𝐅𝐀𝐓𝐄: 𒆜Дети Подземелья 𒆜

☆

They say, "Love is pain"

How much can I take?

Even if I win, I'm gonna lose

__________________________________________________ Ночь после битвы была бессоной не только для Куан, LOSS подрядили всех известных и благосклонных к ним медсестёр, бывших и действующих врачей. Никто не имел в этом городе ни нормальных палат для госпитализации, ни инструментов, изворачивались, как на поле боя. Штопали пропаренными нитями, искупанными в спирте иглами, и промедола хватало далеко не на всех. Но это было затишье длиной в четыре дня, перед громогласными заявлениями в стенах погорелой церкви. После собрания диктаторский настрой LOSS заметно ослабел, наконец они поняли, что группировки не просто удобный инструмент воздействия в их руках, они тоже часть города, с которым им не совладать, у них есть мнение, цели, у них тоже есть сила, хотя иногда и переоценённая ими. Уйти тихо теперь не получится, LOSS придётся объясниться: революцию поведут не они. План дырявый, как решето, так и сочится эгоистичными недоговорками. Совету незачем менять этот город, да и первородные Ангелы были нужны им для помощи в спасении спящих. Какая досада, не успели спросить, как им это сделать. Придётся Чонсону спасать всех. Хотя нет, он не станет больше этого делать. В течении двух с половиной недель в тёмных помещениях, где хлопотали над раненными и уцелевшие бойцы из народа, и Ангелы со своими подопечными, и группировки, стойкий запах крови мешался с земляной сыростью — под содержание раненных выделили небольшие помещения, прилегающие к подземным владениям LOSS. В глубинной части города, где, ко всему прочему, Ангелы укрывали спящих, обитало некоторое количество торговцев, поддерживающих революцию. Работа на Ангелов взамен относительно безопасной торговли и комфорного ночлега. Построенный как настоящий бункер рынок служим им ещё и убежищем. Они продавали всё: от запасов еды до оружия, всё это собирали на границе города среди мусора пустоши. Что-то можно было найти и на жилых улицах, куда попадали новые спящие, что-то, найденное случайно, выкупали у обычных жителей. Этим занимались рисковые души, что по существу в каждой вылазке жертвовали собой ради товаров, недоступных многим. И не только потому что свалка скрывала под собой провалы, а пустошь непредсказуемо меняла границы, но и потому что в армии высших тоже имелись искатели, в разы превосходящие в численности конкурентов. Столкновение с ними неизбежно вело к казни. Расстреливали сразу, оставляя тело на съедение пустоши. И, конечно, правительство искало их, желая контролировать всё существование истощение города ради пресловутой мстительной власти. Во избежание утечки информации и угрозы для подопечных, только те, кому LOSS могли доверять, знали о существовании этого рынка. В их рядах — немногочисленные медики, работники магазинов и общественных столовых, которые могли помочь хотя бы части населения и своими руками провести товар до обычных жителей. Благородно со стороны Ангелов делиться, учитывая, что изначально сделка с искателями была заключена ради содержания спящих. Но эгоизм и человечность могут сосуществовать наравне. Для баланса. Всё-таки LOSS нужны живые и сытые люди, которые смогут их поддержать. (Именно в это подземелье Хисын наведывается для встречи с Минхо, однако он не отчитывается LOSS о переданном Engi продовольствии. Ангелы лишь знают, что группировку Джея есть кому снабжать и не препятствуют этому. А Минхо пользуется положением, предоставленным советом, но осознаёт, что в будущем последует не за ними, а за теми, кого кормит.) Джейк и Сонхун, зашитые Куан, лежали дома под присмотром Хисына, а все остальные Engi ежедневно находились в бараках, как и TXT. И даже упёртый Тэхён отказался лежать обездвиженным в одиночестве, поэтому Кай с придурковатым интузиазмом возил его в садовой тележке по бараку. По предположениям Куан, пуля оставила лишь трещену в кости, но повредила крупные сосуды, отсюда и большая потеря крови. Переливать ее неоткуда, поэтому первые дни Тэ пришлось не сладко, но он сильный, справится. Джей, ходя среди расстеленных матрасов или сложенных в несколько слоёв одеял, где распологались пострадавшие, искренне желал им проснуться завтра уже здоровыми, но они были мертвы физически, а Холлаксо жесток и несговорчив — даёт выжить лишь тем, кто к этому стремится и верит. Как и было всегда в этом городе. Завязывая по поручению жёсткорукой медсестры концы отреза марли поверх свежих швов на предплечье молодой девушки-воительницы, Джей краем уха зацепился за ворчание крепкого коротконогого старика на матрасе рядом. — Люди убили всю святость, и теперь сами грызутся в этой помойке за право быть великими, за право жить. Эти преспешники хаоса — те же чертовы люди, как и мы, только трусливые, корыстные и обозлённые. А самые трусливые перед своей судьбой сидят там, под завесой, и ищут лекарство от своей смерти. Только вот мы все умрём, за что бы не боролись. Добро не победит. И парень не старше двадцати пяти, с обмотанной бинтами культёй вместо руки удручённо кивал в такт его словам, но глаза не поднимал. А с них против его воли капали на липкий матрас слёзы. Джей закончил с узелком и развернулся на коленях так, чтобы все трое видели его лицо. — Не хочу выглядеть, как таинственный проповедник, но если вы поверите моим словам, сможете что-то изменить…лично для себя. — мягко ворвался в диалог, если его можно было назвать таковым. Ведь молчаливое кивание тоже своего рода высказывание. Мужчина с густой колтунистой бородой обратил на него взгляд заинтересованный, а молодые по обе стороны от него — растерянный. Зато парень не стал прятать мокрые глаза от Джея. — Вы увидите лишь то, во что поверите. Победа добра, зла, ваша личная победа над смертью или…может это всего лишь сон и скоро вы проснётесь… Звучал ли он как сумасшедший? Да, Джей предполагал это, предполагал и то, что действительно сходит с ума, но, видимо, жизнь устроена сложнее материальной составляющей. И есть ли она вообще? А что по сути означаеть «есть» или «нет»? Есть ли Холлаксо? Есть ли эта война? Есть ли смерть? Ум обычного человека ограничен в познании, но может ли быть, что ежесекундно он взаимодействует с тёмной материей? Со всем тем, чего мы не может ощутить своими барионными телами. Сходить с ума Джею нравилось намного больше, чем копаться в вещественном, пытаться вывернуть линию жизни на ту тропу, которую сам счёл правильной, аргументировав такими приземлёнными, человеческими причинами. Желанием жить и любить. За этим не было для него более ничего, никаких целей, потому что эти два слова и были его конечными целями. И всё это копашение, слёзы, боль, обида, стыд, сожаление, отчаяние и…он продолжал чего-то добиваться от этого абсурдного мира ради жизни и любви — без цели, за ними нет больше ничего важнее. И плевать, что эти понятия могут оказаться в итоге таким же абсурдом, всё той же симуляцией, он растворится в безграничной массе вселеной, если перестанет зачем-то двигать частицы вокруг себя. Вот и всё, вот вся причина существовать.

***

Кроме помощи с раненными, нахождение членов группировок в глубокоземных ангарах позволило им относительно безопасно исчезнуть с улиц города. Но выдохнуть не получалось — повсюду молчаливо оценивающие лица LOSS, пострадавшие, чьи изувеченные тела наглядно показывали лишь часть того ужаса, который обещает принести война, ощутимый недостаток воздуха. Они понимали, что в городе на поверхности жизнь вышла из привычной колеи, теперь там дышится иначе. Но и под землёй настроения менялись стихийно. Многих LOSS ощутимо раздражал открытый отказ группировок следовать их плану. Тех многих, чьи спящие ещё имели пол года–год в запасе. А вот уверенность остальных в своей правоте после выступления Енджуна пошатнулась. Выбор не из приятных — либо их убьёт война, либо время. Это заставило их разинуть глаза и вспомнить тех единомышленников, которым за годы существования LOSS уже пришлось покинуть город и оставить своих спящих с обрекающей тысячей на щее вместо петли. Тогда они действительно были далеки от сокрушительных наступлений, но боевые Ангелы всё равно сплочались, чтобы пройти этот путь вместе, продолжали действовать в интересах революции даже когда понимали, что уже не спасут своего человека. Они уходили, а бывшие спящие оставались. Теперешним Ангелам пора бы вспомнить истоки Ангельских соглашений, чтобы это же не случилось с ними. За прошедшие годы советники знатно растеряли самоотверженность, их взгляды сильно поменялись. Те, кто спасал первородных и спящих из сообществ, те, кто затевал переворот и собирал вокруг себя людей, давно покинули город. Они посчитали революцию самым действенным способом освободить Холлаксо от гнёта высших, но нынешние LOSS, не видевшие великого сожжения, расстрела бунтовщиков, череду казней сообществ, не разделяли их рвение бороться, откровенно говоря, боялись войны и тихо полагались оставить ее на плечах группировок и армии. — Как бы LOSS не надеялись обезопасить своих подопечных, война развяжется раньше, чем все они успеют уйти. Более того — похоже, она уже началась. — говорил Джей наедине с Хисыном. Дома, на кухне, помогая с приготовлением ужина. Пока младшие оставались под землёй, он бегал домой, паталогически не мог оставить никого из Engi без присмотра. И видел, как город неестественно зашевелился. Как по минному полю — сбегал от глаз старшей полиции и редких военных. Они не ресстреливали каждого встречного, вероятно, берегли патроны. А город слышал горело-едкий аромат их страха, грядущее возмездие проростало на почве разносящихся слухов. Енджун прав — силы ровняются, и скоро город очнётся от кошмара резко, как это обычно бывает, и потребует свободы. И тогда война настанет сама собой, без усилий LOSS, им останетли лишь бежать. — И ты не поведёшь их с собой по трубам? — Я расскажу, а дальше пусть делают каждый, как считает правильным. Не мне решать судьбу их спящих. — Ты стал…так хладнокровен. — Хисын посмотрел на него рассудительно. Это не был упрёк, однозначно нет. Скорее понимание того, что всё меняется. — Я осознал, что не способен спасти всех. И должен отпустить чувство вины, чтобы наконец разорвать эту цепь и не потерять ещё одного дорогого человека. — Джей говорил это остро, с раздражением, как будто пытался вразумить сам себя. Но убеждённо, — Иногда, чтобы что-то изменить, нужно отпустить свою человечность. — он резко поднял на Хисына глаза, — Это слова Катарины, а я ей верю.

