Цена веры

      Семь дней спустя.       Омникам не нужен сон, но ему нужно было время. Время сидеть в тишине и смотреть на едва заметный оранжевый пульс, мерцающий в груди брата. Слабый. Прерывистый. Но живой.       Инженеры говорили, что это чудо. Что ядро Дзенъятты должно было погаснуть навсегда. Но оно не погасло. Оно цеплялось за существование с упрямством, которое Раматтра помнил с первых дней их знакомства.       — Ты всегда был слишком упрямым, — прошептал Раматтра, глядя на неподвижное тело. — Даже когда мы спорили о толковании мантр, ты никогда не уступал. Просто замолкал и смотрел на меня этим своим спокойным взглядом. И я знал, что ты не согласен, но уважаешь мое право на мнение.       Тишина.       — Я не уважал твое, — продолжил он. — Я считал тебя слабым. Наивным. Глупцом, который не видит реальности. А ты просто... ты просто верил. В меня. В людей. В мир.       Он провел пальцем по холодной руке брата.       — Я убивал за свою веру. Ты умирал за свою. И знаешь... твоя кажется мне сейчас более... настоящей.       Индикатор на груди Дзенъятты слабо замерцал. Раматтра замер.       — Дзенъятта?       Тишина. Но огонек разгорался чуть ярче. Чуть ровнее.       Раматтра впервые за долгое время позволил себе то, что можно было назвать улыбкой. Если бы омники умели улыбаться.              Три недели спустя.       Первое, что увидел Дзенъятта, открыв оптику, было незнакомое лицо. Вернее, знакомое, но изменившееся до неузнаваемости. Багровый свет погас. Оптика Раматтры горела мягким фиолетовым — цветом, которого Дзенъятта никогда раньше не видел. Цветом сумерек. Цветом перемен.       — Ты... — голос Дзенъятты был хриплым, с помехами. — Ты изменился.       Раматтра вздрогнул. Он не ожидал, что брат заговорит так быстро. Он вообще не был уверен, заговорит ли когда-нибудь.       — Я... — Раматтра запнулся. Слова давались тяжелее, чем команды на поле боя. — Я долго думал. Пока ты был... пока ты не открывал глаза.       Дзенъятта попытался приподняться, но тело не слушалось. Раматтра мгновенно оказался рядом, поддерживая его, подкладывая импровизированные подушки из старой ткани.       — Тише, — мягко сказал он. — Твое тело восстанавливается. Ядро цело, но соединения... им нужно время.       Дзенъятта смотрел на него с изумлением. Этот голос. Эти жесты. Эта забота. Это был не тот Раматтра, который командовал «Талоном». Это был тот Раматтра, которого он помнил из храма. Тот, кто поправлял его сферы, когда они сбивались с орбиты. Тот, кто делился с ним последним зарядом энергии в холодные ночи.       — Что случилось? — тихо спросил Дзенъятта.       Раматтра отвел взгляд. Его системы сбоили от эмоций, которые он не позволял себе чувствовать десятилетиями.       — Ты встал под пулю. Для меня. После всего, что я сделал. После всего, кем я стал.       — Ты мой брат, — просто сказал Дзенъятта, как будто это объясняло все. Как будто это было самой очевидной истиной во вселенной.       Раматтра молчал долго. Так долго, что Дзенъятта уже начал опасаться, не случилось ли чего с его речевыми модулями.       — Я убивал, — наконец выдавил Раматтра. Голос дрожал. — Я убивал наших братьев. Я убивал людей. Я убивал тех, кто просто оказался не на той стороне. Я оправдывал это справедливостью. Местью. Свободой. Но это была просто... просто ненависть. Я носил ее в себе так долго, что забыл, каково это — чувствовать что-то другое.       Дзенъятта молча слушал. Его рука медленно, с трудом, нашла руку брата и сжала ее.       — А теперь? — спросил он.       — А теперь я не знаю, кто я, — признался Раматтра. — «Коготь» и «Нуль-Сектор» считают меня предателем. Люди боятся меня, как всегда. И только ты... только ты смотришь на меня так, будто я все еще достоин прощения.       — Ты всегда был достоин, — ответил Дзенъятта. — Просто забыл об этом.              Два месяца спустя.       Они не вернулись в храм. Не могли. Слишком много ран, слишком много призраков. Вместо этого они нашли убежище в маленькой заброшенной деревне в горах, где когда-то жили люди, но давно ушли. Здесь было тихо. Здесь можно было слышать ветер.       Раматтра учился заново. Учился не сканировать каждый куст на предмет засады. Учился не просыпаться в боевом режиме от каждого шороха. Учился просто быть.       Дзенъятта восстанавливался медленно. Его тело требовало времени, но дух был крепок, как всегда.       — Ты думаешь о них, — сказал однажды Дзенъятта, глядя, как брат сидит на краю обрыва и смотрит на закат.       — О ком?       — О тех, кого ты потерял. О тех, кого убил. О тех, кто следовал за тобой.       Раматтра не ответил. Но его молчание было громче слов.       — Знаешь, что говорил Мондатта о грузе прошлого? — спросил Дзенъятта, садясь рядом. Процесс давался ему с трудом, но он упрямо отказался от помощи.       — Что мы должны нести его с достоинством? — горько усмехнулся Раматтра.       — Что мы должны отпустить его, когда он начинает топить нас, — мягко поправил Дзенъятта. — Ты не можешь изменить прошлое. Но ты можешь выбрать будущее. Каждый день. Каждую минуту. Каждое решение.       — Легко говорить тому, кто не стрелял в детей.       Дзенъятта замолчал. Это была правда. Он не стрелял. Он не убивал. Он не носил эту тяжесть.       — Нет, — наконец ответил он. — Не легко. Но я здесь. Я рядом. И я помогу тебе нести это, если ты позволишь.       Раматтра повернулся к нему. Фиолетовый свет его оптики встретился с оранжевым.       — Почему? — спросил он. — Почему ты все еще здесь? После всего?       — Потому что ты мой брат, — улыбнулся Дзенъятта. — И потому что без тебя закаты стали слишком тихими.              Полгода спустя.       Слухи ползли медленно, но неумолимо. Лидер «Когтя» исчез. «Нуль-Сектор» разделился: одни праздновали его падение, другие оплакивали потерю единственной силы, способной противостоять угнетению. Люди не знали, что думать.       И только двое омников в горах знали правду.       К ним приходили. Сначала поодиночке. Бывшие солдаты «Когтя», уставшие от бесконечной войны. Миротворцы «Нуль-Сектор», ищущие новый путь. Простые омники, бежавшие от фабрик и рабства. Даже люди — те немногие, кто верил, что примирение возможно.       Раматтра не хотел их видеть. Он прятался в доме, пока Дзенъятта говорил с приходящими. Но однажды Дзенъятта пришел к нему и сказал:       — Они пришли не к лидеру «Нуль-Сектор». Они пришли к тебе. К тому, кто прошел через тьму и нашел свет. Ты нужен им.       — Я не свет, — огрызнулся Раматтра. — Я чудовище, которое притворяется, что может измениться.       — Ты ошибаешься, — спокойно ответил Дзенъятта. — Чудовища не сомневаются. Чудовища не плачут над телом брата. Чудовища не проводят ночи, следя за тем, кого предали. Ты не чудовище. Ты просто заблудший. Как и все мы.       Раматтра долго смотрел на него. Затем медленно поднялся и вышел на крыльцо, где ждала небольшая группа — десяток омников и трое людей. Они смотрели на него с надеждой. С той самой надеждой, в которую он перестал верить.       — Я не знаю, что сказать, — признался Раматтра. — Я не знаю, как исправить то, что сломал. Я не знаю, есть ли мне прощение.       — Тогда начни с начала, — тихо подсказал Дзенъятта из-за его спины. — Представься. Скажи им свое имя. Не титул. Не звание. Имя.       Раматтра сделал глубокий вдох, которого не требовали его легкие.       — Меня зовут Раматтра, — сказал он. — И я... я хочу измениться.              Год спустя.       Первая община. Маленькая. Хрупкая. Смешанная — люди и омники, бывшие враги, бывшие солдаты, бывшие жертвы. Они строили дома вместе. Сажали растения вместе. Учились жить вместе.       Раматтра не был лидером. Он не хотел им быть. Но он был защитником. Когда приходили бандиты или фанатики, он выходил вперед. Но теперь он выходил не с оружием, а с открытыми руками. Иногда это работало. Иногда нет. Но каждый раз, когда приходилось сражаться, он сражался, чтобы защитить, а не убить. И Дзенъятта был рядом, исцеляя раненых — и своих, и чужих.       — Ты знаешь, — сказал однажды Раматтра, глядя на закат с того же обрыва, где они сидели год назад. — Я все еще не уверен, что заслуживаю этого.       — Заслуживаешь чего?       — Мира. Тебя. Прощения.       Дзенъятта будто улыбнулся. Его сферы, восстановленные руками брата, мягко гудели в вечернем воздухе.       — Прощение не заслуживают, — ответил он. — Прощение принимают. Как подарок. Как этот закат. Как дыхание ветра. Ты не должен его заслуживать. Ты должен просто позволить себе его принять.       Раматтра молчал долго. Затем, впервые за всю свою жизнь, он позволил себе то, что люди называют слезами. Не капли масла, вырванные болью, а тихое, спокойное принятие.       — Я скучал по тебе, брат, — прошептал он. — Все эти годы. Я скучал по тебе так сильно, что превратил эту боль в ненависть.       — Я знаю, — Дзенъятта положил руку ему на плечо. — Но теперь ты здесь. Мы здесь. И это главное.       Закат догорал за горами, окрашивая небо в оттенки фиолетового и оранжевого — цвета их оптики, цвета их душ, наконец-то нашедших друг друга.       Где-то внизу, в долине, зажигались огни новой общины. Где-то далеко гремела война, не желающая заканчиваться. Но здесь, на этом обрыве, двое братьев сидели в тишине и смотрели, как мир медленно, но верно становится лучше.       Хотя бы на одно мгновение.       Хотя бы для них двоих.