Студентка

Университет Комплутенсе встречал утро последнего июньского вторника тяжелым, уже предчувствующим полуденный зной воздухом. Солнце только поднялось над крышами старых корпусов, но обещало к обеду раскалить плитку на площадях до состояния сковородки. Пахло нагретой пылью, зеленью газонов, которые поливали ночью, и, откуда-то из распахнутых окон столовой — свежей выпечкой. Ракель Мурильо стояла у входа в корпус факультета философии, прислонившись спиной к прохладной еще колонне с облупившейся штукатуркой. Рядом, прислоненный к чугунной скамейке, стоял её верный друг — старенький городской велосипед «Orbea» с облупившейся голубой краской на раме, скрипучей цепью и плетеной корзинкой, примотанной к рулю черными стяжками. В корзинке лежала легкая ветровка — утром всегда прохладно, даже в конце июня. Она курила. Тонкие сигареты, которые она иногда позволяла себе. Вдох — мятная прохлада и никотин. Выдох — струйка дыма в чистое, еще не тронутое маревом небо. Мысли путались. Тело до сих пор жило вчерашней ночью. Каждое движение отдавалось сладкой болью где-то глубоко внизу живота. Когда она шла сюда от велопарковки, чувствовала, как бедра помнят ритм, как нежно саднит кожу там, где его небритый подбородок царапал шею, как ноют мышцы после того, как она сидела на нем сверху, вцепившись в спинку этого проклятого кожаного дивана. Серхио. Она улыбнулась своим мыслям и выпустила дым чуть дольше, чем следовало. Хорошо, что сейчас никого нет. Хорошо, что первая пара — статистика. Сеньора Флорес будет бубнить про выборку и корреляцию, а Ракель сможет сидеть на последнем ряду и просто смотреть в окно, ни о чем не думая. Или думать о нем. — Не ожидал увидеть тебя здесь до звонка. Она не вздрогнула. Потому что голос был узнаваемым — слишком самоуверенным, слишком громким для этого тихого утра. Альберто. Он возник будто из ниоткуда — материализовался из-за колонны, за которой, видимо, ждал. Белоснежная льняная рубашка, расстегнутая ровно настолько, чтобы было видно дорогой кожаный шнурок с кулоном, закатанные рукава открывали загорелые предплечья с рельефными венами. Темные брюки, идеально сидящие на узких бедрах, туфли ручной работы, начищенные до зеркального блеска. Часы — «Ролекс», который поблескивал на запястье, когда он поправлял волосы. Идеальная укладка, словно он только что из салона, хотя было семь утра. Ракель невольно сравнила. Вчера она сжимала в пальцах совсем другие волосы — темные, непослушные, вечно падающие на лоб, которые Серхио постоянно откидывал назад или поправлял очки, оголяя высокий лоб с залысинами на висках. Альберто улыбнулся. Безупречные зубы, легкая небритость, от которой млеют девушки, и взгляд — изучающий, раздевающий, собственнический. Она затянулась и выпустила дым в его сторону, демонстративно не меняя позы. — Альберто. Ты заблудился? Корпус экономики в другой стороне. Или ты решил, что статистика сеньоры Флорес — это то, чего не хватает твоей жизни? Он рассмеялся — громко, открыто. Несколько голубей, копавшихся в пыли у скамейки, испуганно взлетели. — Ты куришь? — спросил Альберто, кивая на сигарету. — Не знал. Думал, отличницы таким не балуются. — Отличницы вообще много чем балуются, — усмехнулась Ракель, стряхивая пепел. — Просто не при всех. Он снова рассмеялся, привлекая внимание проходящих мимо студентов. Несколько девушек обернулись, с завистью глядя на Ракель. Она знала этот взгляд. «Повезло же, с ней разговаривает сам Альберто». Если бы они только знали, как мало её это волнует. — А вообще статистика — это боль. Я предпочитаю другие виды спорта. — Он кивнул на её велосипед. — Все еще катаешься на этом? Я думал, ты уже купила машину. Или позволила бы кому-нибудь себя подвозить. — Я люблю ветер в волосах, — спокойно ответила Ракель, стряхивая пепел. — И независимость. — Ветер в волосах — это моя Ferrari с открытым верхом, — усмехнулся Альберто, делая шаг ближе. — А