Восемь шансов

      Дорога петляла между эвкалиптами, и с каждым шагом запах становился сильнее — мятный, свежий, немного лекарственный. Алекс катил чемодан по гравию, и колёса издавали хрустящий звук, который здесь, в тишине, казался оглушительным.           Птицы орали в ветвях. Какие-то незнакомые, резкие крики — то ли смех, то ли плач. Потом он узнает, что это кукабарры.           Чемодан то и дело застревал в камнях, приходилось останавливаться и выдёргивать его. Алекс вспотел, взмок, но почему-то улыбался.           Наконец деревья расступились, и он увидел здание.           Двухэтажное, из светлого дерева, с широкой верандой, на которой стояли плетёные кресла и гамак. Вокруг — кусты с ярко-красными цветами, пальмы, и снова эвкалипты. На веранде горел свет — тёплый, жёлтый, приглашающий.           Алекс замер на мгновение, собираясь с духом. А вдруг не примут? Вдруг ошибка? Вдруг он не такой, как надо?           Дверь распахнулась, и на пороге появилась женщина.           Полная, с короткими седыми волосами и широкой улыбкой, от которой у Алекса почему-то сразу отлегло от сердца.           — Ты Алекс! — закричала она, и это было не вопросом. — Боже мой, наконец-то! Я Сара, мы переписывались. Иди сюда, иди скорей!           Она сбежала с крыльца и сгребла его в охапку раньше, чем он успел что-то сказать. Объятия были крепкими, тёплыми, душистыми (чем-то цветочным, похожим на лаванду), и такими искренними, что у Алекса защипало в носу.           — Ой, какой худой! — всплеснула руками Сара, отстраняясь и разглядывая его. — Устал с дороги? Замёрз? Хотя откуда замёрз, у нас жара. Голодный? Сейчас накормим. Пойдём, пойдём, я покажу твою комнату, а потом познакомлю со всеми. Ты, главное, не стесняйся, мы тут все свои.           Она говорила без остановки, тараторила, как пулемёт, и Алекс не успевал вставлять слова. Но это не раздражало. Наоборот — в этом было что-то такое домашнее, уютное, чего он не чувствовал много лет.           Сара подхватила его чемодан (Алекс хотел возразить, но она только отмахнулась) и потащила внутрь.           Внутри пахло деревом и кофе. Большая гостиная с раздвижными дверями на веранду, потрёпанные диваны, книжные полки до потолка, заваленные бумагами, на стенах — карты и фотографии. На журнальном столике стояла кружка с недопитым чаем.           — Лестница скрипучая, осторожно, — предупредила Сара, взбегая на второй этаж.           Алекс пошёл за ней. Лестница действительно скрипела, и перила шатались.           — Вот, — Сара распахнула дверь в конце коридора. — Твоя комната.           Алекс вошёл и замер.           Комната была крошечной. Квадратов десять, не больше. Узкая кровать, застеленная свежим бельём, деревянный стол у окна, старенький шкаф с покосившейся дверцей и вешалка на стене для одежды. Пол скрипел при каждом шаге, краска на подоконнике облупилась, в углу виднелось тёмное пятно от протечки.           Но окно выходило прямо в эвкалиптовую рощу. Солнце, уже закатное, золотило листву, и ветер доносил тот самый мятный запах. На подоконнике сидела зелёная птица — попугай, яркий, как игрушка, — и нагло смотрела на него чёрными бусинками глаз.           — Скромненько, конечно, — сказала Сара, будто извиняясь. — Но чисто. Бельё свежее, полотенца в шкафу. Ванная общая, в конце коридора. Если что-то понадобится — я в комнате справа от твоей. Стучись в любое время.           Алекс хотел сказать «спасибо», но голос предательски дрогнул. Он только кивнул. Сара понимающе улыбнулась, чмокнула его в щёку (от неожиданности он дёрнулся) и вышла, прикрыв дверь.           Алекс остался один.           Он скинул рюкзак на пол, поставил чемодан у стены и медленно обвёл взглядом комнату. Маленькую, бедную, с облупившейся краской и скрипучим полом.           Свою.           Никто не войдёт без стука. Никто не начнёт кричать. Никто не потребует денег, не упрекнёт в эгоизме, не скажет, что он недостаточно старается.           Никто.           Он сел на кровать — матрас оказался неожиданно удобным, чуть продавленным, но мягким — и вдруг почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Странные, неожиданные, почти забытые. Он не плакал много лет — с тех самых пор, как ушёл отец. Тогда, в четырнадцать, он дал себе слово, что не будет слабым. Что будет держаться.           Но сейчас, в этой крошечной комнате за тысячи километров от дома, он разрешил себе отпустить.           Алекс уткнулся лицом в подушку — она пахла свежестью и чем-то цветочным — и заплакал. Беззвучно, судорожно, всем телом вздрагивая.           