***

В прошедшую после собрания неделю под землёй Чонвон сделал несколько попыток поговорить с Джеем о его истиной позиции. Но рядом всё время мельками чьи-то тени, куда не сунься. В этом подземелье все на виду, а самые тихие слова моментально разносятся эхом по ангарам с идиальной акустикой. Он успевал лишь нашептать риторические вопросы, пронизывающие его мысли: «Джей, почему я должен…», «Хён, объясни, как на самом деле…», и кто-то обязательно появлялся за углом или отдёргивал Джея на «более важный» разговор. Он, конечно, тоже не был этому рад, но просил Чонвона немного подождать, когда ситуация станет более ясной, и появится возможность остаться наедине. Тогда парень с беспокойным сердцем, дерганно вздыхая, шёл к Сону, но говорить приходилось не менее осторожно и тихо. И только TXT, как всегда, клали на чужое мнение и не терпели сплетни. — Чёртовы либераторы… — не стеснялся выражений Енджун, возможно, собираясь тем самым поднять боевой настрой душевных хранителей…или всё-таки освободителей. — Совсем растерялись после расстрела первородных. Теперь как-нибудь сами свобождайте своих живых суицидников. Ко второй неделе патруль потерял хват, внимание рассеялось на вспышки протестов, и Джею удавалось добегать до общины, чтобы наконец сосредоточить своё внимание на проложении тонеля до подземной реки. А Енджун выводил своих трёх прямостоящих бойцов, изголодавшихся по шумному движу, и натравливал на спины полиции, уводя как можно дальше от места раскопок. Противоречия всё ярче сталкивались в голове Чонвона. С одной стороны революция, этот терпкий азарт игры в жизнь под флагом Енджуновых синих волос, которых тот не боялся, дразня свою смерть мелькающей целью; а с другой — Джей, Ангел, явно знаюший о Чонвоне больше, чем он сам. Но Ангелы LOSS стали казаться ему слабыми на фоне группировок, а он не хотел подражать слабым, он не хотел быть слабым. Ведь TXT и Engi это те, кто, несмотря на свои ранения, идут воевать, и боль распаляет жар их сердец, рвущихся к свободе. А Джей стал всё больше походить на Ангела, чем на революционера; за кем действительно он должен последовать? — Может нам пойти сегодня со старшими в город? — намёками Чонвон подбивал Сону присоединиться к вылазкам TXT. Парни сидели в углу барака, прижав колени к груди, как два котёнка на картонке под подъездом, скрипящими голосами мурлыкали о жизни. — Может…но Рики поплетётся за нами, — полушёпотом подавленно ответил Сону, глянув в сторону, где младший помогал делать перевязку женщине лет тридцати, без конца курящей самокрутки, что питала к парню особый интерес и просила поменять бинты на плече именно его. — Эта дрянь… — начал Сону брезгливо, поморщив нос. — Ты про кого? Про эту тётку? — усмехнулся Чонвон и зажал рот ладонью, как будто от этого его слова исчезнут из душного воздуха, но глаза продолжали ребячески улыбаться. — Нет, про то, что она курит. А курила она действительно какую-то землистого цвета дрянь, которая однако перекрывала запах крови. Ангелы отнимали у нее спички и сминали зажженные сигареты, но она умудрялась находить влажные коробки' с двуми поломанными спичками и продолжала выгребать из кармана и скручивать в тонкую бумагу своё курево. Рики после общения с ней тоже пах этим древесно-перечным ароматом, но Сону, несмотря на то, что в носу чесалость, притирался к нему ещё активнее, видимо стараясь заменить запах дыма на коже Рики своим. — Лучше, чем горький дым на поверхности, конечно, но всё же… — Это да… — бездумно ковыряя отошедший кусок кожзамового покрытия на носу ботинка, собирал мысли, что бы продолжить допытываться под видом наивной беседы, — То есть, ты согласен отсиживаться здесь, как велит Джей? — Конечно нет. — бурчал себе под нос, агрессивно наматывая торчащую из шва на джинсах нитку себе на палец, — Но, Вон-и, ты же знаешь…я тебе уже говорил. — отводил глаза, не желая при лишних ушах распространяться о своих смутных чувствах. Конечно, ему хотелось выйти со старшими и навалять полиции, но он пообещал себе сберечь жизнь, раз уж Рики так отчаянно просит его не умирать. Тем более, когда ужасное, заткнутое в глубинную тьму души предчувствие их встречи, когда город станет уже другим, скребло стенки его лёгких. Он привязывался слишком сильно, хотя обещал себе этого не делать. — На двух стульях не усидишь… — а Чонвон читал его мысли по глазам, и они продолжали говорить обрывочными фразами, понятными лишь им двоим. — Тебе тоже стоит об этом задуматься. — Не хочу чувствовать себя слабаком. — Ты не слабак, Чонвон. Просто Джей очень хочет, чтобы ты выжил. Я понимаю его, он же твой Ангел. — А ты? Что собираешься делать? — Я продолжу сражаться, как и прежде, этот выход ничего для меня не меняет, — старался говорить как можно тише, но всё равно замечал обращённые на них с Чонвоном подозрительные взгляды Ангелов, — просто, если моя тысяча так и не настанет ко времени спасения тебя и Рики, я пойду с вами. — Ты поверил, что можешь спастись? — Чонвон смотрел в самую душу пытливо, надеясь хотя бы в словах близкого друга найти опору своей неустойчивой позиции. — Ха-х, я знаю, что не выживу, — вышло слишком громко и Сону съёжился от стрельнувших в него с нескрываемым скептицизмом глаз. И снова понизил тон, наклонившись ближе к Чонвону, — Но иначе Рики не пойдёт за Джеем и останется со мной. — Хочешь поступить правильно, Сону-хён? Ты же знаешь, что не спасёшь его этим. Старший отвернулся раздраженно с тяжелым вздохом. Его вспыльчивость не давала рационально обдумать вопрос, преждем чем закатывать глаза от того, что и так ему очевидно и не нуждается в озвучивании. Сону из реальности мог бы сказать Чонвону, что его план удался, но этот Сону хотел поступить правильно, хотя бы потому что не мог до конца поверить, что Рики готов был променять свою жизнь на существование в этой помойке рядом с ним. Правда об их будущем плавала на поверхности, но он упорно не хотел обличать ее в осознанные мысли и тем более слова.

***

Где-то над ухом раздражающе медленно капало, и Рики казалось, он собственным телом чувствует через тонкий матрас, как щевелится земля — трещат швами железные своды над его головой, гудит каменный пол. Вокруг лежали завёрнутые в одеяла, пледы, большую зимнюю одежду товарищи и Ангелы LOSS. Кто-то пытался спать, чей-то разум отказывался отключаться, хотя тело немело от усталости и словно бы растворялось под колючей свалявшейся шубой с запахом земли в лучшем случае. В дальнем углу длинного ангара с низким потолком кому-то из Ангелов не спалось, и тусклый свет от свечного фонаря добирался до Рики. Он грел своим теплом Сону, хотя худое тело вот-вот исчерпало бы его запас, но в объятиях в любом случае теплее. Сону дышал ему в грудь медленно — уснул из-за накопленного стресса. И Рики старался не цепляться слухом за окружающий шорох и отдалённый храп, закрыл глаза, чтобы дать себе возможность уснуть. Но его сознание уже не первую ночь яростно сопротивлялось возвращаться к реальности, и во сне он застревал где-то между. Так и сейчас перед глазами стало светлеть с переливами золотого и розового, голова похолодела, Рики понял — снова галлюцинация. Но в этот раз не стал прогонять ее, а решил выслушать. Видимо Сону ещё было, что сказать. То, что он спасобен выразить только через болезненное вторжение в блуждающий разум Рики. И, не столкнувшись с сопротивлением, воздушный голос проник в него. — А знаешь…я ведь ждал, когда ты придёшь. — слышал мальчик в своей голове, продолжая чувствовать мягкие ладони на плечах, — Я написал тебе, потому что хотел, чтобы ты пришёл, хотел, чтобы ты увидел и…ну знаешь…пошёл за мной. Ха-х, — усмехается устало, вставляя ножь в сердце, — так жестоко, я знаю… но ты продолжаешь меня спасать, а мне стыдно. Я уже не смогу вернуться, Рики. И сейчас… мне действительно жаль. Парень вынырнул из галлюцинации, словно утопающий, чувство удушья спазмировало горло и грудь, по лицу одна за другой текли крупные слёзы. Он развернулся на спину и разинул рот, чтобы набрать воздуха, который больно прошёлся по трахее, но всё же наполнил лёгкие. Этим Рики разбудил Сону, и он, приподнявшись на предплечье, протянул руку к мокрому лицу, как будто ожидал увидеть эти слёзы. Он молчал, ничего не спросив. Безусловно понимал, что Рики переживает мысли, которые не выражает вслух. А тот мужественно глотал всхлипы, режущие горло, не позволил бы себе рыдать при старших в подушку, как маленький мальчик, ведь не знал, что они так же заливаются слезами, каждый от своей боли. И только взволнованный взгляд Чонвона он мог стерпеть, а когда сонные Енджуновы глаза отразили свет, разведывая причину звуков, натянул дырявое одеяло на голову, и Сону без объяснений попросил всех вернуться ко сну. Голос умирающего на белых простынях парня из реальности дотянулся до сознания Рики, которое поселилось во снах, а лежащий рядом, терпко пахнущий горелой вишней, этот Сону прошептал ему в шею, успокаивая: «Я пойду с тобой.»

***

Напряжение между Рики и Сону испарилось с того самого момента, как старший решил: самое лучшее, что он может сделать для умирающего из-за него Рики — это согласиться сделать, как он просит. Спасёт ли он его этим? А может, их обоих? Сону не знал. Как бы он не выбрал поступить, заранее предугадать исход невозможно. Ему оставалось лишь сделать выбор, о котором он будет меньше жалеть. И если им всё-таки придётся попрощаться, Ким твёрдо решил, что хочет стать для Рики тёплым воспоминанием. Тем более, что для него он уже стал той самой отмеренной долей счастья, и Сону не знал, продлиться оно дольше, или оборвётся, спустя несколько месяцев, навсегда отрезав его от мечтаний быть любимым. Он не мог однозначно определить, почему его личность в физическом воплощении так уверенно шла на встречу смерти, но точно знал, что будь любовь Рики в реальности такой же пламенной, она остановила бы его. А раз было в том мире что-то, препятствующее ей, разве не будет лучше, если они оба останутся здесь… Страшная мысль, за которую Сону хотел прострелить себе голову — фигурально. «Возможно, Хисын-хён чувствовал тогда то же самое.?» Только Хисын знал, что Чонсон не вернётся в город из-за него, знал, что он сможет всё пережить. А сможет ли Рики смириться с потерей, Сону очень сомневался: он хотел спасти его слишком сильно, пообещал, что останется, слишком решительно. И тот вопрос… Сону уже не был уверен, он ли его задал. Больше похоже, что больная душа добилась своего, и на первых парах триумфа желала закрепить успех, словно змей искуситель обвив шею мальчика до хруста. Сону оказался ведомым собой же, разум перехитрил подсознание, и теперь, как бы он ни хотел, чтобы Рики ушёл и не возвращался, не мог ничего изменить, потому что там, наверху, всё решили за него. А вину испытывал лже-спящий, который и рад был бы за руку с любимым согреться в лучах солнца, но оказался вынужден за руку с ним утопать в болоте обречённости. — Мы с тобой похожи, Сону… — брхатным полушепотом Хисын с высоты прожитых лет ласково успокаивал шквалистый ветер в мыслях парня, уставшего от свиста в ушах, —тебе тоже не хватает эгоизма, чтобы признать, что ты будешь счастлив, если он останется. — Но это будет значить, что он умрёт из-за меня. — с дрожью шептал в ответ, а в напуганных лисьих глазах плавилась медь, отражая рассеянный свет. — Ради тебя. Звучит приятнее, тебе так не кажется? — он улыбнулся, чернотой в глазах окутывая Сону, словно одеялом, — Из-за меня умирали многие, но ради меня никто… Вспомнив этот разговор, произошедший в ночь после роковой миссии, Сону решил: если ради него Рики готов умереть, то ради Рики Сону обязан сохранить свою жизнь, ведь может быть он к нему всё-таки вернётся. А пока старший глушил в себе эту разрушительную мысль, и, искренне желая Рики навсегда покинуть город вместе с Чонвоном и Джеем, старательно впитывал его аномальную любовь, дарил свою нежную взамен и притворялся, что наивная мечта парня о совместном спасении имеет шанс сбыться. Опять притворялся. Да, ему правда не хватало эгоистичности, в отличие от альтернативной личности, которая так и не дала Рики шанса стать боевым Ангелом, но и надеяться на невозможное он больше не мог. Притворялся он мастерски, и Рики вёлся, чувствовал себя героем, доверчивый мальчик. Глаза горели, руки по-свойски тянулись, грели рёбра под свитером, залечивали шрамы, эти руки Сону больше не отпустят. Нет, Рики точно не спящий, не должен был им стать, он не стремится спастись, но стремится забрать у города того, кто пренадлежит ему. И даже просыпаясь на жёстком матрасе общажной кровати, он продолжал эту борьбу в своей голове и думал, что до победы остаётся не так много. Продолжал умирать, но теперь под обезболом. Пьяные руки, ведомые заражённой вирусом психикой, рисовали лезвием узоры на руках. Лишь царапали, такое же изящное в своей кошмарности творение, как создал на собственной коже Сону, ему не произвести. Рики никогда прежде не видел его тело, но не сомневался, что красноволосый Сону ему не лжёт. Мальчик видел эти порезы, как на яву, может дико, но хотел разделить хотя бы часть этой боли с ним. А галлюцинации его не отпускали, напротив — всё чаще проникали в его голову, как черви, пожирающие гниловатый плод. Рики больше не различал иллюзию и явь, а полярные личности Сону тянули пронизывающие его мозг нити в разные стороны, вот-вот и череп разломит пополам. Однако, теперь Рики верил в то, чего невыразимо сильно хотел, или же сам себе придумал. Он скандалил с приходящим к нему образом погибшего Сону, не желая его слушать. Пускай жуткий план почти выполнен, но глубоко спящая душа пообещала пойти к солнцу с ним. — Он обманывает тебя, Рики. Он не верит, так что иди за мной. — липкое кровяное тепло стекало по щеке, металлический запах пробивал обоняние, парень ощущал, как горячие ладони обмазывали кровью его шею и плечи. — Нет! — Кричал он в разбитое прошлым приступом зеркало на фоне потрескавшейся штукатурки. — Всё равно потом вернёшься. — он закатывал безжизненные глаза, убирая руки с плечь, — Ладно, я подожду. — сверкал зрачками искушаюше и исчезал в темноте за спиной.

