепло. Бабушка была его убежищем. Когда она умерла, этот дом перестал быть домом. Остались только стены.           Алекс поставил фотографию обратно и огляделся. В углу стояла гитара, на которой он так и не научился играть. На полке пылились старые диски с фильмами, которые он смотрел сто раз. В шкафу висела одежда, которую он носил в школе.           Всё было как в музее. Музее его прошлой жизни.           Он подошёл к шкафу, открыл дверцу. Внутри пахло нафталином и пылью. Старые свитера, джинсы, куртка, которую он надевал зимой. Он провёл рукой по ткани — жёсткой, дешёвой, не сравнимой с мягкостью тех футболок, которые он носил в Сиднее.           «Надо будет разобрать вещи», — подумал он. — «Но не сейчас».           Он закрыл шкаф и снова сел на кровать. Голова гудела, в висках пульсировала тупая боль.           Из коридора донеслись шаги. Дверь распахнулась без стука.           — Чего расселся? — мать стояла на пороге, всё так же уперев руки в бока. — Катя в больнице, а ты тут расселся. И переоденься — на тебе смотреть страшно. Что это за кофта? Как у бомжа.           Алекс посмотрел на свою тёмно-зелёную кофту. Для него она была символом свободы. Для матери — просто тряпкой.           Алекс вздохнул. Встал.           — Я готов. Поехали.           — Вот так-то лучше. — Мать развернулась и пошла к выходу. — Жду в машине через пять минут. Если опоздаешь — поедешь на автобусе.           Алекс постоял секунду, глядя на закрывшуюся дверь. Потом быстро стянул кофту, бросил её на кровать и натянул первую попавшуюся футболку из шкафа — старую, выцветшую, пахнущую нафталином.           Накинул лёгкую куртку, схватил рюкзак и вышел из комнаты.           В прихожей он задержался на секунду, глядя на себя в зеркало. Из мутного стекла на него смотрел незнакомец. Бледный, осунувшийся, с красными глазами. Не тот Алекс, который смеялся на пляже Бонди и ел мороженое с Мэттом.           Он отвернулся и вышел на улицу.           Мать уже сидела в старой «Ладе», заведя мотор. Алекс сел на пассажирское сиденье, захлопнул дверь. Машина тронулась.           Всю дорогу они молчали. Старая «Лада» матери дребезжала на каждой кочке, мотор работал с натужным рычанием, будто тоже не хотел никуда ехать. В салоне пахло бензином, табаком и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только в старых отечественных машинах и который Алекс помнил с детства.           Мать молчала. Она сидела прямо, вцепившись в руль побелевшими пальцами, и смотрела только на дорогу. Её профиль был жёстким, нечитаемым. Алекс покосился на неё, пытаясь найти хоть какие-то признаки той женщины, которая когда-то, в его раннем детстве, улыбалась ему и называла «солнышком». Но нашёл только усталость, глубокие морщины у рта и седину, пробивающуюся в волосах.           Он хотел что-то сказать. Спросить, как она, как Катя, как дела на работе. Но слова застревали в горле, превращаясь в колючий ком. Тишина давила, становилась всё тяжелее с каждой минутой.           За окном проплывал город. Серый, мокрый, неуютный. Люди спешили по тротуарам, насупившись, прячась под зонтами. Алекс поймал себя на том, что сравнивает каждую улицу, каждый дом, каждое дерево с Сиднеем. Сравнение было не в пользу Нижнего.           — Долго ещё? — спросил он, чтобы хоть как-то разорвать тишину.           — Минут двадцать, — ответила мать, не поворачивая головы. Голос был ровным, безэмоциональным.           И снова тишина.           Алекс смотрел, как дворники смахивают с лобового стекла мелкие капли дождя. Ритмичное движение гипнотизировало, мысли путались. Он думал о Кате. О том, какой он её увидит. О том, что скажет. О том, как она отреагирует.           Они не были близки последние годы. Катя росла избалованной, требовательной, вечно недовольной. Алекс привык, что она видит в нём только кошелёк на ногах. И сейчас, едучи в больницу, он не знал, чего ожидать.           Машина свернула во дворы, и вскоре перед ними выросло здание больницы — серая, обшарпанная многоэтажка с табличкой «Городская клиническая больница №...» Алекс даже не запомнил номер. Мать припарковалась на стоянке, заглушила мотор.           — Приехали, — сказала она, и это прозвучало как приговор.           Алекс выдохнул, вышел из машины. Холодный ветер ударил в лицо, заставив поёжиться. Он пожалел, что не надел что-то потеплее, но в Сиднее было лето, и он не думал, что придётся мёрзнуть.           Мать уже шла ко входу, не оглядываясь. Алекс закинул рюкзак на плечо и последовал за ней.           Внутри больницы пахло лекарствами, хлоркой и чем-то ещё — тем особенным запахом, который вызывает тошноту даже у здоровых людей. Алекс всегда ненавидел больницы. С детства они ассоциировались у него с болезнью, с болью, с той неделей «очищения», которую он старался забыть. Сейчас этот запах ударил в нос с новой силой, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не зажать нос рукой.           Они прошли через регистратуру. Мать что-то сказала женщине в окошке, та кивнула и выдала пропуск. Пришлось подниматься на четвёртый этаж пешком.           Каждая ступенька давалась с трудом. Не физически — морально. С каждым шагом Алекс чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Сердце колотилось, ладони вспотели. Он пытался дышать ровно, но лёгкие отказывались работать правильно.           — Ты чего пыхтишь? — бросила мать, даже не оборачиваясь. — Совсем там, в своей Австралии, раскис?           Алекс не ответил. Просто продолжал идти, глядя себе под ноги.           Четвёртый этаж встретил их длинным коридором с белыми стенами и жёлтым кафельным полом. Вдоль стен стояли скамейки, на которых сидели люди с усталыми лицами. Где-то плакал ребёнок. Где-то разговаривали врачи.           Мать уверенно пошла вперёд, и Алекс последовал за ней. Они остановились у палаты с номером 412. Она открыла дверь и вошла. Алекс замер на пороге на секунду, собираясь с духом, потом шагнул внутрь.           Палата была небольшой, на две койки. У окна сидела девушка в больничной пижаме — Катя. Она смотрела в телефон и что-то печатала, когда дверь открылась.           — Мам, ты так быстро? — подняла она голову и тут же замерла, увидев Алекса.           Глаза её расширились. Телефон выпал из рук на кровать.           — Лёша? — выдохнула она, не веря.           Алекс открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел. Катя вскочила с кровати и, игнорируя торчащую в руке капельницу, бросилась к нему.           Она обняла его так крепко, что он пошатнулся. Руки её сжались на его шее, она прижалась лицом к его плечу и... заплакала.           — Ты приехал, — всхлипывала она. — Ты правда приехал... Лёша... я думала, ты не приедешь...           Алекс стоял, не в силах пошевелиться.           — Катя, прекрати! — мать подскочила к ним, пытаясь оттащить сестру. — Ты с ума сошла? Тебе нельзя, у тебя капельница! Ложись немедленно!           Катя не слушала. Она продолжала обнимать Алекса, и её плечи вздрагивали от слёз.           — Тише, тише, — прошептал он, сам не зная зачем, и осторожно погладил её по голове. Волосы у Кати были мягкими, пахли больничным шампунем — дешёвым, резким. — Я же здесь.           — Катя, я кому сказала! — мать почти кричала. — Врача позову!           Это подействовало. Катя отпустила Алекса, вытирая слёзы рукавом пижамы. Мать тут же подхватила её под локоть и повела к кровати.           — Ложись, быстро! И не смей больше вскакивать! Ты что, думаешь, если тебе лучше, можно всё на свете? У тебя капельница, дура!           Катя послушно легла, но глаз от Алекса не отрывала. На лице её была такая радость, какой он у неё никогда не видел.           — Лёш, садись, — сказала она, показывая на стул рядом с кроватью. — Садись, рассказывай!           Алекс сел, чувствуя себя неловко. Мать отошла к окну, скрестив руки на груди, и смотрела на них с непроницаемым лицом.           — Как ты? — спросил Алекс, глядя на сестру. — Что говорят врачи?           — Да нормально всё, — отмахнулась Катя. — Температуры уже нет, почти не колет. Ещё пару дней покапают и выпишут. Ты лучше про Австралию расскажи! Как там? Правда круто?           Алекс растерялся. Он не ожидал такого интереса.           — Ну... — начал он. — Да, круто.           — Рассказывай! — Катя подалась вперёд, сверкая глазами. — Ты там чем занимался? Работал? Гулял?           — И работал, и гулял, — улыбнулся Алекс, невольно заражаясь её энтузиазмом. — Я волонтёром был. В центре экологическом. Пляжи убирали, в заповеднике деревья сажали.           — Ого! — Катя аж подпрыгнула на кровати. — Прям деревья сажал?           — Ага. Эвкалипты в основном.           — Круто! А ещё?           — Ещё в книжном магазине подрабатывал.           Катя на секунду замерла, потом кивнула.           — А сёрфинг? Ты правда сёрфил?           — Пытался, — усмехнулся Алекс. — Один парень научил. Я больше падал, чем стоял, но пару раз поймал волну. Это... это невероятно.           — А фотки есть? — Катя подалась вперёд. — Покажи!           Алекс достал телефон, открыл галерею. Катя выхватила его и начала жадно листать.           — Ого, это океан? Какой красивый! А это что за птица? А это вы где?           — Это набережная Бонди, — пояснил Алекс, показывая. — А это мы с ребятами на пляже после работы.           — Какие там все загорелые, — Катя вглядывалась в фото, где группа волонтёров стояла на фоне океана. — Классные.           Она листала дальше. Пляжи, закаты, пальмы, небоскрёбы Сиднея, оперный театр.           — Красотища какая, — выдохнула она. — Лёш, слушай, можно я подругам покажу? Они обзавидуются! У них братья только в подворотнях сидят, а у меня — в Австралии живёт, сёрфит, по пляжам ходит! Это же легендарно!           Алекс улыбнулся, но внутри кольнуло. Так вот оно что. Ей просто нужен повод похвастаться. Но потом он посмотрел на её счастливое лицо и решил, что пусть. Пусть хоть так, но она рада. Впервые за долгое время она рада его видеть.           — Показывай, — сказал он. — Только аккуратно, телефон не урони.           Катя завизжала и начала строчить сообщения подругам, периодически вставляя в чат фотографии. Алекс слышал, как в телефоне тренькают уведомления — подруги явно были в восторге.           Мать всё это время стояла у окна молча. Но когда Катя увлеклась телефоном, она не выдержала.           — Значит, волонтёрил, книжки продавал, сёрфил, — процедила она сквозь зубы. — Отдыхал, значит, пока я тут пахала.           Алекс повернулся к ней.           — Мам, я работал. И деньги отправлял. Ты же получала переводы.           — Получала, — мать скривилась. — А то я не знаю, сколько там платят волонтёрам. Ты бы с ещё более маленькой зарплатой работу нашёл.           Алекс промолчал. Он отправил столько, сколько мог. И этого хватало. Мать знала это, но предпочитала не замечать.           В этот момент дверь открылась, и в палату вошёл врач. Молодой мужчина в белом халате, с усталым лицом и очками на носу. В руках он держал планшет.           — Здравствуйте, — кивнул он. — Я заведующий отделением. Как вы себя чувствуете, Екатерина?           — Нормально, — ответила Катя, пряча телефон.           Врач подошёл к койке, взял её историю болезни, полистал.           — Анализы улучшились, температура нормальная. Пиелонефрит, судя по всему, отступает. Скажите, вы не мёрзли в последнее время? Не сидели на холодном?           Катя задумалась.           — Ну... мы с подругами на лавочке в парке сидели, там каменная была. Холодная. Я долго сидела, потом домой пришла, и ночью уже поднялось.           Врач кивнул.           — Скорее всего, переохлаждение и дало толчок. Инфекция уже была в организме, а холод спровоцировал воспаление. Ничего страшного, сейчас лечим. Полежите ещё дня два-три, покапаем антибиотики, и домой. Но дома ещё недели две надо будет поберечься: никаких нагрузок, не мёрзнуть, пить побольше тёплой воды.           — Поняла, — кивнула Катя.           Врач повернулся к матери.           — С вами, Елена, я уже говорил. После выписки — постельный режим минимум неделя, потом ещё неделя щадящего режима. Если всё будет хорошо, через месяц Катя сможет вернуться к обычной жизни.           — Спасибо, — сухо ответила мать.           Врач кивнул и вышел.           Как только дверь закрылась, мать снова повернулась к Алексу. В глазах её горел тот самый огонь, который он помнил с детства — огонь обвинения.           — Вот, слышал? Переохладилась. Если бы ты был здесь, присмотрел бы за ней, не сидела бы она на холодном! А ты в своей Австралии прохлаждался!           — Мам, — тихо сказала Катя, и в её голосе появились неожиданные нотки. — Хватит. Он же приехал. Не начинай.           Мать удивлённо посмотрела на дочь. Катя никогда не заступалась за Алекса. Никогда.           — Что значит «не начинай»? — переспросила мать, но в голосе её уже не было прежней уверенности.           — То и значит, — Катя посмотрела на Алекса, потом снова на мать. — Он приехал, хотя мог бы и не приезжать. И вообще, не его вина, что я дура и на холодном сидела. Я уже взрослая, сама за себя отвечаю.           Мать открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала. Только махнула рукой и снова отвернулась к окну.           Алекс сидел и смотрел на Катю, не веря своим глазам. Она защищала его. Впервые в жизни.           Катя поймала его взгляд и чуть улыбнулась.           — Чего вылупился, Алекс? — сказала она, и в этом «Алекс» было столько иронии и тепла одновременно. — Лучше расскажи, какие там в Австралии ещё приколы были.           Алекс улыбнулся в ответ. Внутри, сквозь усталость и боль, пробивался маленький лучик тепла.           Они проговорили ещё около часа. Катя расспрашивала про океан, про пляжи, про то, какие там люди, что едят, как одеваются. Алекс рассказывал, стараясь не вдаваться в детали, которые могли бы выдать его истинные чувства к этому месту. Он говорил о волонтёрстве, о книжном магазине, о смешных случаях с ребятами.           Катя слушала, затаив дыхание, и в её глазах горел такой искренний интерес, какого Алекс у неё никогда не видел. Она даже не смотрела в телефон — забыла про подруг, про переписку, про всё. Только на него.           Мать всё это время сидела на подоконнике, отвернувшись к окну, и делала вид, что её это не касается. Но Алекс краем глаза замечал, как она иногда поворачивает голову, прислушиваясь к их разговору.           Наконец, когда за окном начало темнеть, мать встала.           — Нам пора, — сказала она жёстко. — Кате на процедуры, а нам домой. Завтра ещё приедем.           Катя помрачнела.           — Ну ма-ам, ещё чуть-чуть...           — Сказала — пора, значит пора, — отрезала мать. — Собирайся, Алексей.           Алекс встал, подошёл к кровати. Катя смотрела на него снизу вверх, и в её глазах было столько всего — и радость от встречи, и грусть от расставания, и какая-то новая, незнакомая теплота.           — Ты ещё приедешь? — спросила она тихо. — Завтра?           — Обязательно, — пообещал Алекс. — Завтра приеду.           Он наклонился и обнял её. Катя обняла в ответ, крепко, по-детски, как в те далёкие времена, когда она ещё не умела быть колючей.           — Береги себя, — шепнул он. — Слушайся врачей.           — Ага, — буркнула она в плечо.           Алекс отстранился и, делая вид, что поправляет рюкзак, сунул руку в карман. Там лежала пачка купюр — часть того, что дал Пит, часть его собственных сбережений. Он быстро, пока мать стояла у двери и смотрела в коридор, сунул деньги Кате под подушку.           Глаза Кати округлились. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Алекс приложил палец к губам и чуть заметно покачал головой.           Катя кивнула.           — Пока, Лёш, — сказала она громко, для матери.           — Пока, Кать.           Алекс вышел из палаты, и мать захлопнула дверь.           В машине снова была тишина. Только мотор дребезжал, да дворники шаркали по стеклу, смахивая мелкий дождь. Алекс смотрел в окно на проплывающие мимо серые улицы и думал о Кате. О том, как она обняла его. О том, как защитила перед матерью. О том, какой свет горел в её глазах, когда она слушала его рассказы.           Может, она не безнадёжна. Может, там, внутри этой избалованной, вечно недовольной девчонки, всё ещё живёт та маленькая девочка, которая когда-то бегала за ним по двору и кричала «Лёша, подожди!».           Он улыбнулся своим мыслям.           Мать, как всегда, молчала. И это молчание было тяжелее любых слов. Алекс чувствовал, как оно давит на плечи, как сжимает грудь. Он хотел что-то сказать, спросить, как у неё дела, но каждый раз, когда открывал рот, слова застревали в горле.           Так они и доехали до дома — в полной, гнетущей тишине.           Дома Алекс сразу ушёл в свою комнату. Закрыл дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул. Здесь, в этом маленьком пространстве, было хоть немного легче. Никто не смотрел, не осуждал, не требовал.           Он сел на кровать, достал телефон. Экран засветился, и Алекс увидел несколько пропущенных уведомлений — сообщения из чатов, которые он игнорировал последние сутки.           Он открыл переписку с Сарой.           «Алекс, ты как? Долетел?»           «Мы волнуемся, напиши, когда сможешь».           Он начал печатать:           «Привет, Сара. Извини, что долго не отвечал. Долетел нормально, уже дома. С сестрой всё в порядке, её скоро выпишут. Спасибо, что волнуетесь».           Отправил. Потом открыл чат с Питом.           «Алекс, парень, как долетел? Как сестра?»           «Привет, Пит. Долетел, всё хорошо. Сестре лучше, скоро дома будет. Спасибо, что отпустили».           Пит ответил почти сразу:           «Держись там. Жду обратно».           Алекс улыбнулся. Потом открыл последний чат — с Мэттом.           Сообщений было несколько. Первое, отправленное ещё вчера:           «Привет! Как долетел? Напиши, как сядёшь».           Второе, через пару часов:           «Ты там как? Всё нормально?»           И третье, сегодня утром:           «Алекс, ты меня пугаешь. Напиши хоть что-нибудь, пожалуйста».           Алекс вздохнул. Он представил, как Мэтт волновался, как проверял телефон, как ждал ответа. Ему стало стыдно.           «Привет, Мэтт. Прости, что не писал. Долетел, всё хорошо. Сестре лучше, скоро выпишут. Я просто... вымотался. Извини, что заставил волноваться».           Ответ пришёл через минуту:           «Слава богу! Я уж думал, ты там пропал. Главное, что ты цел. Отдыхай, не парься. Когда вернёшься — спишемся».           «Спасибо. Обязательно».           Алекс отложил телефон и откинулся на кровать. Глаза слипались, тело ломило от усталости. Он смотрел в потолок — такой же белый, с трещиной в углу, как и два месяца назад. Ничего не изменилось.           Кроме него самого.           Следующие дни слились в один бесконечный серый поток.           Мать, как и обещала, устроила его на свою работу. Она трудилась на складе крупного оптового центра — огромном, холодном ангаре, где пахло картоном, пылью и металлом. Работа была простой: грузить коробки, раскладывать товар, помогать с отгрузкой. Платили за каждую смену — в конце дня, наличными, что для Алекса было идеально.           Мать работала там на полной ставке уже несколько лет, числилась кладовщицей и, кажется, была на хорошем счету. Начальник, грузный мужик с вечно красным лицом и громким голосом, принял Алекса без вопросов — рабочие руки нужны были всегда.           Первые дни Алекс проводил на складе с утра до вечера. Он выходил из дома в пять, когда мать ещё спала, и возвращался после девяти, надеясь, что она уже уснула или хотя бы не в настроении ругаться. Но надежды сбывались редко.           Мать ругалась всегда. По любому поводу.           — Ты почему хлеб не купил? Я же просила!           — Ты опять свои вещи разбросал!           — Что за рожа недовольная? Тебе здесь плохо? Так вали обратно в свою Австралию!           Алекс слушал. Сначала молчал, опуская голову и сжимая кулаки в карманах. Но на второй день, когда она снова начала про «рожу недовольную», он вдруг поднял глаза и сказал спокойно, но твёрдо:           — Мам, я устал. Я работал двенадцать часов. Можно я хотя бы поем?           Мать замерла. Она не привыкла к такому тону. Обычно он молчал, терпел, уходил в свою комнату. А тут... ответил.           — Ты что, дерзить мне вздумал? — голос её поднялся на октаву.           — Нет. Я просто сказал правду. Я устал, я голоден, и я не заслужил, чтобы на меня кричали из-за того, что ты забыла попросить купить хлеб утром.           Он говорил ровно, не повышая голоса, не переходя на личности. Просто констатировал факты.           Мать открыла рот, закрыла, снова открыла. Ничего не сказала. Просто отвернулась к плите и продолжила готовить.           Алекс сел за стол и начал есть. Руки дрожали, но внутри было странное чувство — будто он выиграл маленькую битву. Не с матерью, нет. С самим собой. С тем Лёшей, который всегда боялся, всегда уступал, всегда проглатывал обиды.           На третий день она снова набросилась — на этот раз из-за того, что он поздно пришёл.           — Где тебя носит? Я ужин сготовила, остыло всё!           — Мам, я работал. Смена задержалась, помогали разгружать фуру.           — Работал он! — передразнила она. — А то я не знаю, как вы там работаете! Сидите, небось, в телефонах целый день! — Мы грузили коробки с товаром, — спокойно ответил Алекс. — Если хочешь,       завтра могу взять тебя с собой, покажешь, как надо.           Это была дерзость. Тонкая, едва уловимая, но дерзость. Мать даже не нашлась, что ответить. Только фыркнула и ушла на кухню.           Алекс пошёл в свою комнату и улыбнулся. Впервые за долгое время — не грустно, а почти счастливо.           Он понял, что больше не боится. Не боится её крика, не боится её упрёков, не боится этого дома. Потому что у него есть то, чего у неё нет. Там, за океаном, есть люди, которые его ждут. Есть место, где он нужен. Есть он сам — настоящий, не сломленный, не забитый.           И эта мысль давала силы терпеть и отвечать.           На четвёртый день, когда мать снова начала пилить его за то, что он «целыми днями на работе и дома не помогает», Алекс просто кивнул и сказал:           — Хорошо, мам. Завтра возьму отгул и помогу. Что нужно сделать?           Она опешила. Не ожидала такого спокойного согласия. Помялась, пробормотала что-то про плинтуса и ушла.           Алекс снова улыбнулся.           Склад стал его убежищем. Там, среди коробок и стеллажей, он мог не думать. Работа забирала все силы, и к вечеру он валился с ног, засыпая мгновенно. Там не было мамы, не было её криков, не было вечного чувства вины. Только работа и усталость.           Начальник, дядя Витя, оказался нормальным мужиком. Поначалу косился на «интеллигентного» парня, но быстро понял, что Алекс не брезгует работой. На второй день он уже доверял ему ключи от подсобки, а на третий — оставлял за старшего, когда отлучался покурить.           — Норм пацан, — сказал он кому-то по телефону, не подозревая, что Алекс слышит. — Не ноет, работает. Редкость нынче.           Алекс делал вид, что не слышит, но внутри было приятно.           Вечерами, возвращаясь домой, он заходил в свою комнату, закрывал дверь и доставал телефон. Листал фотографии Сиднея, перечитывал старые сообщения от ребят, от Мэтта. Смотрел на полароидный снимок, который лежал под подушкой.           Они ждали его. Там, за океаном, у него был дом.           И это знание делало его сильнее.           Через четыре дня Катю выписали.           Алекс встречал её у дверей больницы вместе с матерью. Катя вышла в своём обычном виде — джинсы, толстовка, растрёпанные волосы, — но выглядела намного лучше, чем в прошлый раз. Щёки порозовели, глаза блестели, и она улыбалась.           — Лёша! — закричала она, увидев его, и, игнорируя мать, подбежала и обняла.           — Привет, мелкая, — улыбнулся Алекс, обнимая в ответ.           — Я не мелкая! — возмутилась Катя, но из объятий не выпустила.           Мать стояла в стороне, смотрела на них и молчала. В её взгляде было что-то странное — то ли ревность, то ли непонимание, то ли лёгкая обида. Но она ничего не сказала, только буркнула:           — Давайте уже в машину, холодно.           