это… — он кивнул на велосипед, — это способ убить колени к тридцати. Ракель посмотрела на него поверх окурка. Темные глаза, густые ресницы, легкая усмешка в уголках губ. Красивый. Чертовски красивый, если любить типаж «мажор с обложки». Но она всегда предпочитала другой типаж. Интеллект. Глубину. Легкую небрежность и взгляд из-под очков, от которого подкашиваются колени. — Ты пришел сюда, чтобы обсудить мой транспорт? — спросила она. — Потому что у меня через двадцать минут пара, и я не хочу опаздывать к сеньоре Флорес. Она злится, когда опаздывают. — Я пришел пригласить тебя, — Альберто перестал улыбаться. Сел на скамейку рядом с её велосипедом, закинул ногу на ногу — расслабленно, по-хозяйски. — Вечеринка сегодня. В честь начала лета. У меня в пентхаусе. Бассейн на крыше, джакузи, диджей из Барселоны, бар с любым алкоголем, какой пожелаешь. Будут свои. Ты должна быть. Ракель докурила, затушила окурок о подошву кед и точным движением отправила в урну. Трехочковый. Альберто одобрительно приподнял бровь. — Должна? — переспросила она, поправляя лямку рюкзака. — Я никому ничего не должна, Альберто. И ты это знаешь. И именно поэтому я тебе интересна, да? Потому что не падаю к твоим ногам, как остальные. Он не смутился. Наоборот — в глазах зажегся тот самый охотничий азарт, о котором шептались на всех этажах. — Именно поэтому, — честно признался он. — Потому что ты — вызов. Потому что я привык получать все, что хочу. А ты… ты — единственная, кто ускользает. Ракель усмехнулась, поправила волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. — Знаешь, что мне в тебе нравится, Альберто? — спросила она. — Твоя честность. Ты хотя бы не притворяешься, что ищешь любовь до гроба. Ты говоришь прямо: «Ты — трофей, я — охотник». Это освежает. Он встал, подошел ближе. Слишком близко. Она чувствовала запах его парфюма — древесный, терпкий, дорогой. От Серхио пахло по-другому. Бумагой, старой кожей книг, кофе и едва уловимым запахом его тела — мужским, настоящим, без примеси парфюмерных магазинов. — Так ты придешь? — спросил Альберто, чуть склонив голову. Солнце било ему в спину, очерчивая силуэт золотым контуром. Ракель выдержала паузу. Слишком длинную, слишком напряженную. Она видела, как дернулся его кадык, когда он сглотнул. Нервничает. Альфа-самец нервничает из-за нее. Забавно. — Альберто, listen to me carefully, — сказала она с лёгким акцентом, нарочно переходя на английский, чтобы звучало жёстче. — Мир не крутится вокруг твоего члена. Я знаю, для тебя это новость, но попробуй пережить. Я не прихожу на твои вечеринки не потому, что дразню тебя. А потому что мне там неинтересно. Музыка слишком громкая, люди слишком пьяные, а ты слишком предсказуемый. Она уже собиралась уходить, но Викунья сделал шаг и преградил ей путь. Вблизи он был ещё выше, чем казалось издалека, и шире в плечах. Но Ракель не привыкла отступать. — Сегодня будет по-другому, — сказал он тише, и в голосе исчезла привычная самоуверенность. — Я хочу, чтобы ты пришла. Лично я. Не потому что ты «непокорная вершина» или «запретный плод». А потому что… Он запнулся. Всего на секунду, но Ракель заметила. Интересно. — Потому что что? — Потому что ты единственная, кто смотрит на меня не как на кошелёк, — выпалил он и тут же пожалел об этом. По тому, как дёрнулся кадык, по тому, как он отвёл взгляд. Ракель молчала несколько секунд, разглядывая его. Альфа-самец, ловелас, хозяин жизни — и вдруг такая искренность. Неужели под дорогой обёрткой действительно что-то есть? — Ладно, — сказала она наконец. — Я подумаю. Если успею. — Успеешь куда? — он прищурился. — У тебя же только статистика и потом, кажется, свободное окно? Откуда он знает её расписание? Ракель мысленно усмехнулась. Следит. Интересно. — У меня встреча с научным руководителем, — ответила она спокойно. — По курсовой. Профессор Маркина очень требовательный, сам знаешь. Может задержать