***

И всё-таки пламенные сердца Engi под землёй не закопаешь, не долго парни размышляли о ценности их жизней перед тем, как втроём сбежать из подземелья за TXT. Они вернулись домой, разлука с ДжейкХунами и Хисыном показалась им бесконечной, и вяжущее чувство в солнечном сплетении застало на пороге при мысли, что когда-то им придётся попрощаться на совсем. Но тогда было легче прогнать тяжёлые мысли и сделать вид, что их совместные миссии, вечера у TXT, эта история никогда не закончатся. Существование в Холлаксо — целая жизнь, каждый день — испытание, но посмотрев из той точки, где они оказались, парни почувствовали быстротечность времени. Какая-то жалкая тысяча дней, чтобы изменить свой собственный мир. А их миры теперь неразрывно связаны и, как бы ни было страшно умереть самому, страх разлуки оказался сильнее. Швы на телах постепенно превращались в рубцы и ДжейкХуны, маявшиеся от боли и скуки целые три недели, наконец, хотя и всё ещё перевязанные бинтами, уверенно встали на ноги и рвались продолжать наступление. Теперь они в полной мере действовали по собственным планам, но чуть более осторожно, чем с перевернувшей всё с ног на голову миссией. Они хотели доказать свои силы Джею и LOSS, и, если вторые не слишком верили в них, то Чонсон сказал действовать однозначно. И сам он больше не медлил, Ангел с головой ушёл в расследование катакомб, и быстро потерял весь контроль над революционной деятельностью группировки. Он, ориентируясь на карту, компас и реальную картину, писал собственный план лабиринтов, иногда наугад разгребая образованный завалом тупик. Джею повезло: организованные старейшинами трущоб жители пошли на помощь. Бедным людям, утопающим в безысходности, нужен был надёжный лидер и общая цель, которая обещала вытянуть их из болота. Джей работал с ними плечом к плечу, таскал в руках и на носилках из кусков мешковины камни, рыл раздобытыми лопатами и всем, чем придётся, новые тонели, соединяя сохранившиеся части. Рики, как и заявлял, появлялся на раскопках так же часто, как натягивал бронежилет, чтобы сразиться с потрулём на улицах города. Зато потом спал глубоко, и Сону надеялся, что в реальности он начинает смиряться с его возможной смертью. Время вернуло ДжекХунам трезвость ума, и они перестали выпускать иголки в сторону бросившего их лидера, с пониманием слушали его по вечерам, делились собственными достижениями. А они имелись: цель революционеров солнца стать младшими Ангелами всё меньше походила на недостижимую. Отклик, полученный от обычных жителей, был не сравним с тем, чего ожидали революционеры. За недели их отсутствия в городе нашлись смельчаки, готовые выйти против власти вслед за ними. «Вдохновляющая вышла миссия», — с гордостью говорил Сонхун, самостоятельно обрабатывая разбавленным спиртом места швов на своих ногах, куда мог дотянуться. И правда, разгром армии высших небезизвестными группировками вдохнул уверенность в своих силах в такие же отчаянные головы молодых обалдуев и желающих получить второй шанс на жизнь зрелых людей. Они поняли, что не одиноки, они нашли друг друга и, спустя месяц, по городу завязалась плотная паутина единомышленников. Лидерские натуры провозглашали лозунги новой главы в истории Холлаксо в пропитых кабаках, за чем стены тех вдруг наполнялись воспрянувшими голосами. Вопреки первому впечатлению, в Холлаксо ещё остались живые души, и речь не только о спящих. Хисын тоже не оставался в стороне. Хотя его действия могли быть не заметны остальным, потому что они теперь вообще редко появлялись дома все вместе, старший Engi устранял противников тихим образом по старому опыту. Добраться до собирателей, приверженных власти, оказалось не такой уж сложной задачей, притвориться повесой и проникнуть прямиком в хоромы врага — ещё легче. К несчастью, Хисыну не было в новинку изображать легкомымленность и позволять грязным рукам трогать его тело, чтобы отвлечь от бликов наточенного лезвия. Но он понимал, ради чего это делает, и выпускал своих чертей на свободу, разрезая глотку одному искателю за другим. — Будь осторожен, Хи, скоро они поймут, что кто-то затеял геноцид их ищеек, — предостерегал его Енджун, докуривая сигарету на кухне-кладовой в квартире Engi. — Я больше не хочу отсиживаться в тени. Мне давно пора было стать смелее, — отнекивался Хисын. — Ты смелее каждого из нас, один суёшься в лапы смерти и молча смываешь с себя чужую кровь. «А ведь ты всегда был таким. Всегда жертвовал собой ради других и надеялся на судьбу», — продолжил Чонсон про себя, слушая этот разговор, и, подперев голову рукой, смотрел с безотчетным упоением на прекрасные черты его немолодеющего лица. Не мог контроливать свои эмоции, так явно читающиеся по глазам. Он любил его однажды, а теперь искренне молился, чтобы Хисын ещё успел получить заслуженную любовь до того, как смерть заберёт его. — Удивляешь с каждым днём всё больше, хён… — с признанием в голосе и косой ухмылкой на губах высказался Рики, вспоминая, как сидя здесь же, на кухне, Хисын поведал личную историю под давлением его любопытства. — Поверь, не тебя одного, — хмыкнул Джейк, рассудительно отводя глаза. Уж чего он не ожидал, так это того, что старший «хранитель очага» будет активно содействовать революции самым кровавым способом. — А чего вы удивляетесь? Думали я вам мамочка-тихоня? — обиженно-высоким тоном возмутился Хисын, расправив плечи. А потом жестом выпросил у Енджуна драгоценную сигарету, ведь последнюю из своего запаса докурил ещё месяц назад. Конечно, Ли всегда ощущался стабильной опорой, пах тихим и тёплым домом. И успешно скрывал за этим свой внутренний мир, похожий на дом, в котором выбиты все окна, пол усыпан осколками надежды и веры, и ветер, равнодушно пересекая его стены, звенит мелким стеклом. Когда Хисын закуривал так и глаза его начинали смотреть будто бы сквозь воздух, не затаить дыхание было невозможно даже в компании, которую вместо еды и выпивки собирала необходимость освободить головы в бессмысленном смехе. — Тот искатель… — выдохнул вместе с горьким дымом, острым прищуром обводя обращённые на него лица, — самый первый, правительственный…его не «убили», это сделал я. «Да не-е-ет», — пронеслось в голове Рики; брови его всплыли, и он поджал губы, принимая то, что его подозрения касательно хёна были не безосновательны. И правда, никто бы не стал убивать правительственного искателя за то, что он плохой человек. А Джей прекрасно знал это обстоятельство, потому, вероятно, не сказал ни слова против действий Хи. Молниеносная перестрелка взглядов разразилась в кругу между революционеров, за ней неловкие усмешки. — Истиный шпион среди нас! — парировал Кай, указывая ладонью на Хисына. — Выходит, ты с самого начала был…таким…ну, как мы, — запинаясь уточнял Чонвон. — Engi на самом деле начались с Хисына, если вообще не вся революция, — Енджун растягивал слова, устало прикрыв глаза, говорил как бы очевидные вещи, по крайней мере, очевидные для него. Позже Хисын расскажет Джею лично: возобновившиеся откаты к прошлому, ярость, управляющая окровавленными руками мужчины, привели его к последним воспоминаниям перед смертью. — …Тогда я первый раз увидел, как обезличенный человек режет кожу на моих ногах. — его губы подрагивали при озвучивании этих воспоминаний, в глазах трепетал страх одиннадцатилетней давности. — Когда он издевался над тобой? — имел ввиду первого из искателей, которому Хисын отдавал своё тело не растерзание ради скудного пайка. И держал его неспокойные пальцы в своих ладонях, принимая необходимость старшего поделиться оголённой правдой. — Да. Он был словно призрак прошлого. Как будто тот человек не добил меня при жизни и передал это задание ему. — его грудь часто вздымалась от активного сердцебиения, — В этот раз я видел больше и… кажется, понял, почему я здесь. — Хисын не мог смотреть Джею в глаза, рассказывая это. Слишком поздно просить его залечить нанесённые извергами раны, — Он уничтожал меня физически и морально…и я отомстил в разы жёстче. — Ты убил его? — А потом и себя. Из-за страха. Тогда, сжимаясь в руках Чонсона, провожая свой тысячный день в аду, Хисын из верхнего мира хоронил себя рядом с воплощением этого ада в реальности. От ужаса жизни он сбежал к последнему проблеску света, который у него оставался. Пока не пришлось попрощаться и с ним.

***

Когда у Джея появились неоспоримые доказательства существования выхода через подземную реку, он был готов преподнести наработки LOSS. И всё же, не был уверен в их реакции до конца, оставался страх, что ему могут помешать. С другой стороны, если совет ему поверит, революция не сталкнётся с торможением с их стороны, и тогда уже в ближайщие недели улицы снова зальёт кровью, как случилось пятнадцать лет назад. У Ангелов будет возможность сбежать с минимальными потерями, если всё пройдёт гладко, а власть наконец настигнет заслуженное, жестокое отмщение. «К черту всё! Я расскажу обо всём с самого начала, пускай лишат меня поддержки, места в совете, чего угодно. Я продолжу копать, а мои люди без них не пропадут.» Джей тоже был готов на радикальные меры и, хотя сам отрицал эти мысли, надеялся на помощь совета. Остаток дней на спасение Чонвона как бомба замедленного действия висел у парня на шее, стремительно приближаясь к полсотни.

***

— Я составлю тебе план приёма лекарств после выписки. Если что-то будет тревожить, сообщай мне сразу, хорошо? — Чонсон глянул на парня поверх очков. Его черная челка заметно отросла за несколько беспокойных месяцев, в которые было не до стрижки, а мужчина лишь самостоятельно убирал триммером торчащие виски, поэтому она крупными прядями падала ему на глаза. Мальчик смотрел в ответ мягко и беззастенчиво. Слегка завороженнно. Чонвона так и тянуло зачесать назад эти непослушные волосы, и слова доктора частично ускользали из его головы. — …Чонвон? — Да…хорошо, я обязательно сообщу. Доктор улыбнулся его открыто-пристальному взгляду, зная, что Чонвон не то, что забудется, как сотни других пациентов, а не перестанет приходить к нему, даже когда останется абсолютно здоров. Чонсон позволил их зрительному диалогу продлиться ещё несколько секунд перед тем, как, убрав исписанные бумаги с тумбочки обратно в папку, встал и направился к двери. — Доктор Пак. — вдруг остановил его Чонвон, и мужчина неспешно обернулся, посмотрев с вниманием, пальцы соскользнули с дверной ручки. Уходить всё равно не хотелось, но взволнованный тон Чонвона его напряг. — почему вы не положите Рики в стационар? В груди у Чонсона сердца осело тяжёлым камнем, и сводящая слабость за секунду разлилась по телу. — Я не могу заставить его лечиться насильно. — после глубокого вздоха объяснил доктор. — Скажите, он же не сделает с собой ничего ужасного? — спрашивал, сминая края льняной рубашки, как будто знал заранее или предчувствовал. Джей этого опасался, но знать наверняка не мог. В Холлаксо его дни прибавлялись планомерно, никаких скачков в пределах одного Чонсонова сна, однако он знал про обещание Рики, данное Сону, и со своей стороны мог лишь предложить помощь, а уж примет он ее или нет, от Чонсона не зависит. — Давай думать о хорошем, Вон-и. — он заметно помрачнел, выходя из палаты. Джей говорил с Рики каждый раз, как выпадала возможность. Он старался держать его на плаву, убеждал начать принимать нейролептики, обещая, что ему станет лучше. Но человеку не сделать лучше, если он сам этого не хочет. А всё, чего хотел Рики — вытащить Сону. Вытащить из терминальной комы, вытащить из ада.