Это были слёзы облегчения.           Он здесь. Он сделал это.           Сколько он так пролежал — час, два? — он не знал. В какой-то момент слёзы закончились, осталась только тупая усталость во всём теле. Он даже не разделся, просто скинул кроссовки, укрылся тонким одеялом и провалился в сон.           Проснулся от птичьего гомона.           Сначала испугался — показалось, что кто-то кричит прямо над ухом. Потом вспомнил, где находится, и выглянул в окно.           На ветках эвкалипта прыгали зелёные попугаи. Их было много — целая стая. Ярко-зелёные, с жёлтыми головками и красными пятнышками на крыльях, они перелетали с ветки на ветку, оглашая окрестности пронзительными криками. Один из них — тот самый, что сидел на подоконнике, — уставился на Алекса и склонил голову набок, будто спрашивая: «Ты кто такой?»           Алекс засмеялся. Впервые за долгое время — искренне, по-настоящему, до слёз.           Он посмотрел на часы — половина седьмого вечера. Проспал почти четыре часа.           Быстро умылся в общей ванной. Ванная оказалась тесной и запущенной. Алекс постарался не обращать внимания, пригладил волосы, надел свежую футболку и спустился вниз.           Гостиная гудела голосами. За большим деревянным столом сидели несколько человек, и Сара, увидев его, замахала руками:           — Алекс! Иди к нам! Познакомишься с ребятами.           Он подошёл, чувствуя себя ужасно неловко под взглядами незнакомых людей.           — Это Грета, — Сара указала на высокую блондинку с идеальной осанкой и серьёзным лицом. — Из Германии. Грета, это Алекс, из России.           — Добро пожаловать, — кивнула Грета. Голос у неё был низкий, спокойный.           — Это Пьер, — Сара ткнула пальцем в кудрявого парня с вечной улыбкой. — Француз. Болтун, но безобидный.           Пьер тут же вскочил, протянул руку и, энергично тряся, затараторил:           — Русский! Круто! Научишь нас пить водку? Я слышал, вы пьёте водку и потом медведям в уши дуете!           — Я не пью водку, — смутился Алекс.           — Как это? — Пьер сделал вид, что потрясён. — Ты же русский!           — Русские не только водку пьют, — вмешалась Грета, закатывая глаза. — Не слушай его, Алекс. Он дурак.           — А это Том и Джейк, — Сара указала на двух рыжих веснушчатых парней, сидящих рядом. Они были так похожи, что Алекс сразу понял — братья. Они из Новой Зеландии. Путешествуют вместе уже полгода и, кажется, ни разу не поссорились.           — Пока не поссорились, — поправил один из них, улыбаясь. — Я Том. А это мой младший брат Джейк, который вечно врёт, что я старше всего на пять минут, а веду себя будто на пять лет.           — Потому что ты так и ведёшь себя, — парировал Джейк. — Добро пожаловать, Алекс. Держись от него подальше, он заставит тебя смотреть регби.           Все засмеялись, и Алекс почувствовал, как напряжение отпускает.           Ужин был простым — паста с овощным соусом, салат и хлеб. Но после самолётной еды и многочасового голода показался пиром богов. Алекс ел и слушал, как ребята болтают о своих делах. Грета рассказывала, что завтра нужно ехать на пляж собирать мусор после шторма. Пьер жаловался, что его французский акцент никто не понимает, хотя, по его словам, он говорит «идеально». Том и Джейк спорили, кто пойдёт мыть посуду.           — Алекс, не стесняйся, — сказала Сара, подкладывая ему ещё салата. — Тут все свои. Если что-то нужно, спрашивай. Если хочешь побыть один — тоже не проблема. У каждого своё пространство.           — Спасибо, — выдавил Алекс. — Правда, спасибо.           После ужина Пьер утащил его на веранду «пить чай по-русски». На самом деле они пили обычный чёрный чай с печеньем, но Пьер был уверен, что это очень аутентично. Он говорил без умолку — о Франции, о своих путешествиях, о девушках, которые, по его словам, «не понимают его тонкую душевную организацию».           Алекс слушал вполуха, смотрел, как на небо выползают звёзды (здесь они были совсем другими — ярче, крупнее, чужими), и думал о том, что, кажется, нашёл место, где можно дышать.           Поздно ночью, когда все разошлись по комнатам, он стоял на веранде один, слушал шум эвкалиптов и далёкий, едва слышный шум океана. В кармане завибрировал телефон. СМС от матери: «Долетел?» Он набрал короткий ответ: «Да. Всё хорошо». И убрал телефон. Завтра начнётся новая жизнь. А сегодня он просто будет стоять и слушать, как шумит этот странный, прекрасный, чужой мир.