допоздна. Альберто поморщился. — Маркина? Этот зануда в очках, который несет чушь про культурные коды? Я был на одной его лекции, чуть не уснул. Как ты его выносишь? — Он гений, — ответила Ракель, и в голосе её что-то дрогнуло. Тепло. Нежность, которую она не успела скрыть. Альберто почувствовал. На секунду его взгляд стал жестче, но он быстро вернул маску самоуверенности. — Ну, если наскучет слушать про семиотику, приезжай. Адрес ты знаешь. Вечеринка с девяти. Буду ждать. Он развернулся и пошел к парковке, где уже сверкала на солнце красная Ferrari — единственная машина на полупустой стоянке, достойная внимания. Ракель смотрела ему вслед и думала о том, что сегодня вечером ей предстоит выбор. Выбор между кожей дивана в кабинете на втором этаже и кожей салона Ferrari. Между шепотом «ты моя студентка, это неправильно» и громкой музыкой в пентхаусе. Между профессором, который боится своих чувств, и мажором, который привык брать свое. Она усмехнулась собственным мыслям, поправила рюкзак и посмотрела на часы. Без десяти восемь. Пора на статистику. Из окна аудитории на втором этаже, из-за жалюзи, за этой сценой наблюдали. Серхио Маркина стоял у окна своего кабинета, сжимая в руке чашку остывшего кофе, и смотрел, как Альберто садится в свою красную машину, как Ракель поправляет волосы и садится на велосипед. Он видел, как близко этот мальчишка стоял с ней. Как она улыбалась. Как он касался её пространства. Ревность обожгла кислотой где-то под ложечкой. Серхио поправил очки двумя пальцами — жест, который всегда выдавал его волнение — и отошел от окна. Он знал, они сегодня обязательно увидятся. А красная Ferrari уже выезжала с парковки, увозя Альберто, который даже не подозревал, что его главный соперник — не какой-то там студент с соседнего потока, а профессор в очках с вечно взъерошенными волосами. --- Первая пара тянулась бесконечно, как летний день в преддверии грозы. Сеньора Флорес, женщина неопределенного возраста с перманентной складкой между бровей и вечно недовольным выражением лица, бубнила про дисперсию и стандартное отклонение. Её монотонный голос смешивался с жужжанием старого кондиционера, который работал через раз, и к концу лекции в аудитории стало нечем дышать. Ракель сидела на последнем ряду, у открытого окна, и делала вид, что конспектирует. На самом деле она рисовала на полях тетради какие-то узоры. К концу пары её белая рубашка слегка взмокла подмышками, а волосы, собранные в небрежный пучок, выбились и липли к вискам. Она машинально провела ладонью по юбке — короткой, прямой, в красно-черную клетку, которая едва прикрывала середину бедра. Когда она садилась, ткань задиралась выше, открывая загорелую кожу, и Ракель ловила на себе взгляды парней с соседних рядов. Но ей было всё равно. Когда прозвенел звонок — дребезжащий, старый, как само здание — она выдохнула и первой выскочила в коридор. В коридорах было не легче. Солнце уже поднялось высоко и било сквозь огромные окна, нагревая каменные подоконники до состояния горячих сковородок. Студенты толпились у открытых окон, курили в форточки, пили воду из автоматов. Несколько парней проводили Ракель взглядами, задерживаясь на голых ногах и покачивании клетчатой юбки в такт шагам. Ракель спустилась на первый этаж, в студенческую столовую. Здесь пахло жареным маслом, дешевым кофе и хлоркой от посуды. Очередь в кафетерий извивалась до самого входа — стандартное окно между парами, когда все хотят кофе. Она встала в хвост, порылась в кармане юбки — карман был маленьким, декоративным, едва вмещающим телефон — но купюра лежала там же, в заднем кармане, куда она сунула её утром. Десять евро, смятая, теплая от тела. Достала, расправила на ладони. Хватит на кофе и, если повезет, на круассан с шоколадом. — О чем задумалась? Голос раздался прямо над ухом, и Ракель вздрогнула. Обернулась. Алисия. Подруга стояла, уперев руку в бок, и смотрела на