***

Следующее собрание совета Джей ожидал: слышал краем уха, как категоричная позиция Ангелов слабела и теряла приверженцев. Самое время, чтобы предложить иной ход действий. На тот момент он с добровольно собранной бригадой углубился в катакомбы примерно на полтора километра. Не раз он и жители развалин были на грани расстрела, хотя группировки и их последователи забирали на себя почти всё внимание, кому-то слишком умному из полиции понадобилось навести рейды на трущобы. Джей благоразумно поручил лично вооруженным крупным мужчинам из общины контролировать границы трущоб, но неподготовленные люди задерживали потрульных на чистой дезорганизованной ярости, некоторые ценой своей жизни. Помощь LOSS в охране раскопок была ему необходима. Штаб-квартирой служила часовня при той же горевшей церкви, где в полном составе Ангелы теснились (однако, из ее окон удобнее было контролировать обстановку снаружи), и ни один взгляд и нервный вздох не ускользал от внимания остальных — уцелевшие скамьи со слегка обуглившимися боковинами расставили в два ряда вдоль стен, а в центре оставалось место для докладчиков. Джей обыкновенно вел себя сдержанно и молчаливо, не желая привлекать лишнего внимания и вопросов в свой адрес, но в тот день его беспокойные руки всё время щелкали костяшками, а горло пересыхало от волнения, и он часто сглатывал вязкую слюну. — Если мы рассчитываем не понести потерь, я считаю рациональным решением полностью передать миссии по взрывам в руки группировок. Мы больше не в силах контролировать ситуацию из тыла, — с нескрываемой опаской говорил Димитрис, один из старших представителей совета. А опасался он реакции своих же соратников. — Неужели единственный выход — доверить всё в руки один…одиннадцати? революционеров-смертников? — Гёнхи вопросительно выгнула бровь, зацепив взглядом Джея, — Чонсон, ты же не собираешься в этом участвовать? На чьей ты вообще стороне? — На своей. — отчеканил сжатой челюстью, — И они революционеры солнца, а никакие не смертники. Бледные лица заметно покосило в неприятии, то ли из-за неожиданно жёсткого тона, с которым говорил Джей, то ли из-за открытого признания его отличающейся позиции. — Пх…банда беспризорных мальчишек, — скривилась красноречивая и вечно всем недовольная Гёнхи, сторонница недоверия группировкам. И хоть она была младше некоторых этих «мальчишек», Джей не стал отрицать ее слова. Они бы сами не стали. «Пускай и так, только эти беспризорники отважнее каждого из вас. Вам смерть не грозит, но готовы ли вы умереть ради своих спящих? Вот они друг за друга готовы», — мысли, выразившееся лишь в металлическом холоде ангельского взгляда, с которым тот врезался в девушку. — Я согласен передать оружие в руки TXT и Engi, дать им сражаться, как они хотят, но тогда больше не проси нас спасать их, Джей! — явно напуганный Александр, один из самых молодых советников, кажется, боялся за себя не меньше, чем за подопечную душу, хотя лично для него смерть могла обернуться лишь ночным кошмаром, — …если опять полезем в месиво, которое они устроят, у нас точно не будет шансов сохраниться. — Их больше не придётся спасать. — убеждал Чонсон с непробиваемой уверенностью, — Вам не придётся. Теперь их будет защищать весь город. — Вот как… Значит и спящий твой будет в самой гуще событий? Он ведь участвует в миссиях вместе со всеми, насколько я знаю. — низко и хрипло уточнил Гельмут, скрестив руки и навалившись грудью на спинку скамьи. — Нет. Я выведу его раньше главного взрыва. — Джей не мямлил, как бывало раньше, а говорил с крайней пугающей уверенностью. Как будто сам себе через отражение в зеркале, а Ангелы, окружающие его, всего лишь фантомы, созданные его сознанием, и по существу не имеющие права его сдерживать. Члены совета, не подумавшие, что им послышалось, не сдержали истерических усмешек: те, кто верил в безумие Джея. «Чего? Куда ты его уведёшь? Я же правильно услышал?», — шквал издевательских вопросов обрушился на мужчину, но он железно сдерживал строгость на лице и игнорировал открытые насмешки. — А теперь послушайте внимательно, уважаемые, — он встал, с силой (отрезвляюще больно…) ударив по угловатой спинке скамьи перед собой по сторонам от плечей худощавого Ангела-юнца, заставив его вздёрнуться и всех, присутствующих в стенах часовни, стихнуть и вонзить в него настороженные взгляды. Затем громогласно начал свою исповедь, — я знаю иной выход, и только в вашей ответственности — поверить мне или нет. Никого переубеждать я не собираюсь.

***

Свет синих цифр отпечатался на сетчатке каждого боевого Ангела, и те, кому время извательски угрожало отобрать дорогого человека уже в ближайщие месяцы а то и недели, выступили с согласием доверить начавшуюся войну в руки революционеров солнца. Было очевидно, что это ускорит процесс свержения власти, хотя и будет угрожать безопасности подопечных. Многие понадеялись отсидеться в этой заварушке живыми до взрыва, а затем вывести спящих, когда город вернёт свой доступ к солнцу. По сути Ангелы лишь пытались оттянуть начало войны, чтобы не пришлось в ней участвовать. Однако тянуть уже было не куда, революция не начинается по расписанию, она вспыхивает стихийно, когда судорожными от голода руками берутся за пистолет, когда последняя капля надежды убеждает не смиряться со смертью, когда кто-то, видивший убийц с верхушки в лицо, кричит с насыпи: «Вы не должны умирать, чтобы они жили! Пора это прекратить!», когда легенда о белых крыльях, покровительствующих городу, возраждается из пепла. Так презирающие Джея за возглавление «бандитской» группировки, решающией вопросы огнём и порохом, а не последовательностью и рассчетом, теперь Ангелы смотрели на него украдкой, виновато. И нéчего и не на что в этом городе расчитывать: человеческих законов, правды, будущего в Холлаксо не сущетвует. Да и самого Холлаксо тоже. «Адская пещера» — имя, данное убийцами человечности. Хаотичная жестокость притупляется лишь такими же хаотичными атаками во имя свободы. Не LOSS начали революцию, совершенно точно не они. Но собирались воспользоваться ей в своих целях, однако всё рассыпалось в их руках, вышло из-под контроля, и пришло время признаться, что они хотят лишь сбежать отсюда со своими живыми душами. А Джей предложил им этот путь даром. Из подозреваемого в героя. Только он этому не радовался, его перегруженное сознание восприняло изменение позиции среди Ангелов, как новый груз ответственности, их слова признания растворялись где-то в воздухе вокруг него, Чонсон их уже не слышал. Он не хотел этого, все эти слова были ему попросту не нужны. — Отряд Агнии будет защищать границы, силовой отряд пойдёт со мной в глубины лабиринтов, остальные останутся на своих обычных позициях. — Ангел сухо распределял задачи группам боевых товарищей под их внимающими взглядами. — У нас есть вполне реальные шансы достичь подземной реки за ближайшие две недели…если судить по схемам. — Так точно! — в голосе воодушевление. «Чему он радуется? Тому, что всё решили за него? Тому, что сражаться не придётся?» — Джей тяжело нависал над разложенными на столе картами — старыми, и собственноручно написанными новыми, — как будто вот-вот его суставы с хрустом сложит пополам, и он упадёт. Нет, он не был слаб физически, хотя тяжелая работа с лопатой и редкая пища сделали его совсем сухим, но голова ощущалась свинцовой. — «Кто я? Врач, Ангел, командующий, шахтёр, Пак Чонсон или Джей?» — Пак Джей, — с уважением выкрикнул юный голос из обступившей его толпы, — а малыш санвард там, случаем, не пройдёт? У нас есть один на ходу. «Просто человек, желающий распрощаться с прошлым» — Перевернуть этот мир наизнанку, своими руками. Он, умирающий, мог стать ужином прожорливому городу, он был жалок и слаб, а теперь вершит судьбы тысяч таких же безнадёжных и спящих. Или это всё только в его голове? Но люди вокруг выглядят вполне реальными. Кто они? Есть ли они, или Чонсону просто пора проснуться? — Хорошая мысль, Микки…думаю, должен пройти, и работа с ним пойдёт куда быстрее. Ещё пару месяцев назад LOSS лишили бы его поддержки из-за многолетней лжи, повесили бы на него вину в гибели первородных Ангелов, и никакие слова слепой Катарины не стали бы ему оправданием. Если бы не решительный отказ группировок сидеть тихо и дожидаться взрыва, который уничтожил бы гарантированно всю военную силу, потенциально скрывающуюся в башне, Ангелы не отступили бы от своего плана — слишком опасно, «ещё немного, и взрывчатки будет достаточно, чтобы снести башню». А теперь опасность вскипала со всех сторон и ждать, что пронесёт, стало бесполезно. Так или иначе война огромной скатертью жестокости утянит их в эпицентр, где бы Ангелы не решили спрятаться. Поэтому теперь активно делали вид, что никогда не думали изгнать Джея из совета, а по глазам многих, сам он видел, что навязанная старшими неприязнь к нему, растворилась бесследно, и на замену ей пришли облегчение и благодарность. Должен быть среди трусов хотя бы один безумец, идущий против течения, чтобы открыть их глазам: просто сбегая от опасности ничего не изменить.

***

Направив силы LOSS в действительно нужное дли них самих дело, Джей убедил Рики больше не приходить на раскопки, а проводить больше времени с Сону. Он точно так же не мог предугадать их выживание в обоих мирах, поэтому, ощутив на собственной шкуре боль расставания, внушил Рики новую мысль: «Не важно, что будет дальше. Сейчас вы ещё оба живы и любите друг друга, просто будьте рядом до самого конца». Вытирая мокрый лоб тыльной стороной землистой ладони, Рики смотрел на него скептически и покусывал щеки изнутри. — Разве жизнь не самое главное? —провокационный вопрос от спящего к боевому Ангелу. Они запрограммированы выбирать жизнь, а дивианты обычно остаются ни с чем. Но Рики не из них, просто перед ним встал иной выбор. Чонсон глухо усмехнулся этому вопросу, зажмурив глаза и вильнув головой. Какая-то устало-истерическая реакция на вопрос, который имел бы лишь один ответ, если бы задавал его любой другой спящий. — Я не знаю, что самое главное… — вскинул руки, поджав плечи, и посмотрел на парня впервые так: по-братски непринуждённо, — Но жизнь без любви не имеет смысла, это я знаю точно. Рики ответил ему многозначительной ухмылкой, однако в глазах еще дрожала неуверенность. Или непонимание. Но вряд ли кто-то вообще способен однозначно решить, что самое важное. Жизнь или что-то другое? Имеет ли она смысл сама по себе? Тогда Рики положился на совет старшего и свои беспорядочно вспыхивающие чувства и с головой нырнул в одичавший поток революционных миссий и прожжённых упоением своим фантомным всемогуществом дней, которые очень скоро сделали времена непонимания, страха и сомнений сном во сне. Последние дни этой жизни он в окружении товарищей проживал на всю катушку, проигрывая в голове один и тот же обнадёживающий сценарий: «Джей найдет выход, мы заложим в башню взрывчатку, я заберу Сону, и мы вернёмся к жизни.» Если бы всё было так просто… Вечером одного из таких безбашенных дней, пока Чонсон, возглавляя силовой отряд Ангелов, по колено в земле и с перегорающим фонарём на лбу фанатично долбил лопатой каменные бруски бывшего свода тонеля, революционеры взяли время на передышку. Наростающая угроза от высших сдерживала их беспечность, и, всё же, они просто люди, просто молодые парни, мечтающие жить свободно и наконец выкинуть оружие из-под подушки. Долив в бак горючего в железной долине, они в составе десяти человек направились в логово TXT, машины теперь прятали в удачно заново-найденном подвале кирпичного дома (ближе идти, чем от долины), который так и остался неизвестен военным, хотя было очевидно, что они копались в обломках верхнего этажа в надежде найти среди них раздавленных оппозиционеров. Но те, им на зло, опять и опять воскресали из мёртвых. К слову о машинах, Engi теперь располагали двумя — своим старым Део и угнанным Джипом. Джейк, всем сердцем дорожащий своим собственноручно пересобранным изнутри "Рейсиком", ещё лёжа в промокшей от крови одежде после перенесённого взрыва гранаты, с каким-то предвосхищением рассматривал (насколько мог повернуть глаза) салон машины, в которой оказался. Когда же Субин вытаскивал его под руки, а Куан со скруткой в зубах подхватывала ноги, чтобы дотащить до квартиры, Джейк, увидев авто снаружи, с хриплым восторгом воскликнул: «Да ну нахуй! Это Гранд Чероки…он…он теперь наш?» — Пх-х-х, — умилённо рассмеялся Сонхун, ковыляющий следом, — Джеюн-а, ты серьёзно… — Даже умирая, ты радуешься новой машине, поразительно! — Субин разделил его усмешку, зная любовь Джейка к автомобилям, и подумал, что этот бандитский внедорожник неспроста подвернулся ему на пути, возможно, уберёг от сотрясения ввиду бессознательного падения с высоты своего роста. А Сонхунова идея его угнать — случайный подарок Джеюну. Развороченное гнездо ключа зажигания и отсутствующее лобовое он обязательно заменит, отрыв подходящие на подземном рынке или в железной долине. Вот только светить таким угнанным богатством пока было опасно, поэтому Чероки стоял в секретном подвале-гараже и ждал своего часа, чтобы стать символом победы его новых владельцев. — Я обязательно выживу, хотябы чтобы ездить с тобой на этом красавце! — заявил Джейк Сонхуну, гладя шершавую от царапин поверхность капота, — Так что и ты обязан выжить, Сонхун. Слышишь? — Конечно, Джейк-и…обязательно будем ездить на нём вместе. Когда победим. Парень с довольной улыбкой оглянулся на суровую мордашку с квадратными глазами-фарами перед тем, как идти на выход, чуть ли не подпрыгивая от радости. Серый Део между двух чёрных внедорожников теперь выглядел ещё более маленьким и старым, но и его Джейк по прежнему ценил как первую любовь. Выход из тонеля вёл прямо на улицу, параллельную той, с которой TXT ныряли под обломки — заходили домой. Даже Хисын, обычно байкотирующий такого рода «пьянки», в этот раз присоединился. Ему не меньше других нужно было отвлечься от череды безжалостных убийств. Они уже не приносили ему такую боль, как раньше, — он знал, зачем это делает, почему должен убивать, и кто заставил его это делать. Только его смерть уже не откупить ни чьей чужой. А вот Чонвон, попрощавшись взмахом руки и сразу сунув обе кисти в карманы ветровки, свернул налево, в противополжую компании сторону. Он заранее объяснил, что хочет дождаться Джея дома и воспользоваться шансом поговорить наедине. Несомненно, Чонвону давно пора было озвучить заевшие в голове вопросы, озвучить свои сомнения Джею напрямую. И ещё…наконец определиться, кто они друг другу, разъяснить, почему старший так осторожен с проявлением своих чувств. Где-то глубоко в сердце парень уже знал, что сдастся его власти, если поймёт, а точнее почувсвует на себе, почему Джей его спасает, но пока сознательно отвечал холодом на холод.