Дома Катю ждал почти постельный режим. Катя, конечно, была не в восторге.           — Ма-ам, ну как я буду лежать целую неделю? Я с ума сойду!           — А ты думала, после больницы сразу на дискотеку? — отрезала мать. — Будешь лежать, и точка. Алексей за тобой присмотрит.           Алекс, который как раз собирался на склад, замер.           — В смысле? Я же на работу...           — А ты поменяешь график, — мать посмотрела на него с вызовом. — Скажешь дяде Вите, что будешь выходить во вторую смену. А днём с Катей сидеть будешь. Ты же свободен, в конце концов.           Алекс открыл рот, чтобы возразить, но посмотрел на Катю. Та смотрела на него с такой надеждой, что все слова застряли в горле.           — Ладно, — сказал он. — Попробую.           Дядя Витя на складе отнёсся с пониманием.           — Работа никуда не денется. Выходи вечером, часов с пяти. Там как раз основная смена заканчивается, помогать будешь. А почасовка та же. У нас многие так работают — кто утром, кто вечером. Ты не переживай.           Так у Алекса появился новый распорядок. Утром он вставал, завтракал и шёл в комнату Кати — сидеть с ней, следить, чтобы она не вставала лишний раз, и просто... быть рядом.           Первые дни были неловкими. Они не знали, о чём говорить. Катя смотрела в телефон, Алекс читал книгу, и в комнате висела тишина, нарушаемая только стуком пальцев по экрану и шелестом страниц.           Но постепенно лёд начал таять.           — Лёш, а что ты читаешь? — спросила Катя на третий день.           — Уитмена, — ответил Алекс, показывая обложку. — «Листья травы».           — Чего-чего? — Катя скривилась. — Это что, стихи?           — Поэма, если точнее.           — Фу, скука.           —А мне нравится.           Они помолчали.           — А ты в школе что проходишь? — спросил Алекс.           — Ой, не начинай, — Катя закатила глаза. — Ненавижу эту школу. Училка по литературе вообще больная, заставляет стихи наизусть учить, а я не могу, у меня память плохая.           — А по математике?           — Ещё хуже. Я вообще не понимаю, зачем мне эта математика. Я же на дизайнера хочу. На дизайнера одежды.           Алекс удивился.           — На дизайнера? Впервые слышу.           Катя смутилась.           — Ну... я раньше не говорила. А теперь вот думаю. После того, как... ну, в общем.           — После того, как что? — осторожно спросил Алекс.           Катя помолчала, потом выпалила:           — Меня парень бросил. Игорь. Мы полгода встречались, а он ушёл к моей подруге, к Ленке. Представляешь? К лучшей подруге!           — Ого, — только и сказал Алекс.           — Я когда узнала, чуть с ума не сошла. Сначала орала, потом плакала, потом снова орала. А потом смотрела на них и думала: чем они занимаются? Тусуются, пьют, по подворотням шляются. И я такая же была. А ради чего? Чтобы потом в 30 лет на заводе работать и детей воспитывать в нищете?           Алекс слушал, не перебивая. Катя говорила с таким жаром, какого он у неё никогда не видел.           — И я решила: хватит. Буду готовиться к ЕГЭ, поступлению. Мама, конечно, орёт, что дизайн — это не профессия, что денег не заработаешь. А я хочу. Очень. Я всё детство рисовала, помнишь? У меня даже альбомы сохранились. И на технологии в школе мне нравилось шить. Помнишь, я фартук сшила в шестом классе? Мама до сих пор хранит.           — Помню, — кивнул Алекс, вспоминая тот самый фартук — смешной, кривоватый, но сшитый с такой любовью. — Ты классно рисуешь. И шьёшь.           — Правда? — Катя просияла.           — Правда. У тебя талант. И если ты хочешь стать дизайнером, тебе действительно нужна математика. Там и расчёты, и конструирование, и выкройки — всё на математике держится.           — Знаю, — Катя вздохнула. — Помню, как ты мне в седьмом классе помогал с алгеброй. Я тогда ещё думала: вот бы Лёша всегда рядом был, когда я уроки делаю.           Алекс улыбнулся.           — Я и сейчас рядом. Если хочешь, можем позаниматься.           — Правда? — Катя аж подпрыгнула на кровати. — Лёш, ты гений! Будешь меня учить?           — Буду, — улыбнулся Алекс. — Если ты не против, конечно.           — Не против? Да я согласна! Только не занудствуй сильно, а то я усну.           — Постараюсь, — рассмеялся Алекс.           С этого дня их общение стало другим. Катя рассказывала о своих делах, о школе, о друзьях — о том, как они гуляют, как ссорятся, как мирятся. Алекс слушал и удивлялся: она была совсем не той избалованной девчонкой, которую он помнил. Она была живой, настоящей, со своими тараканами, но искренней.           Он, в свою очередь, рассказывал об Австралии. О закатах на океане, о странных птицах, о том, как однажды встретил кенгуру.           — Кенгуру?! — Катя аж подпрыгнула на кровати. — Настоящего?           — Настоящего. Огромного, выше меня. Мы с ним чуть не подрались.           — Врёшь!           — Вру. Я тогда просто сбежал от него.           Катя заливалась смехом, представляя эту картину. Алекс смеялся вместе с ней.           — А девушка у тебя там есть? — вдруг спросила Катя, хитро глядя на него.           Алекс поперхнулся.           — Чего?           — Ну, девушка. Симпатичная. Ты же там два месяца был, наверняка кто-то был.           — Нет, — ответил Алекс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Никого.           — Странно, — Катя прищурилась. — Ты вроде симпатичный. Хотя, конечно, очкарик, но некоторым нравится.           — Спасибо за комплимент, — усмехнулся Алекс.           — А вот моей подруге, Ленке, ты нравишься, — вдруг выдала Катя.           — Что? — Алекс даже не нашёлся, что ответить.           — Ну, той самой, из-за которой Игорь ушёл. Она тебя на фото увидела и спросила: «А кто это? Какой симпатичный». Я говорю: брат. А она: «Познакомь». Я ей: с ума сошла? Он сейчас в Австралии живёт. А она: «Ну, приедет же когда-нибудь». Так что учти, у тебя здесь фанатка.           Алекс рассмеялся. Смех вышел немного нервным, но искренним.           — Передай Ленке, что я польщён, но увы.           — Сам скажешь, если увидитесь, — подмигнула Катя.           Алекс покачал головой и вернулся к книге. Но мысли унеслись далеко — туда, где светило солнце и пахло океаном.           Через несколько дней, когда Катя уже могла сидеть, не заваливаясь на подушки, разговор зашёл о будущем.           — Лёш, а ты надолго? — спросила Катя, грызя яблоко.           — В смысле?           — Ну, в Россию. Ты когда обратно?              Алекс задумался. Он не знал, как ответить. С одной стороны, он чувствовал, что должен остаться, помогать, быть рядом. С другой — каждое мгновение здесь высасывало из него силы. Склад, мать, вечные упрёки, серое небо за окном...           — Я... не знаю, — честно признался он. — Наверное, скоро. Как только ты окончательно поправишься.           Катя посмотрела на него внимательно.           — Ты не хочешь здесь оставаться, да?           Алекс молчал.           — Я вижу, — тихо сказала Катя. — Ты здесь как... не знаю, как в клетке. Вон, даже глаза другие стали. В Австралии ты на фото улыбался, а здесь...           Она не договорила.           Алекс вздохнул.           — Там мне было хорошо, — сказал он. — Правда хорошо. Впервые в жизни. А здесь...           — А здесь мама, — закончила Катя.           — Да.           Катя помолчала, глядя в окно.           — Знаешь, я её понимаю. Она устала, одна нас тащит. Но с тобой она... несправедлива. Ты же деньги отправлял, помогал, а она всё равно недовольна. Я вижу. И мне жаль, что так.           Алекс удивлённо посмотрел на сестру.           — Ты серьёзно?           — А ты думал, я дура? — Катя усмехнулась. — Я много чего вижу. Просто раньше мне было плевать. А теперь... не знаю. Повзрослела, наверное. После этой больницы, после Игоря... поняла, что жизнь одна, и надо её жить, а не тратить на ерунду.           Она повернулась к нему.           — Если ты хочешь вернуться — возвращайся. Я не обижусь. Мама, конечно, будет орать, но она всегда орёт. Ты главное не забывай нас. Звони, пиши, приезжай иногда. И я буду скучать. Правда.           У Алекса защипало в носу.           — Кать... — начал он, но голос сорвался.           — Ой, только не плачь, — Катя закатила глаза, но сама шмыгнула носом. — А то я тоже разревусь, и что тогда?           Она обняла его. Крепко, по-сестрински, как в детстве.           — Ты классный, Лёш. Правда. Я рада, что ты мой брат.           Алекс обнял её в ответ и закрыл глаза. Внутри, сквозь усталость и боль, пробивался свет. Самый настоящий.           Время тянулось медленно, но Катя поправлялась на удивление быстро.           Прошло чуть больше недели после её выписки, и она уже не лежала пластом, а вполне уверенно передвигалась по квартире. Сначала просто ходила в туалет и на кухню, потом начала заглядывать в комнату Алекса, потом — сидеть с ним за столом, пить чай, болтать.           Алекс смотрел на неё и удивлялся, как быстро меняется человек. Та избалованная, вечно недовольная девчонка, которая требовала денег на кофты и игнорировала его существование, куда-то исчезла. Вместо неё появилась та, с кем можно было говорить часами. О книгах, о школе, о жизни.           На десятый день Катя заявила, что больше не может сидеть в четырёх стенах.           — Мам, я выйду на улицу, — сказала она за ужином.           — Нет, — отрезала мать, даже не взглянув на неё.           — Ма-ам!           — Я сказала — нет. Врачи велели беречь тебя.           — Да я уже здорова! У меня ничего не болит, температура нормальная, я просто посижу на лавочке!           — На лавочке? Чтобы опять простудиться и лечь обратно? Нет.           Катя надулась, но промолчала. Алекс видел, как она сжимает кулаки под столом.           На следующий день она попробовала снова. Мать снова отказала.           На третий день Катя устроила истерику.           — Ты не понимаешь! — кричала она, стоя посреди кухни. — Я неделб в больнице пролежала, потом ещё полторы здесь! Я скоро с ума сойду! Мне нужно на воздух!           — Не ори, — спокойно сказала мать, помешивая суп.           — Я не ору, я требую! Я уже взрослая!           — Взрослая? — мать повернулась к ней. — Взрослые не доводят себя до больницы.           — Это было не специально!           — Тем более.           Катя топнула ногой. Прямо как маленькая. Алекс невольно улыбнулся.           — Лёш, скажи ей! — Катя повернулась к нему. — Скажи, что я уже нормальная!           Алекс посмотрел на мать. Та с вызовом глядела на него.           — Она действительно выглядит хорошо, — осторожно сказал он. — Может, можно ненадолго? Тепло оденется, посидит...           — Ты вообще молчи, — оборвала мать. — Ты здесь не живёшь, тебя не спрашивают.           Алекс замолчал. Катя вздохнула и ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью.           Но мать, видимо, поняла, что перегнула. На следующий день, когда Катя снова заикнулась про улицу, она нехотя разрешила.           — На полчаса. Тепло оденься. И чтоб без глупостей.           Катя взвизгнула и бросилась её обнимать. Мать отстранилась, но Алекс заметил, как уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку.           С этого дня Катя стала выходить. Сначала ненадолго, просто посидеть на лавочке у подъезда. Потом начала гулять во дворе. А спустя ещё пару дней уже носилась по району с подругами, забыв про всякую осторожность.           — Катя, не бегай! — кричала мать из окна.           — Всё нормально! — отмахивалась та.           Алекс смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое. Она была жива. Она была здорова. Она была счастлива.           И в тот момент, глядя на неё, он вдруг понял, что вопрос, который мучил его все эти дни, требует ответа.           «Могу ли я уехать сейчас?»           Она больше не нуждалась в нём. Мать справлялась сама. Работа на складе не была той, за которую он держался. А там, за океаном, его ждали. Ждали по-настоящему.           Но сказать об этом вслух он не мог. Язык не поворачивался. Страх, что его не поймут, что мать снова начнёт кричать, что Катя обидится — всё это сжимало горло каждый раз, когда он пытался открыть рот.           