неё с высоты своего роста — Алисия была выше почти на полголовы, даже на плоских подошвах своих дорогих сандалий. Рыжие волосы — натуральные, огненно-рыжие, которыми гордилась вся её семья — струились по плечам тяжёлой волной, переливаясь на солнце медью и золотом. Зелёные глаза, чуть раскосые, смотрели с хитринкой. Тонкие черты лица, высокие скулы, губы, накрашенные персиковой помадой. На Алисии было лёгкое белое платье с открытыми плечами, золотые серьги-кольца и браслеты на запястье, позвякивающие при каждом движении. От неё пахло дорогим парфюмом — свежим, цитрусовым, с нотками жасмина. — Ни о чем, — Ракель постаралась сделать лицо максимально безразличным. — Просто рада, что статистика закончилась. — Врёшь, — спокойно констатировала Алисия, беря её под руку и втискиваясь в очередь рядом. Позади кто-то недовольно хмыкнул, но под взглядом зелёных глаз сразу заткнулся. — Ты улыбалась. И вообще, вид у тебя… довольный. Случилось что? — Ничего не случилось, — Ракель пожала плечами, стараясь выглядеть максимально естественно. — Просто хорошее утро. Алисия прищурилась, но допытываться не стала. Вместо этого она окинула подругу оценивающим взглядом с ног до головы — от растрепанного пучка до клетчатой юбки и простых кед. — Хорошее утро, значит. И поэтому ты выглядишь так, будто тебя хорошо… ну, ты понимаешь. Она многозначительно подняла бровь. Ракель закатила глаза, но щёки предательски потеплели. — Тебе всё время мерещится какой-то секс, Алисия. Ты больная. — Я здоровая, — парировала подруга, поправляя волосы. — Это ты больная, потому что до сих пор сохнешь по этому профессору, который даже не знает о твоём существовании. Ракель промолчала, машинально одернув юбку, которая снова задралась, пока она стояла. Клетчатая ткань скользнула по коже, закрывая бедро ровно настолько, насколько это позволяла длина. Алисия проследила за её жестом. — Кстати о профессорах, — продолжила Алисия, понижая голос. — Я видела сегодня утром, как ты общалась с Альберто. У входа. Он клеил тебя, да? — Он приглашал на вечеринку. — О, боги, — Алисия закатила глаза. — Опять его вечеринки. Ты пойдешь? — Не знаю. Может быть. — Ракель, — подруга развернула её к себе, заглядывая в глаза. — Альберто — это билет в другую жизнь. Ты понимаешь? Если он тобой заинтересовался — не тупи. У него деньги, связи, квартира с видом на всю столицу. И он, между прочим, красавчик. Все девушки факультета мечтают о нём, а он выбрал тебя. — Он выбрал меня, потому что я единственная, кто на него не ведётся, — усмехнулась Ракель. — Это просто охота, Алисия. Как только я сдамся, я стану для него такой же, как все. — И что? — фыркнула подруга. — Даже если так. Пока ты сдаёшься, можно отлично провести время. И получить кучу подарков. И, кстати, отличный секс. Я слышала, он умеет… впечатлять. Она повела плечом, и Ракель невольно улыбнулась. — Ты неисправима. — Я реалистка, — поправила Алисия. — А вот ты… ты витаешь в облаках со своим профессором. Кстати, как он там? Всё так же поправляет очки и читает лекции про непонятную фигню? — Это культурология, — машинально поправила Ракель. — И он гений. — Он мужик с залысинами и проблемами с коммуникацией, — отрезала Алисия. — Который никогда на тебя не посмотрит как на женщину, потому что для него ты — студентка. И если бы даже посмотрел, у вас были бы такие проблемы… ты вообще представляешь, что будет, если об этом узнают? Его уволят. Твою стипендию отберут. Родители тебя убьют. Это не роман, это катастрофа. Ракель смотрела на подругу и думала о том, как сильно Алисия ошибается. Если бы она только знала. Если бы она только видела, как этот «мужик с залысинами» смотрел на неё вчера вечером. Как сжимал её бёдра. Как тяжело дышал, прижимаясь губами к её шее. Щёки снова вспыхнули, и Ракель отвернулась, делая вид, что изучает меню за стеклом. — Ладно, проехали, — Алисия махнула рукой, заметив её смущение. — Ты