***

Хисын позволил себе роскошь, выкурил две сигареты подряд и растёкся на кресле в углу комнаты. Он всё меньше и меньше ошущал потребность Engi в его опеке, они ее переростали, а сам Хисын, переживая наступление четвёртого десятка, переростал эту версию себя. Очень скоро жизнь его станет другой, если не закончится, поэтому он чувствовал необходимость расстаться с прошлым, повзраслеть. Ушли те годы, когда он был спящим, когда провожал Чонсона в новую жизнь, когда подбирал уличных котят и селил в своей конуре, и конуры-то больше нет, скоро не станет всего, с чем он жил с появления в подземелье, возможно, не станет и Engi. Он больше не стемился выжить ради заботы о других, пора было делать что-то для себя и решать, как поступать дальше. Хисын выныривал из своих мыслей эпизодически, старался не терять себя в моменте нахождения в кругу семьи, но тепло от тлеющих в чугунной кастрюле останков очередной деревянной табуретки его пригрели снаружи, а выпитый алкоголь — изнутри, поэтому он чувствовал себя как во сне. Парадоксально…он ведь все эти одиннадцать лет жил во сне. — Джей тут заикнулся, что LOSS передадут распоряжение взрывчаткой в наши руки… — интригующе начал разговор Енджун, с хитрой ухмылкой разлохмачивая волосы на затылке, пока Субин по-хозяйски разливал раздобытые жестянки пенного отвара с напрочь стёртыми лейблами и маркировками. — Разве это удивительно, — с пренебрежением отреагировал Сонхун и потянулся за стаканом. — Наконец-то! — хмыкнул Джейк и во взглядах старших, Кая и Техёна, счёл согласие с его реакцией. — Как же быстро они переобулись, узнав о реке… — с язвительной ухмылкой рассуждал Хисын уже знатно поплывшим голосом. — Они теперь вообще вряд ли будут так смело разгуливать по улицам, как раньше. Не дай бог пристрелят. — продолжил Хун и слизал пивную пену с губ. — Разве Ангелов извне можно убить? — искренне удивился Рики и устремил на светловолосого старшего заинтересованные глаза. Вопреки прошедшему времени, многие тонкости были ему до сих пор неизвестны. — Можно, конечно! — возмутился Джун, — Вот только они останутся живы наверху, но не смогут больше прийти за своим подопечным. — А-а-а… Теперь ясно, почему они избегают миссий и войны. — вздохнул парень понимающе. — А…Джей… — вдруг Рики поймал осознание, от чего его брови вздёрнулись, а лицо вытянулось, — выходит, всё это время он мог запроста погибнуть и больше не вернуться сюда? — Верно. Каждый день. Он каждый день мог навегда покинуть этот город, но рисковал ради его спасения. — мямлил Хи тягучим голосом. «Безумец», — продолжил он у себя в голове, обращая опьянённые глаза в потолок, — «Влюблённый безумец». Хотя факт ангельской жертвенности ради Чонвона был неоспорим, Ли всё ещё допускал греховную мысль, озвученную самим Джеем, что он решил спасти город и ради него. Но только, когда был пьян, как и в тот вечер. Сону, не стараясь специально, считал это в выражении его лица, в голосе. Они, по правде говоря, многим были похожи, по крайней мере, умением притворяться, что всё хорошо, и виртуозно врать с зашифрованной правдой в глазах. — Хён… — Не надо, Сону, — остановил, ласково глянув на эмпатичного парня из-под тяжёлых век, — я знаю, что ты знаешь… Сейчас он делает то, что должен, а я буду спасать город вместе с вами. И сам верну себе солнце: теперь оба крыла у меня… В комнате резко стало подозрительно тихо без стука бокалов и хруста чипсов на зубах, а девять пар глаз в тревожном недоумении уставились на мужчину в кресле. — Что? — грубоватым тоном слишком уж отчётливо вырвалось у Енджуна. — Хи, ты о чем? — с бóльшей осторожностью уточнил Субин. — Сону, что ты знаешь, чего не знаем мы? — Техён же решил шутливо докопаться до упомянутого Хисыном младшего. — Н-не знаю, про какие крылья он говорит… — встрепенувшись, Сону замохал руками, и округлил невинные глазки, — мне просто показалось, он загрустил. — Не важно, — перебил их сам Хисын, поморщившись, — я буду сражаться с вами, вот что важно! Услышали?! — он дернул рукой с бокалом в сторону дивана TXT, случайно плеснув немного алкоголя в трескучее кострище, — И нечего допытываться… Пьяный наезд вызвал только тихий смех среди товарищей, и напряжение тут же рассялось. — Так уж и быть, Хи, принимаем тебя в нашу банду, — Кай приятельски похлопал его по ноге, заглядывая в сонные глаза. Каждый раз полные наполовину бокалы из толстого и мутного неубиваемого стекла опустошались неторопливо, но непривычность к алкоголю давала свой эффект, и от важных тем они плавно начинали скатываться в эмоции и раздеваться от нагретого огнём и дыханием воздуха. — Рики, ты же недавно последний раз был на раскопках, скажи, чем там занимаются наши дипломатичные белоручки LOSS? — Енджун был жаден до сплетен и в предвкушении чуть скалил зубы. — Хы-х… — дернул отросшей угольной челкой с ехидной улыбкой, перенятой от старших, — Лезут в шахты и дышат одним отравленным воздухом с людьми из общины. А что им ещё остаётся? — Наконец они глотнули той же грязи, что и обычные люди, — впервые за вечер подал голос Бомгю. С присущим ему злорадством. Енджун дернулся, как будто только что заметил или вспомнил про сидящего у него в ногах парня. Нетипичная ситуация, но не успевшая насторожить до этого момента. Енджуна всё чаще стали пугать перепады настроения Бомгю, и тогда этот страх тоже мелькнул в его глазах. — Но вряд ли это вызовет в них сострадание к городу, — Сону укоризненно закатил глаза. — Да понятно уже давно, что от них для города никакого толка, — поддержал мысль Сонхун, — пусть передают оружие в наши руки, только тогда Холлаксо станет свободным! — А дальше что? Когда война закончится, руины тоже предстоит разгребать нам, — рассудительно добавил Субин, приподняв корпус от спинки дивана, чтобы лучшее видеть остальных, — За последнее время они не нашли ни одного первородного Ангела, кроме Катарины, как думаете, они вообще остались в городе? — Может и остались… — с надеждой предположил Джейк, от не сходящей тревоги всё время дёргающий ногой, — Не совсем понятно, сможет ли город функционировать без них как до великого сожжения. — А мы здесь на что? — вспылил вдруг Енджун и упёрся руками в колени, наклонившись корпусом к Джейку напртив, — Обсуждали ведь уже — мы станем первыми младшими Ангелами, а когда город восстановится и Ангелов станет больше, сможем переродиться. Бомгю с отвращением прошипел после этих слов Енджуна, свесив голову. Никто не видел его лица, но все глянули на него настороженно. Однако, проще было предположить, что он скалится от своих же мыслей, и не придавать особого значения этой реакции. — Страшно даже подумать об этом. — признался Джеюн, — Мы не знаем, как было раньше — да вообще никто не знает! а тут нужно будет собственными руками возраждать чистилище…без первородных… — спохватился, что голос его от вышедших эмоций прозвучал излишне надрывно, и сконфуженно глянул на Сонхуна, получив от него понимающий мягкий взгляд. — Ни-че, мы сделаем ещё круче, чем раньше. — убеждённо сказал блондин, не отводя глаз от любимого, — И этих депрессивных разгильдяев нужно будет убеждать работать силой, или…истреблять. — Разве Ангелам это позволено? — робко вклинился Субин. — О чем речь?! — нахально рассмеялся Хисын, — За нами строительство нового чистища, по новым правилам. Не может быть равновесия в мире, где существует только добро, история это уже жестоко разъяснила. Кого-то неизбежно придётся убивать. Осознание своей значимости для этого мира пускало дрожь под кожей — одиннадцать лет назад история Engi началась с череды спасений спящих душ жертвенными руками Хисына; тринадцать лет назад Енджун только начинал говорить о войне и искать соратников среди ангарной общины, теперь в их руках лежали поводья огненной колесницы под именем Холлаксо. Мечты и планы на будущее это, конечно, хорошо, но не когда в голову ударяет спасительное опьянение, отвлекающее от тревожных мыслей. Пообещав друг другу выжить и обязательно переродиться в один день, парни начали скатываться в более приземлённые темы. Бомгю наконец ожил, то ли от выпитого алкоголя, вернувшего его в естественное состояние, то ли от того, что ненавистные ему тяжёлые разговоры были закончены. Насколько бы он не был не здоров психически, фундаментально Бомгю мыслил здраво, хотя в мир транслировал иное. Его решение завершить миссию по перехвату снабжения это доказало. По правде, он не забывается в бою, он контролирует всё, каждую секунду, каждое свое действие и решение. Так и решение, как и когда умереть, он принял осознанно. А до этого момента поклялся сделать максимум, чтобы его боевая семья получила всё, чего заслуживает, сполна; поклялся сам себе, что обеспечит им солнце и дорогу к перерождению. Они ведь так хотят этого. А он, поколеченный жизнью, явно не тот, кто имеет право их переубеждать. По этой причине он не вступал в обсуждения будущего, а когда мысли компании вернулись в настоящее, продолжил исполнять свой односторонний договор. Он считал, что не заслуживает любви Енджуна, поэтому так усердно вызывал в нём гнев — примал как благодать, почти боготворил его и никогда не говорил о своих жалких чувствах напрямую, а старший старался считывать их в самобытных повадках. Вот только в тот вечер зрение Енджуна замутнилось алкоголем и усталостью, а Бомгю воспользовался его рассеянностью. Так легко обвести вокруг пальца, делая, как всегда, — кусаясь, прижимаясь, шепча возбуждающе и проводя языком от мочки до кончика уха. Бомгю триггерило приближение неизбежного, и он, не веря, что так скоро всё может кончиться, был особенно жадным в поглощении безусловной, обжигающей любви старшего. И если для Бомджунов это было привычным, как и для Сонхуна с Джейком, которым серьёзные травмы больше месяца не позволяли поддаться порывам, — дорвались-таки и звучали изголодавшимися, — то для Сону и Рики этот вечер стал первым и особенным. Ещё пока все оставались в общем зале, Рики беззастенчиво обнимал Сону за плечи или клал руку на его колено, поглаживая. Старался сдержать хищную ухмылку, когда наблюдательные старшие оценивали его действия проницательным взглядом. Наблюдал за тем, как томно Сону курил, расслабляясь всё больше с каждой затяжкой, зарывался носом в вишнёвых волосах, прикусывал кончик уха. Старший млел в его объятиях, прижимался ближе, смотрел на Рики неприлично кокетливым взглядом, в котором прозрачно читалось его желание более тесных взаимодействий. Опьянённое сознание стирало границы, бесконтрольные мысли заводили до жара в груди, и не заметить заискрившуюся между ними энергию было невозможно. В разгар пьяных споров между оставшимися в зале старшими, Сону потянулся к его уху, шепнул «Пойдём…» и, взяв Рики за руку, повёл из комнаты по тёмному коридору, дальше от громких голосов. Он знал, что пожалеет, если не использует эту возможность, а Рики больше не останавливал его своими занудными рассуждениями, всё меньше был похож на того напуганного мальчика, которого Сону просил о поцелуе, всё сильнее сливался с отшибленными рестовраторами рая. Создавалось ощущение, что за два месяца Рики вырос, а если точнее — врос в нефтяную почву Холлаксо и разучился меланхолично мыслить. Сону замечал это, неосознанно подкреплял новый уклад мысли Рики, как будто своим согласием спастись развернул его с координаты на сто восемьдесят градусов и присвоил его любовь себе, хотя обещал же…не привязываться. Тогда это было не важно, тогда хотелось отдаться в его руки целиком. Они прошмыгнули мимо двери, откуда доносились шлепки и чувственные стоны, оба мысленно ухмыльнулись страсти старших, ясно осознавая, что этим вечером сами потеряют контроль на собой. Сону завернул в одну из неосвещенных комнат, Рики, войдя следом, сразу захлопнул дверь за собой. Не успел он обернуться, как Сону потянул его за полы расстегнутой олимпийки, побуждая этим прижать себя к стене. Он обхватил ладонями шею Рики, снова страстно и нетерпеливо целуя, и выгнулся в пояснице, чтобы быть ближе…ещё ближе и ещё горячее, чтобы плотнее прижаться к стройному телу. А младший грубо сжимал его ягодицы, разделяя это желание, и окончательно уничтожал пространство между их телами. Сону хоть и доминировал, только потому что слишком сильно желал этого, слишком долго ждал, но, по правде говоря, таял, чувствуя себя таким маленьким рядом с Рики, хотел, чтобы младший был смелее и грубее. И, кажется, у него получалось. Рики стал ощущаться старше, когда обхватил Сону обеими руками, отобрав дыхание, когда бесцеремонно пробрался языком в рот, вытянув из старшего кроткое мычание, когда, оттянув ворот водолазки, стал оставлять на шее краснеющие засосы, чем побудил Сону блаженно запрокинуть голову и прикрыть глаза. Внизу живота тянуло и пульсировало, и Сону непроизвольно сжимал ладони, короткими ноготками впиваясь в мягкую кожу, на которой тут же оставались красные полосы. Рики легкая боль не волновала, лишь больше накаляла. Он знал, что терпение Сону на исходе, его намёки давно перестали быть намёками, он всем своим существом просил: «трахни меня наконец», но Рики хотелось посмотреть, как старший будет молить его об этом, когда возбуждение сведёт легкие. А Сону и правда был в шаге от того, чтобы начать умолять. Он нетерпеливо тёрся вставшим членом о пах Рики через плотную джинсовую ткань, что теперь невероятно сковывала, и протяжно стонал, почти хныча от неудволетворённости. Дышал часто и глубоко, закатывал туманные глаза, изгибая брови, руками блуждал по шее и груди Рики, казалось он в таком состоянии кончит, как только младший коснётся его возбуждённого органа. И всё же Сону не выдержал, разорвал их тесный контакт, судорожными руками расстёгивая пуговицу и молнию на своих джинсах, затем взял Рики за запястье и направил его руку к чувствительному месту. Он же решил больше не мучить хёна и сразу освободил его член от тесной одежды; плотно обхватил ладонью, на что Сону изводяще простонал, упав лбом на грудь Рики. Он стал плавно двигать ладонь вверх-вниз, попутно проскальзывая по головке большим пальцем, и оказался прав — хватило минуты, чтобы Сону, содрогаясь и цепляясь ручками за воротник его бомбера, кончил, невольно испачкав футболку Рики. Он и не думал об этом беспокоиться, ведь тоже был на пределе, особенно из-за взгляда старшего снизу вверх, в котором похоть мешалась с невинностью, из-за пухлых губ, что были так заводяще приоткрыты и тянулись в хитрой улыбке. Сону положил ладонь на его стояк, легонько сжимая пальцами, — теперь пришла его очаредь дразнить. Второй рукой задрал футболку Рики и прильнул тёплыми губами к соску, затем несколько раз нежно прошёлся кончиком языка. От таких непривычный манипуляций Рики издал гортанный стон, больше похожий на рычание из-за низкого голоса, сжался, опираясь рукой о стену, и напряжённые мышцы торса выступили красивым рельефом. Сону не отказал себе в желании проскользить рукой по атлетичному прессу, пуская ещё больше мурашек, и продолжил ласкать языком его соски, игриво поглядывая на лицо Рики. Младший прикусывал нижнюю губу и жмурился, тихо мыча. — Хватит… Хён… — просил шёпотом, возвращая руку Сону на прежнее место и занимая его язык поцелуем. Хотел поиздеваться, а теперь сам упрашивет взглядом облегчить его положение, потому что Сону творит с его разумом и телом незаконные вещи, и Рики уже точно знает, что этого вечера, этих прикосновений им будет недостаточно. Один его шальной взгляд горячит кровь, заводит до тремора в руках, которые всё тянутся к изящной фигуре, а бесконтрольное воображение подстрекает претворить подавленные ранее порочные желания в жизнь. Руки Сону тёплые и мягкие, почти бархатные, несправедливо, что холодное железо лежало в них чаще, чем горячая плоть. А Рики чувствительный, не привыкший к ласкам не своими руками, ловил каждое касание, пьяным взглядом смотрел прямо Сону в глаза, и инстинктивно начал толкаться бёдрами навстречу плотно сжатой ладони, ускоряя темп, когда ощутил скорое наступление оргазма. За пару секунд до этого его губы раскрылись в беззвучном стоне, взгляд рассредоточился, но он продолжил смотреть на Сону, изливаясь ему в руку. Рики подавил неловкость в нежном поцелуе, одновременно с этим заботливо вытерев ладонь Сону краем своей футболки — всё равно уже на выброс.