Поэтому он молчал.           Но молчать пришлось недолго.           Это случилось за ужином.           Обычный вечер, обычная еда. Мать жарила картошку, Катя болтала о своих делах, Алекс молчал, как обычно.           — ...а Ленка говорит, что Игорь ей уже надоел, — тараторила Катя. — Представляете? Сама же увела, а теперь жалуется. Я ей говорю: ты дура, что ли? Сама виновата.           Мать не слушала, она всегда не слушала, когда Катя начинала про свои подростковые драмы. Алекс слушал вполуха, думая о своём.           И вдруг Катя замолчала на полуслове. Посмотрела на него, потом на мать, и выдала:           — Мам, раз я уже здорова, Лёша может полететь обратно в Сидней, да?           Тишина повисла в воздухе такая плотная, что её можно было резать ножом.           Мать замерла с ложкой в руке. Алекс перестал дышать.           — Что? — переспросила мать. Голос её стал низким, опасным.           — Ну, я говорю: я уже здорова, — Катя говорила спокойно, даже слишком спокойно для той темы, которую подняла. — В больницу больше не надо, я гуляю, ем нормально. Так зачем Лёше здесь сидеть? У него там работа, жизнь.           — Ты... — мать положила ложку и повернулась к ней. — Ты вообще понимаешь, что говоришь?           — Понимаю. А что не так?           — Не так? — мать повысила голос. — Он нас бросает! Снова! А если опять что-то случится? Если ты снова заболеешь?           — Не заболею, — отрезала Катя. — Я следить за собой буду. И вообще, если я заболею, его присутствие здесь ничего не изменит. Он же не врач.           — Катя!           — Мам, давай честно, — Катя не сдавалась. — Ты сама говорила, что он хорошо зарабатывает в Австралии. Говорила мне, когда я просила деньги на кофту: вот Лёша присылает, на его переводы и живём. Сама говорила.           Мать побелела. Алекс смотрел на неё и видел, как в её глазах мелькнуло что-то — то ли стыд, то ли злость, то ли растерянность.           — Катя, замолчи, — прошипела она.           — Нет, не замолчу. — Катя встала. — Ты вечно на него орёшь, вечно недовольна, а сама без его денег никуда. Он тебе больше присылает, чем ты зарабатываешь. И он имеет право жить своей жизнью. А не сидеть здесь и слушать, какая он мразь.           Алекс смотрел на сестру и не верил своим глазам. Она говорила такие вещи, которые он сам никогда не решился бы сказать.           Мать встала из-за стола. Лицо у неё было каменное.           — Делайте что хотите, — сказала она глухо. — Мне всё равно.           И вышла из кухни.           Через секунду хлопнула дверь её комнаты.           Катя повернулась к Алексу и широко улыбнулась. Подмигнула.           — Ну что, Алекс? Собирай чемодан.           Алекс смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается тепло. Такое же, как тогда, на закате в Сиднее. Такое же, как когда он впервые поймал волну. Такое же, как когда обнимал Пьера на прощание.           — Спасибо, Кать, — выдохнул он.           — Ой, да ладно, — отмахнулась она. — Ты мне ещё математику подтянешь. По скайпу или чё там у вас.           Алекс рассмеялся. Впервые за долгое время — по-настоящему, свободно, счастливо.           — Пошли билет покупать.           Катя встала из-за стола и, не дожидаясь ответа, направилась в его комнату. Алекс пошёл за ней, всё ещё не веря, что это происходит на самом деле.           Она плюхнулась на его кровать, поджав под себя ноги, и выжидающе уставилась на него. Алекс сел за стол, открыл ноутбук.           — Давай, ищи самый ближайший, — скомандовала она. — Чтобы ты улетел как можно скорее.           Алекс усмехнулся, вбивая в поисковик «авиабилеты Сидней».           — Ты так спешишь от меня избавиться?           — Ага, — Катя фыркнула. — Надоел уже со своей математикой.           Они оба засмеялись.           На экране появились результаты. Алекс прокручивал список, всматриваясь в даты и цены. Ближайший рейс — 23 сентября 2024 года 15:00.           — Вот, — сказал он, показывая Кате. — Завтра три.           — Отлично, — кивнула она. — Покупай.           Алекс нажал кнопку «купить». Ввёл данные карты, подтвердил. Через минуту на почту пришло уведомление.           — Готово, — выдохнул он. — Завтра в девять.           Катя вдруг спрыгнула с кровати, схватила телефон и навела камеру на Алекса.           — Скажи что-нибудь!           — Чего?           — Для кружка! Подругам! — она захихикала. — Смотрите, говорю, мой брат может позволить себе ещё один билет в Австралию!           — Кать, ты дура, — Алекс попытался закрыть лицо руками, но она уже записывала.           — Лёша, помаши ручкой! — командовала она, продолжая снимать.           Алекс вздохнул, махнул рукой и буркнул:           — Пока, подруги Кати. Не обижайте её.           Катя завизжала от восторга, нажала «стоп» и тут же отправила кружок в общий чат. Через секунду телефон затрезвонил уведомлениями.           — Орут, — довольно сказала она. — Ленка пишет: «Какой он милый! Хочу за него замуж!»           — Передай Ленке, что я уже занят, — усмехнулся Алекс.           — Кем? — Катя прищурилась.           — Не скажу.           Катя закатила глаза и снова уткнулась в телефон.           Алекс оглядел комнату. Чемодан стоял в углу, так и не разобранный с того самого дня, как он приехал. Только грязные вещи он постирал и сложил обратно. Всё остальное лежало нетронутым.           — Повезло, — сказал он вслух. — Даже собираться не надо.           — А чего ты не разобрал? — удивилась Катя.           — Не знаю. Думал... наверное, чувствовал, что это ненадолго.           Катя посмотрела на него внимательно, но ничего не сказала.           Они посидели ещё немного, болтая о всякой ерунде. Катя показывала ему переписки с подругами, комментировала каждое сообщение, смеялась. Алекс слушал и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он был в Сиднее, мечтал остаться там навсегда и думал, что семья — это только источник боли. А сейчас сидит здесь, с сестрой, и чувствует, что между ними что-то изменилось. Что-то важное.           — Ладно, — Катя зевнула, потянулась. — Пойду спать. А то завтра в школу, первый день после больницы. Учителя, наверное, уже заждались.           — Выспись, — кивнул Алекс. — Я тебя провожу утром.           — Серьёзно? — Катя удивилась.           — Ага. Как настоящий старший брат.           — Ого, — она хитро прищурилась. — Смотри, я привыкну.           — Привыкай.           Катя обняла его на прощание и ушла к себе. Алекс остался один.           Он посидел ещё немного, глядя на подтверждение билета на экране. Потом закрыл ноутбук, лёг на кровать и уставился в потолок.           Мысли путались. Завтра он улетает. Снова двадцать часов в небе, снова Сидней, снова та жизнь, которая стала ему настоящим домом. Ребята, Мэтт, океан, книжный, запах эвкалипта...           Он улыбнулся своим мыслям и сам не заметил, как провалился в сон.           Утро встретило его солнцем.           Впервые за всё время, что он провёл в России, за окном светило солнце. Неяркое, осеннее, но всё же настоящее. Алекс посмотрел на часы — половина восьмого. Катя скоро пойдёт в школу.           Он быстро оделся, вышел на кухню. Матери не было — видимо, ушла на работу рано, как всегда. На столе стояла тарелка с бутербродами и записка: «Разогрей в микроволновке».           Алекс усмехнулся. Даже прощаясь, она не могла обойтись без указаний.           Катя вышла через десять минут — в школьной форме, с рюкзаком за плечами. Выглядела она непривычно серьёзной.           — Ну что, пошли? — спросила она.           — Пошли.           Они вышли из дома вместе. Утро было прохладным, но солнечным. Листья на деревьях уже начали желтеть, и в этом была своя, особенная красота. Алекс вдохнул воздух — он пах сыростью и увяданием, но сегодня этот запах не казался таким уж противным.           — Слушай, а как там в Австралии осенью? — спросила Катя, пока они шли к школе.           — Не знаю, у них там сейчас весна начинается, — ответил Алекс. — Сентябрь у них — первый месяц весны.           — Ого, — Катя удивилась. — А у нас осень. Всё наоборот.           — Ага. Там всё наоборот.           Они прошли мимо двора, где когда-то Алекс гонял в футбол с пацанами. Мимо магазина, где покупал матери продукты. Мимо остановки, с которой каждый день ездил в универ. Всё было знакомым до боли, но сейчас это не давило. Просто было частью его прошлого.           У ворот школы Катю уже ждали. Три девчонки в такой же форме, с такими же рюкзаками, увидев их, замахали руками.           — Катя! — закричала одна, подбегая. — Ты чего так долго? Мы уж думали, ты ещё неделю проваляешься!           — А я не одна, — Катя кивнула на Алекса. — Знакомьтесь, мой брат. Тот самый, из Австралии.           Девчонки уставились на него с таким интересом, что Алекс почувствовал себя экспонатом в зоопарке.           — Ого, — выдохнула та, что подбежала первой — видимо, Ленка. — А вы правда на кенгуру ездили?           — Не ездил, — усмехнулся Алекс. — Но убегал от одного.           Девчонки захихикали.           — А правда, что вы там сёрфили?           — Правда.           — А правда, что вы в книжном работали?           — И это правда.           — А почему вы в очках? — спросила третья, самая младшая на вид.           — Потому что без очков ничего не вижу, — рассмеялся Алекс.           — Лёш, не смущай их, — Катя толкнула его в бок. — Ладно, мы побежали. А то опоздаем.           — Давай, — кивнул Алекс. — Удачи.           — И тебе. — Катя обняла его на прощание. — Счастливого пути. Пиши.           — Обязательно.           Он смотрел, как она уходит вместе с подругами, как они что-то оживлённо обсуждают, смеются. И на душе было тепло.           Домой он вернулся около девяти. Открыл дверь своим ключом и замер.           Мать стояла в прихожей, одетая, с ключами от машины в руках.           — Ты... — начал Алекс. — Ты не на работе?           — Взяла отгул, — ответила она. Голос был ровным, без привычных металлических ноток. — Повезу тебя в аэропорт.           Алекс не знал, что сказать. Он не ожидал. Совсем.           — Спасибо, — выдавил он.           — Собирайся. Выезжаем в одинадцать.           Она ушла на кухню, оставив его стоять в прихожей.           Час пролетел незаметно. Алекс проверил, всё ли взял, застегнул чемодан, надел ту самую тёмно-зелёную кофту.           Мать ждала в машине. Алекс сел на пассажирское сиденье, и они тронулись.             Всю дорогу они молчали.           Город проплывал за окном, и Алекс смотрел на него в последний раз. Кто знает, когда он вернётся сюда снова. Через полгода, а может, через год, может, никогда.           Мать молчала, вцепившись в руль, и смотрела только на дорогу. Алекс косился на неё, пытаясь угадать, о чём она думает, но лицо её было непроницаемо.           В аэропорту она припарковалась, вышла вместе с ним. Алекс достал чемодан из багажника, поставил на асфальт.           — Ну... — начал он. — Спасибо, что довезла.           Мать молчала. Стояла, смотрела куда-то в сторону.           — Я позвоню, когда прилечу, — добавил Алекс.           Она кивнула.           Алекс взял чемодан за ручку, закинул рюкзак на плечо и пошёл ко входу в аэропорт. Сердце колотилось где-то в горле. Он сделал несколько шагов, потом ещё несколько.           — Алексей!           Голос матери ударил в спину.             Он обернулся.           Она стояла на том же месте, но лицо её... оно изменилось. Исчезла обычная жёсткость, исчезла усталость. Осталась только печаль. Глубокая, почти беспомощная.           — Не забывай нас... — сказала она тихо, и в этом «нас» было столько всего, что Алекс почувствовал, как к горлу подступает ком.           Она развернулась и быстро пошла к машине, не оглядываясь.           Алекс стоял и смотрел ей вслед, пока она не села в машину и не уехала.           Слёзы душили. Он сжал зубы, сделал глубокий вдох, потом ещё один. Развернулся и пошёл в аэропорт.           «Я вернусь», — думал он. — «Я обязательно вернусь».           И эти слова были обещанием не только для себя, но и для них.