кофе? Я угощаю. Всё равно у меня завал по кредитке, надо тратить. — У меня есть деньги, — возразила Ракель, сжимая в кулаке десятку. — Не спорь. — Алисия уже протягивала бармену золотую карту. — Два капучино и два круассана с шоколадом. И побольше корицы на один. Она знала, что Ракель любит корицу. Это было приятно. Иногда Алисия казалась циничной стервой, но в такие моменты Ракель вспоминала, почему они дружат. Они взяли подносы и сели за столик у окна. Стекло было горячим, за ним плавился двор, по которому бродили голуби и редкие студенты, спешащие на пары. Ракель села, закинув ногу на ногу, и юбка снова предательски поползла вверх, открывая почти всё бедро. Она не стала её одергивать. — Так что насчёт Альберто? — вернулась к теме Алисия, отпивая кофе. — Ты пойдёшь? — Я сказала — может быть. — Это значит «нет». Я тебя знаю. — Это значит «может быть», — упрямо повторила Ракель. — У меня сегодня встреча с научником. Если он меня задержит… — О, опять твой Маркина, — Алисия закатила глаза, но беззлобно. — Слушай, ну сколько можно обсуждать эту твою курсовую? Ты и так у него лучшая студентка. Что он к тебе привязался? Ракель сделала глоток кофе, чтобы скрыть улыбку. — Он просто… требовательный. И я хочу защититься на отлично. — Ну-ну, — протянула Алисия, но в её взгляде мелькнуло что-то странное. — Ты какая-то другая сегодня. Сияешь прямо. Точно ничего не случилось? — Точно. Алисия посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Рыжая бровь приподнялась. — Врёшь, — сказала она тихо. — Но я не буду пытать. Сама расскажешь, когда созреешь. Она отпила кофе и перевела тему на предстоящую вечеринку, на новое платье, которое купила вчера в каком-то бутике, на то, что у неё роман с парнем с экономического, но она не уверена, что это надолго. Ракель слушала вполуха, кивала, улыбалась в нужных местах, а сама смотрела на часы. Она представила, как через несколько часов будет сидеть на краю профессорского стола, а он будет смотреть на неё этим своим голодным взглядом, поправляя очки дрожащими пальцами. Как проведёт ладонью по её колену, по клетчатой ткани, задирая юбку выше… — Эй, — Алисия щёлкнула пальцами перед её лицом. — Ты где витаешь? Я спрашиваю, пойдём сегодня вместе? Заедем ко мне, я тебе что-нибудь подберу из одежды. А то в своей школьной форме ты там будешь выглядеть как пай-девочка. — Это не школьная форма, — машинально огрызнулась Ракель. — Это винтаж. — Это юбка, в которой любое движение — и все увидят, какого цвета у тебя трусы, — парировала Алисия. — Но если ты идёшь к Маркине, то, наверное, это плюс. Она подмигнула, и Ракель почувствовала, как краска снова заливает щёки. Слишком много намёков. Слишком близко к правде. — Я ещё не решила, пойду ли на вечеринку, — сказала она, отводя взгляд. — Решай быстрее, — Алисия допила кофе и встала, поправляя платье. — Мне на пару. Увидимся. Она чмокнула Ракель в щеку и ушла, цокая каблуками, оставляя за собой шлейф жасмина и уверенности. Ракель осталась одна. Допила кофе, доела круассан, посмотрела на часы. Еще долго. Она провела ладонью по юбке, разглаживая несуществующие складки. Ткань была мягкой, слегка потертой на сгибах — она носила эту юбку сто лет, и она сидела на ней идеально. Под ней ничего не было, кроме тонкого кружева, подобного тому, которое Серхио порвал на ней вчера. --- Университетский городок медленно пустел. Солнце клонилось к закату, но жара не спадала — воздух над плиткой дрожал, и даже голуби попрятались в тень под карнизами. Последние пары закончились, и студенты вытекали из корпусов ленивыми ручейками, кто-то спешил на автобус, кто-то зависал у входа с сигаретами, обсуждая планы на вечер. Ракель шла по коридору второго этажа, когда увидела его. Альберто. Он стоял в конце коридора, у лестницы, окруженный компанией таких же холеных, дорого одетых парней. Смеялся чему-то, запрокинув голову, и его голос эхом разносился под