***

В это время Чонвон дома неторопливо прочищал автомат, уже успев застелить загрубевшим покрывалом их с Джеем диван-кровать, помыть оставленные в раковине кружки, бездумно покрутить в руках игрушку-головоломку, похожую на кукурузу, лишь бы занять чем-то вечно трясущиеся в последнее время руки. Он тянул с разговором, потому что Джей вёл себя так, будто ему всё очевидно. Он стал пропадать на раскопках целыми днями, но ради кого? Чонвон его об этом не просил, новость о выходе не вызвала в нём восторга, а Джей и не пытался его переубедить: просто раньше самого Чонвона чувствовал, как меняется его настрой. Хоть парень и продолжал участвовать в миссиях, по позвоночнику то и дело проносилось холодными колючими волнами незнакомое до этого ощущение, что город становится ему чужим. На деле же чужим этому городу становился Чонвон, убеждать его специально Джею не пришлось бы, за ним оставалось только ответить на вопросы, на которые Чонвон, тем не менее, успел ответить себе сам, просто ещё не осознавал этого. Человеческий разум всегда принимает решение ещё до того, как мы начинаем мыслить. Наше решение — фикция, хотя приятно думать, что мы властны над своей судьбой. Когда в прихожей застучали ботинки, а ружьё глухо ударилось рукоядью о пол, Чонвона охватила внутренная тревога, но он сразу же осадил сам себя, натянул на лицо безразличие. Джей вряд ли ожидал увидеть кого-то дома, поэтому не сдерживался в ругательствах на всё и вся. Всё его тело: кости, суставы и мышцы, ныли от ежедневных многочасовых работ, в пересохших глазах пелена от каменной пыли — у него было предостаточно оправданий, чтобы материть зацепившуюся за дверную ручку куртку и со злостью стряхивать с натёртых ног ботинки. Чонвона уколола мимолётная вина за игнорирование того факта, что работает в катакомбах Джей всё-таки ради него, а сам он так упорно "лезет под пули", сам себе противореча. Чонвон сделал попытку собраться с мыслями, чтобы звучать серьёзнее, чем напуганный подросток — он себя таковым не считал; в прочем, и Джей считал иначе, но младший всё равно боялся выглядеть слабым в его глазах. Чонвон вышел в коридор, молча сообщив о своём присутствии Ангелу, тот резко обернулся, услышав шаги, приблизившиеся к нему со стороны их комнаты, опаска в глазах за пол секунды сменилась мягким удивлением. — Чонвон? — звучал нежно, как шелест листьев. Парень не знал, откуда ему известен этот звук, ведь в Холлаксо деревьев не растёт, но чувствовал, что тут же размяк от голоса, с которым Джей всегда к нему обращался…— Почему ты не с ребятами? — Хотел поговорить. — …Знал ведь, что так и будет, но всё равно собирался совершить последнюю попытку сопротивления, однако звучать так серьёзно, как ему хотелось бы, уже не получалось. — Дома ещё кто-то есть? — тихо уточнил, стягивая куртку, и остался в одной хлопковой майке, в которой приходилось работать. — Нет. Чонвон нервничал с каждой минутой всё сильнее, просто потому что, смотря на Джея, слышал, как его внутренний голос начинал вопить о бесполезности протеста: «Ты хочешь быть слабым рядом с ним, ты хочешь, чтобы он забрал тебя, признавайся». И потому что они редко оставались на едине, а сейчас им обоим хотелось этого особенно сильно — чувствовать тепло друг друга и чтобы мир вокруг замолчал, а этот кошмар закончился. — Хорошо…давай поговорим, — Джей же, напротив, звучал спокойно. Прошёл в комнату, погладив Чонвона по плечу и побуждая развернуться и последовать за ним. Устало опустился на разложенный диван и ожидающе поднял глаза на младшего. Чонвон не стал садиться рядом, потому что иначе растерял бы последние крупицы своих мыслей, а им нужно было обратиться в слова, чтобы окончательно покинуть его голову. — Хён, ты целыми днями копаешь эти тунели к солнцу, как одержимый, ты так уверен, что я пойду за тобой? — звучало провокационно, и, хотя Джей знал, что Чонвон просто хочет услышать словесное подтверждение его чувств, замешкался с ответом, а младший, не дав подумать и секунду, продолжил наступление с острыми льдинками в округлых глазах, так неестественно впивающимися в Джея, вопреки огромной любви во взгляде, — Ты презирал LOSS за их трусость, а теперь сам бежишь от войны, роешь подкоп под завесой. Ты два года мечтал об этом, а в наши головы вбивал революционные идеи, прямо как Ангелы своей армии. Чтобы спасти нас всех, так ведь? — издёвка в голосе заставила старшего перенять напряжение, исходящее от парня. — Я не бегу от войны, Чонвон. Я бы отдал свою жинь за каждого из Engi, но я здесь, чтобы спасти тебя, мне нельзя умирать. И тебе тоже. — теперь же прозвучал резко, как трещит замёрзшее озеро. — Я всё это время был готов бороться за свою жизнь, а теперь у меня чувство, будто ты манишь меня просто сбежать! Я хочу одержать победу, я хочу выйти к солнцу заслуженно. Обычно спокойный и сдержанный, сейчас Чонвон расхоживал по комнате с сжатыми у груди руками, а его брови нависали тучами над бегающими в волнении глазами. В это время Джей не сводил с него пристального взгляда. Он улавливал в воздухе еле различимые ноты фальши, с которой слова вырывались из Чонвона. Это были уже не его слова, но всё невысказанное должно было выйти, чтобы цепочка выводов сложилась с самого начала. — Чонвон…пожалуйста, пойми меня. Это не игра, в которой ты должен дойти до финала любой ценой. — говорил привычно ровно, чтобы звучать убедительнее. — Но все вокруг считают именно так! — Те, кому больше нечего терять, может, так и считают. Но ты нужен мне не победителем, ты нужем мне живым. — Джей наконец смог установить зрительный контакт с Чонвоном, в котором испуг и отрицание мешались с сомнениями. Он остановился напротив, расслабленно сунув руки в карманы, — открылся для диалога, хотя липкое разочарование до сих пор подрывало веру. — Ты уже внёс достаточный вклад в революцию. Поэтому, прошу тебя, выбери жизнь. — он не убеждал, только просил его услышать самого себя. Чонвон стал нервно разминать шею, отводя взгляд от Джея, что одим своим видом мог заставить его подчиниться, а гипнотический голос повторял в его сознании одни и те же слова, пока он наконец не сдастся. — К чему были эти тайны? — Я же объяснил… — Нет, между нами? Джей удивлённо вздёрнул брови, не зная, что ответить на неожиданный вопрос. Серьёзность Чонвона ввела его в ступор, он не привык, чтобы младший задавал вопросы в лоб. — Если ты мой Ангел, не значит ли это, что в реальности нас связывают чувства? — Это не совсем…а-ах.я не могу говорить тебе такие вещи! — Джей раздраженно замотал головой, не желая касаться темы, что тревожила его самого. — Я часто задавался вопросом, почему ты так осторожен со мной, если появился здесь ради меня? Это из-за Хисына? Ты всё ещё любишь его? — Вообще-то… — Вы, наверное, и в жизни были близки? — Чонвон. — остановил, резко повысив тон. — Я понимаю, это всё выглядит странно. Но поверь мне, Хисын в прошлом. Просто…я не хочу торопить события. У нас всё обязательно будет хорошо. Я обещаю. Лицо Чонвона не скрывало едкие подозрения. Мужчина зажмурился, прячась от этих холодных глаз. Он хотел объяснить, но слова путались в голове, потому что объяснение так или иначе основывается на событиях обеих реальностей. — Вообще-то, его смерть сильно повлияла на меня. Но я выбрал жизнь. — Эту историю я уже знаю. Ты бросил его, чтобы выжить. — Я потерял его… — исправил Джей, сделав паузу —…но встал на ноги и выбрал сохранять и лечить жизни других. — старший не открывал глаз, озвучивая размытые и обрывочные мысли, и не видел, что Чонвон вдумчиво упёрся в него взглядом, стараясь осмыслить услышанное. — я потерял его и теперь бесконечно спасаю душевно больных, как будто это может придать смысл его смерти. — Душевно больных? — Или отчаявшихся… — пролепетал, тяжело вздыхая. — Там, наверху? Ты же не об этом мире… — рассуждения вслух, которые не требовали ответа от Джея, а Чонвону помогали собрать пазл воедино. Вдруг он резко поменялся в лице и с озарением уставился на Джея, но он ещё находился в своих грёзах и не видел этого. Старший, нехотя, всё же кинул крючок, связывающий с реальным миром, за который младший ловко ухватился. «А я.? Я тоже в числе душевно больных?» — задался вопросом в своей голове, но озвучил иное: — Вы…врач? А я пациент? В ту же секунду Джей взглянул на него воспалёнными глазами встревоженно — Чонвон догадался об их истинной связи и неосознанно обратился как пациент к врачу. Уважительно и дистанцированно. Джей мог только предполагать, что пересечения миров в сознании вряд ли приведут к хорошему. Чонвон выглядел потерянным, как будто всё, что он думал о своей жизни раньше потеряло смысл. Но в то же время — понимание обстоятельств в мгновение зажгло в его глазах веру, объяснило, почему бежать необходимо. И это осознание в цепком взгляде остановило испуганные мысли старшего. — Я прав, да? — дрожащим голосом просил подтверждения. — Да… — Я должен последовать за вами, чтобы вылечиться? — с наростающим изумлением и мокнущими глазами. — Да. — вторил растерянно. Сердце в груди парня переворачивалось, как ему казалось тогда. Два года в революционной группировке — всё покрылось забвением. Джей не просил его сдаваться и убегать, он просил его следовать врачебным указаниям и доверять, чтобы эта война расстроенных нервов завершилась для них обоих. В один момент он будто оказался в теле того парня, что мечтает выйти из палаты, перестать жить на таблетках и больше никогда сознательно не приближать себя к смерти. Теперь оставалось безвольно верить в то, что «волшебный» выход сохранит его жизнь. — Ты готовишься к выписке… — Джей осторожно дополнял картину действительнсти в его голове, — прошу не дай себе откатиться к бессмымленной борьбе за право жить. — Хорошо… — он сдерживал эмоции мужественно, но слёзы пробились сквозь эту сдержанность и его губы задрожали. «Я понял! Я тебе верю, я пойду за тобой» — хотелось признаться Чонвону, но горло свело от бесконтрольных всхлипов. Он не привык плакать, он никогда не плакал из-за боли или обиды, поэтому сейчас, зажав глаза рукой, отвернулся, не желая показывать слёз. Джей, не думая ни секунды, подошёл к нему со спины, чтобы обнять. Единственного слова было достаточно, чтобы понять, что его Чонвон готов довериться и отказаться от войны. Он дал эмоциям время, чтобы отступить, но с подбородка на обнимающие руки Джея уже капали горячие слезинки. — Надеюсь, моё спасение придаст смысл его смерти… «Глупый… — по-доброму мысленно усмехнулся Джей, — Я же сказал, он в прошлом». — Оно придаст смысл моей жизни. Причин отгораживать Чонвона от своих истинных чувств не осталось. Даже если Холлаксо снова возникнет в его снах, должно быть, эти слова никак не помешают его окрепшей психике распрощаться с городом…должно быть эти касания и невесомые поцелуи в шею не смутят его, ведь он научился принимать себя, перестал ненавидить за свои желания. И пускай он впервые почувствует и услышит это во снах, сбегать в них он больше не собирается. — Ты не просто пациент, Чонвон. И я прошу тебя жить не ради оправдания чьей-то смерти, а потому что люблю тебя. Чонвон развернулся, не заставляя Джея разрывать объятия и убирать руки с его талии, и порывисто прижался губами к его губам. Поцелуй со вкусом слёз…а слёзы сладкие — они не от боли, они от облегчения и принятия. Он отстранился, спустя пять секунд, на которые у обоих остановилось дыхание, и встретился с глазами Джея, а в них, в расплывшихся зрачках, разгорающееся изумление. — Значит, я обязательно выздоровлю. — пообещал Чонвон, робко улыбнувшись, на заплаканном лице его появилась уверенность. Теперь он сам успокаивал Джея, обещая не сходить с тропы, даже если город и въевшиеся принцыпы будут упрекать в трусости — он должен выбрать жизнь. Джей не мог поверить, что это происходит на самом деле и ещё несколько секунд смотрел на Чонвона в исступлении, не способный управлять своими эмоциями, а затем безотчётно потянулся за новым поцелуем. Оказывается, так можно было. И тогда это точно не было сном — Джей по сей день помнит, что чувствовал его губы, его прерывистое дыхание, его руки на своих плечах по-настоящему. И пускай они оба впервые почувствуют это во сне, не забудут, даже навсегда с этим сном распрощавшись.

***

В отличие от Чонвона, Бомгю со своими чувствами разобрался сам, отдавал себе отчет в принятом давно уже решении и не собирался обсуждать это с кем-либо. Ему было искренее плевать, если кто-то посчитает его слабоком, может он им и был, однако для решения покончить с жизнью тоже требуется достаточно мужества. Да, пожалуй, он не бежал от жизни или от своих страхов, всего лишь планировал выйти из игры, когда его роль в ней будет сыграна. И сыргана достаточно эпично, чтобы слащаво-героическая концовка имела основание. «Револьвер, потому что прострелить себе голову — весьма кинематографично. Красиво. А пустошь, потому что она сразу засосёт меня, и у Енджуна не будет времени плакать над моим телом, пока из дырок в висках будет течь кровь, и пока я не растворюсь до конца.» — мечтательно улыбался сам себе, шатко ступая по раздолбанной дороге к центру города, и в сотый раз проигрывая в мыслях картину своего исчезновения. Он ходил прихвостнем Каю и Субину, когда все они ещё обитали в складких помещениях, инстинктивно тянулись к теплу людского общества. Когда Кай только начинал проявлять свою гениальность в электрике, найдя способ подключить питание к лампам в ангере от ближайшей сети, снабжающей башню, и когда эти лампы подсветили угольные графити на стенах авторства Тэхёна, которого органично приняли в эту тусовку четвёртым. Бомгю приклеился к ним не из стремления выжить в этом мире, и тем более не из желания бороться за перерождение: он только что избавился от осточертевшей жизни, в надежде, что его бесполезное, мучительное существование закончится, но, выходит, всёго лишь провалился сквозь зеркальное полотно своего безумия и стремительно пошёл ко дну в плотных водах его отражения. Бомгю был крайне близок к тому, чтобы безрассудно убить себя и в этой реальности, и черт знает, какая сила его тогда остановила. Эти трое вдохновлённые юноши, не имеющие никакого понятия о своей прошлой жизни, говорили блевотно воодущевляющие вещи (конечно, Бомгю они не воодушевляли), глаза горели идиотской решимостью, они тогда выглядели для Бомгю безумцами. И это его зацепило. Придурки, мечтающие вернуться в ад, из которого по каким-то своим причинам только что сбежали — так считал Бомгю, прекрасно помнящий, от чего бежал.

☆

Истинное мужество состоит в том, чтобы любить жизнь, зная о ней всю правду

☆

А потом…потом на арене из деревянных паллет и пластиковых бочек появилось фактурное лицо с острым взглядом и хищным оскалом. Его глаза бегали по лицам толпы и от чего-то всё время сверкали пламенными языками, он кусал пересохшие губы, пуская кровь из незаживших трещин, — может быть вкус собственной крови помогал ему чувствовать себя живым, от того голос его звучал так запалисто, и слова рвались сквозь стенки лёгких критически заряженные. Бомгю пробовал — не сработало, только лицо в крови измазал. Страстно пропагандирующий жизнь, властный — потому что ему верили, драмматичный, перевязавший бинтами свою разбитую душу ради великой цели, жертвенный лидер — Бомгю его романтизировал. Енджун выживал на топливе своей утопичной мечты, мыслил и действовал резко, и младший заболел токсичной ожержимостью. Если и был какой-то смысл его существования, то Бомгю определил его тогда — отдать свою жизнь ему, потратить всю до конца ради того, чтобы этот падший Ангел вернулся к своему солнцу и достиг возвышенной цели. Бомгю с самого начала знал, что это однажды закончится его смертью, но остановить заполнявшее сердца чувство не мог. Можно ли назвать его любовью? Бомгю в этом сомневался, он не уверен, что когда-либо ощущал ее. Тем не менее, они быстро стали зависимы друг от друга — Енджун, по мнению младшего, без весомых причин. Хотя объяснение этому было: Енджун — спаситель, а убедить такого, как Бомгю, вернуться к жизни — наглядный пример успеха. Однако привязанность к Енджуну, ценность взаимоотношений внутри группировки, даже путь, которой они прошли вместе не внушили Бомгю желание возвращаться. Он просто не видел в этом смысла, был уверен, что всё повториться; вот только вряд ли он снова повстречает Енджуна, ради которого решится продолжить прохождение этих кругов ада. Бомгю свято верил в то, что его душа неизлечимо больна и сколько бы он не перерождался, безумие его не покинет. Так и продолжит умирать неизвестно зачем. Он бы предпочел покончить с этим раз и навсегда, уснуть в руках Джуна, когда будет уверен, что их цель достигнута. Но мало ли, чего он хочет, позволять ему видеть свою смерть было бы слишком жестоко со стороны Бомгю. Потому он и придумал этот план, решил, что его история должна навсегда закончится здесь, в Холлаксо, когда остальные его товарищи отправятся в новую жизнь. Оставаться дольше смысла нет. Тем вечером Бомгю перебрал с алкоголем, старась заглушить демонов в своей голове, а они говорили голосами самых близких: «Мы станем Ангелами!», «Мы построим своё чистилище!», «За нами будущее Холлаксо», «И однажды мы тоже сможем переродиться. А ты, Бомгю, останешься один. Никчемный. Больной. Псих. Правильно, что ты решил убить себя. У такого, как ты, нет будущего». Слова вторились бесконечным эхо, рокотали громовыми раскатами, искажаясь и впиваясь в его тело раскалёнными спицами. Он не видел, куда шёл, но, вопреки всему, пока ещё не в поглощающие объятия пустоши. Он боролся с голосами, кричал в ответ, что и сам всё это знает, просил замолчать ещё не на долго, до взрыва ведь остались считанные дни. Бомгю ушёл, потому что не хотел, чтобы Енджун узнал о его плане раньше времени, а под диктатурой бессознательного метафорично бежал от солнечного света, который источали революционеры — дети солнца, его протеже. Он не мог больше находиться с ними рядом, в своих галлюцинациях видел, как крылья вырастают за спинами будущих младших Ангелов. Они вознесутся, а ему останется лишь гнить под землёй. Нет, быть съеденным пустошью однозначно лучше. Бомгю искренне считал, что заслуживает именно такой конец. Его пробивало судорогой, он глотал горькие слёзы, забирающие из организма последнюю влагу, но это не называется плакать — так проявлялись помехи в его изначально дефектном устройстве. Бомгю с самого начала знал, что однажды всё закончится его смертью, но когда этот момент подобрался так близко, его начало выворачивать наизнанку. Одного он не знал, потому не мог учесть — Енджун чувствал неладное, начинал догадываться, что Бомгю ему лжёт, хотя и с благими намерениями в отношении него.