высокими потолками. Красная Ferrari наверняка ждала его на парковке. Ракель замерла на секунду. Сердце дернулось. Если он её заметит — всё. Придется снова улыбаться, снова отнекиваться, снова объяснять, почему она не придет сегодня вечером. А она не выдержит. Не сегодня. Она шагнула в сторону и нырнула на лестницу, ведущую вниз, пока Альберто не обернулся. Подошвы ее кед тихо стучали по каменным ступеням. Первый этаж встретил её запахом хлорки — уборщица уже мыла полы в холле. Ракель быстро пересекла фойе и нырнула в боковой коридор, ведущий к другой лестнице. Эту лестницу знали только старожилы — она вела к преподавательским кабинетам. Подъем на второй этаж. Ещё одна дверь. И вот он — длинный коридор. Здесь было тихо. Гулко. Окна в торце были распахнуты, и легкий сквозняк гонял по полу пыль. Лампы дневного света под потолком мигали, создавая эффект старого кино — то свет, то полумрак. Ракель остановилась. Вдох. В конце коридора была последняя дверь. Дубовая, темная, с табличкой «Профессор Серхио Маркина». Из-под двери сочился теплый желтый свет. Выдох. Она пошла. Клетчатая юбка колыхалась в такт шагам, кеды ступали почти бесшумно. Последняя дверь. Остановилась прямо перед ней. Прислушалась. Тишина. Только шорох страниц. Подняла руку, чтобы постучать, и замерла. А что, если он передумал? Что, если за эти часы он пришел в себя и решил, что это ошибка? — Хватит трусить, — прошептала она. И постучала. Тихий стук костяшками о дерево. Ещё один. Из-за двери послышался шорох, шаги, и через секунду дверь открылась. Серхио стоял на пороге. Без пиджака, в белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Рубашка была расстегнута на две верхние пуговицы. Очки в черной роговой оправе сидели на носу, темные волосы в привычном беспорядке, борода аккуратно подстрижена. В руке он держал старую книгу. Он смотрел на неё, и в его взгляде смешалось всё — желание, нежность, но ещё и что-то новое. То, чего не было вчера. Напряжение. Страх. — Ракель, — выдохнул он. И шагнул назад, приглашая войти. Она переступила порог. Дверь за её спиной закрылась с тихим щелчком. В кабинете пахло им. Книгами, кофе, старой бумагой. Настольная лампа с зеленым абажуром горела, создавая интимный полумрак. Занавески были задернуты. Серхио опустил книгу на стол, снял очки, протер их дрожащими пальцами, снова надел. Этот жест выдавал его с головой. — Ракель... — начал он, и голос его был напряженным. — Нам нужно поговорить. Она замерла, чувствуя, как внутри все сжимается. Сейчас скажет, что это была ошибка. Что больше не надо. Что... — Я боюсь, — сказал он вдруг прямо. Смотрел на неё в упор, и в его карих глазах плескался самый настоящий страх. — Я весь день об этом думал. Не о тебе... хотя и о тебе тоже. А о том, что мы делаем. Где мы это делаем. Он провел рукой по волосам, взъерошивая их ещё сильнее. — Если нас увидят. Если кто-то узнает. Тебя отчислят. Меня уволят. Это скандал, который разрушит всё. Твою стипендию, твою карьеру, твою жизнь. Мою жизнь. Я не имею права подвергать тебя этому риску. Ракель молчала, сжимая в кулак край юбки. — Я знаю, что это неправильно, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Ты моя студентка. Я твой профессор. Это табу. Это этически и морально... Но, — он смотрел на неё, и в глазах горело отчаяние, — я не могу противиться. Не могу. Ты снишься мне. Ты в моей голове каждую секунду. Я схожу с ума. Он шагнул к ней, взял её лицо в ладони. Пальцы дрожали. — Если мы хотим это продолжать... если ты хочешь... мы должны найти другое место. Не здесь. Не в университете. Это слишком опасно. Ракель смотрела в его глаза и видела в них борьбу. Между страхом и желанием. Между разумом и безумием. — А сегодня? — спросила она тихо. — Что с сегодня? Серхио закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них уже не было страха. Только голод. — Сегодня я закрою дверь на ключ, — сказал он хрипло. — И мы снова согрешим. А завтра будем думать, где встречаться дальше. Он отпустил её лицо, подошел к двери и повернул ключ в замке. Щелчок прозвучал гулко в тишине кабинета. Когда он обернулся, Ракель уже сидела на краю его стола. Юбка задралась выше колен, открывая загорелые бедра. Она откинулась назад, опираясь на ладони, и смотрела на него — призывно, дерзко, как самая настоящая искусительница. Серхио медленно подошел. Встал между её раздвинутых ног. Провел ладонями по её бедрам снизу вверх, задирая клетчатую ткань ещё выше. Трусики были кружевными, тонкими, почти прозрачными. Сквозь них уже проступала влага. Он опустился на колени. Прямо на пол, перед ней. Развел её ноги шире, устроил их на своих плечах. Ракель затаила дыхание. Он не спешил. Сначала просто смотрел. На неё. На то, как кружево обтягивает её самую сокровенную часть. Как ткань уже намокла, прилипая к коже. Потом наклонился и вдохнул. Её запах — возбуждение, сладость, сама Ракель — ударил в голову, и член в брюках напрягся до боли. Он отодвинул кружево в сторону пальцем. Аккуратно, почти нежно. Она была уже влажной, раскрытой, готовой. Розовой и блестящей в полумраке кабинета. Первый жест языком — медленно, от самого низа до клитора. Ракель ахнула, вцепившись в край стола. Он повторил. Ещё раз. И ещё. Дразня, исследуя, запоминая её вкус. Потом нашел клитор губами. Втянул, слегка посасывая. Ракель выгнулась, простонав что-то нечленораздельное. Её ноги на его плечах напряглись, пальцы сжались в кулаки. Серхио вошел в ритм. Язык двигался уверенно — то кругами вокруг клитора, то резкими движениями вверх-вниз, то глубоко внутрь, насколько мог достать. Он сходил с ума от её вкуса, от её запаха, от её стонов, которые становились всё громче. Ракель уже не сидела — почти лежала на столе, откинувшись назад, одной рукой сжимая край столешницы, другой вцепившись в его волосы, прижимая ближе. Её бёдра двигались навстречу его языку, и она чувствовала, как внутри нарастает знакомое напряжение. — Да, — выдохнула она. — Да, Серхио, пожалуйста, не останавливайся... Он застонал прямо в неё — от вибрации языка стало ещё лучше. Ускорился. Язык работал быстрее, жестче, врывался в неё снова и снова. Оргазм накрыл её волной — горячей, мощной, вышибающей дыхание. Ракель закричала, вжимаясь бёдрами в его лицо, чувствуя, как внутри всё пульсирует в такт сердцу. Серхио не останавливался, продлевая, вылизывая до последней капли, пока её тело не обмякло на столе. Она лежала, тяжело дыша, раскинув руки, глядя в потолок. Кружевные трусики были сдвинуты, юбка задрана до талии, и ей было плевать. Серхио поднялся с колен. Встал между её ног, нависая сверху. Его брюки были натянуты так, что казалось, ткань вот-вот лопнет. Он смотрел на неё — растрепанную, раскрасневшуюся, мокрую после оргазма — и в глазах горел тот самый голод, от которого у неё подкашивались колени. Ракель села. Медленно, глядя ему в глаза. Потянулась к его ремню. — Теперь моя очередь, — шепнула она. Серхио смотрел, как её пальцы справляются с пряжкой ремня. Дрожащие, нетерпеливые. Он хотел помочь, но не мог пошевелиться — всё тело замерло в ожидании. Пряжка поддалась, пуговица на брюках расстегнулась, молния поползла вниз с тихим жужжанием. Ракель опустилась на пол. Она не спешила. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах горело то самое — голод, смешанный с нежностью, от которого у него сносило крышу. Медленно, дразняще, она стянула с него брюки вместе с бельём ровно настолько, чтобы освободить член. Он выпрямился, налитой кровью, твёрдый до боли. Головка уже влажная — выделялась смазка, блестящая в полумраке кабинета. Ракель обхватила его ладонью, провела снизу вверх, изучая, взвешивая. Член был большим — она помнила это по вчерашнему, но сейчас, рассматривая вблизи, чувствуя его тяжесть в руке, снова поразилась размерам. — Ты такой... большой, — выдохнула она. Серхио хотел ответить, но слова застряли в горле, когда она наклонилась и провела языком по головке. Медленно, по кругу, собирая капельки смазки. Потом взяла в рот — только головку, обводя её языком, играя, дразня. Он зашипел сквозь зубы, вцепившись пальцами в край стола рядом с собой. — Ракель... Она подняла на него глаза — и продолжила. Не отрывая взгляда, глядя прямо в его карие глаза, расширенные от возбуждения, она взяла глубже. Ещё глубже. Ещё. Член упирался в нёбо, в горло, и Ракель почувствовала знакомый позыв к рвоте. Но она не остановилась. Заставила себя расслабиться, дышать носом, проглотила спазм — и взяла ещё. До конца. До самого основания, уткнувшись носом в его лобок. Серхио замер. Не дышал. Не верил. Он смотрел, как его член полностью исчезает во рту этой девушки — отличницы, гордости факультета, той самой Ракель Мурильо, которая ещё вчера краснела на его лекциях, а сегодня... сегодня творила с ним такое, чего он не мог представить даже в самых смелых фантазиях. У неё выступили слёзы на глазах. Глаза покраснели, влага блестела на ресницах, но она не останавливалась. Сглотнула, преодолевая рвотный рефлекс, и начала двигаться. Медленно сначала — выходя почти полностью и снова заглатывая до конца. Потом быстрее. Ритмичнее. Серхио прикусил костяшку пальца. Зубы впились в кожу, потому что иначе он бы закричал. Потому что такого с ним не делал никто и никогда. Потому что это было за гранью — жар её рта, глубина, с которой она брала, слёзы на её щеках и этот взгляд снизу вверх, полный обожания и похоти одновременно. Он мычал сквозь зубы, сжимая челюсть. Вторая рука сама легла ей на затылок — не направляя, просто касаясь, гладя, благодаря. Ракель ускорилась. Из её горла вырывались влажные звуки — хлюпанье, всхлипы, сдавленные стоны, которые она не могла контролировать. Слюна текла по подбородку, смешиваясь со слезами, капала на его брюки, на пол, но ей было плевать. Она хотела этого. Хотела чувствовать его во рту, хотела довести до исступления, хотела, чтобы он кончил в неё так, как никогда и ни с кем. Серхио зажимал рот рукой, впиваясь зубами в собственные пальцы до крови. Из горла вырывались приглушённые стоны — животные, низкие, полные боли от сдерживаемого наслаждения. Глаза закатились, он почти не видел ничего, кроме расплывчатого пятна — её лица, её губ, её слёз. — Чёрт, Ракель, — прохрипел он сквозь пальцы. — Чёрт... если ты не остановишься, я... Она не остановилась. Наоборот — сжала губы плотнее, ускорилась ещё, заглатывая до отказа на каждом движении, играя языком по стволу на выходе. Рука легла на его яйца — сжала, помассировала, и этого хватило. Оргазм ударил наотмашь. Серхио дёрнулся, выгнулся, зажимая рот обеими руками, чтобы не заорать в голос. Семя выплеснулось горячими толчками прямо в её горло — раз, два, три, четыре. Ракель глотала, не отрываясь, чувствуя, как пульсирует член на языке, как заполняется рот, как солоноватый вкус растекается по нёбу. Она брала всё до последней капли. Только когда он обмяк, затих, облокотившись на стол и тяжело дыша, она отпустила. Медленно выпустила член, обвела головку языком на прощание и подняла глаза. Лицо у неё было мокрое — слёзы, слюна, размазанная тушь. Но она улыбалась. Довольная, счастливая, безумная. — Охренеть, — выдохнул Серхио, отнимая руки от рта. На костяшках остались следы зубов — глубокие, красные. — Ты... откуда ты... где ты научилась... Ракель улыбнулась шире, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. — Талант, — прошептала она хрипло. — И давняя мечта. Он смотрел на неё и не верил. Эта девочка — его студентка, отличница, умница — только что сделала ему такой минет, о котором большинство мужчин могут только мечтать. Без жалости к себе, без брезгливости, с полной самоотдачей. — Ты невероятная, — сказал он тихо. А потом потянул её на себя, прижимая, целуя — солёную от слёз, мокрую, пахнущую им. И знал, что это только начало.