***

Мужчина проснулся от боли в груди, а увиденная во сне сцена ещё какое-то время оставалась перед глазами. Опять этот сон: револьвер, выстрел, пустошь. Он кричал во сне, это отдалось болью в сдавленной грудной клетке. Бомгю рядом не было. Енджун подскочил; игнорируя помутневшее от резкого подъёма зрение, на заплетающихся ногах поспешил дойти до гостиной. Благо стены узкого коридора поддержали его равновесие. Он вбежал в комнату: Engi ютились впятером на двух диванах, по полу, припорашенному пеплом, катались от сквозняка и потрескивали смятыми боками пивные банки, Бомгю там не было. Енджун метнулся в соседнюю комнату, тоже нет. Возможно, не будь он напуган, обошёл бы все доступные помещения в здании, не тревожа сон товарищей. Но он был напуган. Поплотнее захлопнув хлипкое окно, ожидающе обернулся на сонную компанию. Как он и хотел, от разнёсшегося треска оконной рамы парни зашевелились, разлипляя опухшие глаза, и недовольное мычание потянулось по комнате. — Кто-нибудь видел Бомгю?! — обрушился напряжённый голос в синеватой темноте. Три пары глаз, хлопая ресницами, уставились на Енджуна в растерянности. — Последний раз…когда вы вдвоём…у-ушли к себе, — неразборчиво и с запинками пробормотал Джейк, и уронил голову обратно на подушку не в силах ее держать. — Что случилось? Ты выглядишь напуганным, — заметил Хисын, чуткий даже спросони. — Его нигде нет! — выпалил Джун, подсознательно уверенный, что Бомгю не дома и искать его здесь бесполезно. — Никто не слышал, чтобы он выходил? — его потрясывало, глаза и губы неконтролируемо дёргались, но парни отрицательно замотали головами, понять его панику пока не мог никто из Engi, кроме Рики, который, преодолевая алкогольную тяжесть в голове, приподнялся на предплечьях и, сопоставив услышанное сквозь полусон с откровением старшего в доме на пустыре, понял в чем причина его тревоги. Они пересеклись взглядами, и Рики тут же оклимался ото сна. — Надо найти его… — прошептал и сполз с дивана, сразу взялся натягивать ботинки. Серьёзность Рики могла выглядеть, как пьяный бред, но он был уже трезв, и четко осознавал, что делает. Поэтому необходимость искать Бомгю не подверглась сомнениям со стороны остальных — если кто-то один бил тревогу, лишними вопросами не задавались, а будили тех, кто крепче спал, проверяли наличие патронов в магазинах винтовок и натягивали гейторы для более безопасного передвижения по городу. Так и поступили. Ёнджун понадеялся на доверие Engi и ринулся поднимать своих ребят. Во сне пуля в револьвере Бомгю и пустошь грозили отобрать у него жизнь, но старший чувствовал, что искать его надо не на границе города. Он шёл по следам его горячих слёз, по отголоскам истеричного смеха, цеплялся за энергетическую нить, бьющую током по рукам; это всё привело Енджуна к дому-чудовищу, где в налепленных пристройках жили аналогично чудовищные создания — мелкие черти, пляшущие под дудку высших и лидеров бандитских шаек. Если чутьё его не подвело, и Бомгю действительно был там, то явно не по своей воле. Енджун шёл напролом, глуша позывы самосохранения, парни за его спиной слегка отставали, но, когда за поворотом их взору открылась широкая дорога, где вдалеке, в клубах дыма чёрное небо пронзала башня, а по обеим сторонам тянулись адские гнёзда адептов разрушения, Субин понял, куда направляется Джун, и, поднажав, выбился вперёд. Он успел схватить его за рукав куртки, когда тот уже ступил одной ногой на порог страшного дома. — Стой! — вырвалось непроизвольно. Суваться в этот улий оппозиционерам — всё равно, что идти в огонь и надеяться выжить. Но по глазам Енджуна было ясно, что его эта опасность не останавливает. И Субин, скрипя зубами, отпустил его руку. Старший, не говоря ни слова и не ожидая, что пойдут за ним, снял винтовку с предохранения, выставил перед собой, уперев рукоядью в плечо, и устремился в глубь обшарпанного коридора с неоном вдоль потолка. Остальные подтянулись скоро и единогласно решили идти следом. Может быть, забыли, что девять жизней здесь только у Бомгю, и их даже не хватит на всех. Как бы удачливость группировок не была ими переоценена, они пошли в огонь все вместе. Странный, некозистый дом угрожал запутать своими многоуровневыми этажами, прорубленными к пристройкам проходами на лестничных пролётах, но Енджун буквально видел, как час назад по этим лестницам словно бездушный мешок тащили связанного Бомгю, и бесстрашно продвигался всё глубже в сплетение коридоров. Странно, но в первые две минуты им на пути никто не попался, хотя звуки оживлённого копашения доносились со всех углов. Их могли заметить ещё на подходе к полицейскому району, но отступать было уже невозможно, Енджун не дал и пол минуты на подумать, он не боялся навести шум и собирался прострелить столько голов, сколько патронов было при нём, лишь бы забрать Бомгю из дьявольских лап; а страх в идущих следом товарищах наростал с каждой секундой — из-за непредсказуемости каждого следующего шага. Кого-то обязательно должен появиться у них на пути, не понятно, когда конкретно, но понятно, что они становились к этому моменту всё ближе и ближе. Первые выстрелы разнеслись эхом по лестничному колодцу с самого низа их шеренги. Хисын щёл замыкающим, перед ним ДжейкХуны, а следом, в середине строя, двое спящих. Сону и Рики в панике обернулись назад и машинально возвели курок — юношеская доблесть побуждала отразить нападение, — но напаролись на толкающего их вперёд Джейка. Старший спящий сразу распознал сигнал, ведь быстро схватывал изменения обстановки и, впившись рукой в плечо Рики потянул его вверх по лестнице, Джейк продолжил прикрывать их спины, пока Сонхун забирал на себя внимание от раненого старшего и устранял угрозу. Хисыну попали в голень — пуля прошла наискосок, так как стреляли снизу через лестничный пролёт, тем не менее, он смог взбежать вверх по ступеням, следуя за остальными, а замыкающим остался Сонхун. Он пошёл вполоборота, всё время держа автомат на готове. Нервозность передалась выше по строю и Енджун ускорил шаг, понимал, что гулкие выстрелы с большой вероятностью привлекут чернь на лестницу. Он взбежал ещё немного выше, чувствуя, что скоро нужно будет свернуть в жуткий плесневелый коридор; минуя открытые проходы и закрытые двери на этажи, чувствовал, как судорога цепляет напряженные мышцы спины, плеч и лица, как будто воздух был пропитан беспризорно гуляющим током, и щупальца его омерзительно щекотали кожу под курткой. Стены подозрительно завибрировали, гул шагов разнёсся по бетону, но Енджун шёл, не останавливаясь; сердце его колотилось под языком и заглушало услившийся шум за спиной, потому что незримая нить переменного тока вела его в коридор, откуда тянуло сырым мясом. Ему наперекор сверкнули две пары зрачков из-за скрипнувшей двери, поплатившиеся немедленными выстрелами между глаз. Каждому любопытному черту, вставшему у него на пути, Енджун был готов, не мешкая, снести голову, поэтому небрежно пнул вывалившееся на лестничную площадку тело, чтобы не мешалось, и рванул выше — он был уже близко. Мужчина опередил товарищей на два пролёта, а им пришлось столкнуться с вооружёнными мафиози — люди выше по статусу, чем обычные бандитские шавки, те, которые самолично назывались полицией, — двое, открыв огонь на ходу, стреляли в дверной проём, ведущий на лестницу. Кай еле увернулся от пули и остановил парней за собой. А за ним были Сону с Рики, раненный Хисын и четверо дорогих друзей, поэтому спонтанный план, предполагающий главным образом их безопасное бегство во избежение открытой перестрелки, возник молниеносно, когда взгляд его упал на три оклеенные ящика рядом с сервисным лифтом, заполненные мутной рыжеватой жидкостью в стекле — по всей видимости, та дрянь, которой мафиози спаивают своих господ и дразнят младших дьяволят, чтобы продолжали работать на них. Кай проскочил поперёк свистящих пуль и захлопнул железную дверь коридора, на которой тут же появились выпуклые бугры от патронов со стороны лестничной площадки. — Помоги подпереть ящиками! — закричал он, стрельнув взглядом в Субина, тот моментально привёл команду в исполнение, а остальные по сигналу Тэхёна побежали вверх, мимо двери, на пороге которой в луже крови лежали два тела. Из того крыла здания приближался топот группы головорезов, звон метала свидетельствовал об их вооружённости, двое полицейских уже долбились в дверь и веса ящиков явно было мало, чтобы долго их удерживать, но Кай не мешкал, он, потратив четыре патрона, прострелил ряды бутылок с алкоголем в верхнем ящике, и на пол хлынула спиртовая волна. Поднявшись вместе с Субином чуть выше по ступеням, он звякнул своей бензиновой зажигалкой, мысленно попрощался с дорогой вешью и кинул в бурую лужу. За спинами парней тут же вспыхнуло пламя. Кай не пожалел, что пожертвовал ценностью из прошлой жизни — поднявшийся огонь опалил морды головорезов с обеих сторон лестничной площадки и не дал им последовать за революционерами. Поднимаясь вверх, парни слышали стрельбу этажом выше, младшим всё-таки пришлось опять столкнуться лицом к лицу с головорезами…вот и началось — муровейник зашевелился. Опытным Engi было очевидно, что младшие теряются в этом хаосе; хотя у самих поджилки дрожали, они прикрывали их с трёх сторон, старались продвигаться быстро и не отставать от Енджуна. И всё-таки атаки головорезов разделили их строй. Тяжёло дыша от бега и учащённого сердцебиения, Субин сообщил по рации, что, по всей видимости, их загнали в соседнее здание по крытому подвесному мосту и они еле успели ускользнуть в мусоропроводную трубу и теперь оказались на улице. Если точнее, то в груде смердящего мусора. Енджун цеплялся каждым нейроном своего мозга за ведущие его ощущения, поэтому никак не отреагировал на сообщение, так что Хисын взял на себя ответственность распорядиться их дальнейшими действиями. — Бегите за машиной! Подхватите нас, когда мы вызволим Бомгю! — передал по рации Ли; он ухитрялся сохранять здравомыслие, даже когда со всех сторон по бетонным стенам кривых коридоров дребезжали пули, оставляя трещены и борозды на их поверхности, когда простреленную ногу жгло с нарастающей силой от частых шагов. Если на открытом пространстве вероятность попадания сильно зависела от дальности выстрела и навыков стрелка, то тогда и они и полиция стреляли почти в упор. Хотя революционеры оставляли за собой бездыханные тела с завидным успехом, — годами отточенная реакция и меткость были их главным отружием, металл лишь инструмент, — бронежилеты защищали только туловище, а в одежде на руках и ногах уже зияли дыры, по коже стекали горячие и липкие капли крови, но они бежали дальше, хромая и рыча от боли. После подобных перестрелок и миссий, залечивая множественные раны, Сонхун из раза в раз задавался вопросом «стоило ли оно того?». И ответ всегда был однозначным: его или чужое не смертельное ранение — плата за сохранённые жизни. И даже тогда, оно определённо того стоило. Енджуна было не остановить, но, будь он в одиночку, его бы уже давно застрелили. Вот почему они ринулись в огонь всей толпой. И вот наконец Джун сбавил шаг перед расходящимися поворотами по краю здания, дальше коридоров не было, тупик, все пути отступления остались у них за спинами. Из левого дверного проёма медленно, как вулканическая лава, вытекала лужа богровой жидкости. Енджун, повинуясь зову, свернул именно туда. Они нашли-таки Бомгю по холодящему душу смеху и ритмичному звуку разрывания плоти ножом. Енджун рванул к открытой двери в конце коридора, откуда и текла вязкая лужа крови. — Оставайтесь там! — крикнул остальным, махнув рукой. Он предпологал, какое зрелище может ожидать их. Кровавые брызги поднимались от каждого его шага по коридору, и сзади на голенях джинсы остались щедро облиты алым, когда Енджун остановился на пороге в помещение. Бомгю, всё лицо и тело которого были залиты кровью, продолжал безотчетно вонзать разделочный нож в разорванное на куски тело. — Бомгю! — закричал Енджун дрожащим истерическим голосом, — Остановись! Чертов шизик… — он кинулся к нему, схватил за руки, замахнувшиеся для нового удара, не боясь адского лезвия в одеревеневших пальцах. Смех прекратился и Бомгю издал нечеловечский стон, раскрывая изувеченные в сопротивлении ладони и роняя нож, что последний раз вошёл в изломанную грудь головореза. Бомгю переломал каждое ребро по отдельности, превратил его сердце и лёгкие в кровяную кашу. Енджун давно привык к его звериной жестокости, но в этот раз Бомгю потерял все границы, он не осознавал, что давно уже убил связавшего его на улице человека, не осознавал, что захлёбывается в брызгах чужой крови. Старшему не нужно было складывать один к одному, он просто видел и знал, что всё не в порядке, что вот-вот, и он его потеряет. Мужчина подхватил бессознательное тело под руки, чтобы стащить с убитого. Ноги Бомгю ватные, совсем не держали его в предобморочном состоянии, так ещё и исполосованы порезами. По всей видимости, не особо глубокими: на поверхности уже начала формироваться тромбоцитная корка. Он нашёл его живым, но расшатанная нервная система дала слабину, и на Енджуна начала накатывать истерика. Бомгю в его руках обессиленный, как будто мёртвый, по лицу стекает кровь, не его, чужая, но точно так же, как в десятки раз повторявшемся сне. Нужно было вытаскивать его отсюда и сматываться самим, однако от лестницы их отделяли непредсказуемые сплетения проходов и помещений с их жителями, мечтающими выстрелить в лоб попавшим в капкан волчатам, а ещё распространившийся огонь. По спине Сонхуна, остававшегося в тылу, пронеслось леденящее чувство приближения опасности, и он, наплевав на предостерижение Енджуна, прокричал своим товарищам бежать, стал судорожно толкать в спину Рики и Хисына. И они ринулись в кровавый коридор. Сону кривился и шипел, шлёпая полуубитыми мартинсами по залитому полу, Хисын пыхтел, к тому моменту еле волоча ногу за собой, и тут Сонхун развернул их громкой командой. — Сюда! — он махнул рукой, призывая идти за ним: его внимательность не в первой спасала их жизни, и в этот раз Сонхун заметил открытую балконную дверь в квартире напротив, а под болконом крыша пристройки этажом ниже. По всей видимости, убитый Бомгю человек жил в этой квартире, а распрощался с жизнью на общей кухне. Он побежал вперёд, но остановился, проверяя, поспевают ли товарищи. Парни кинулись бежать в другую сторону и упёрлись в Хисына. Моментально спохватившись, Сонхун метнулся к нему и подхватил на руки, в этот момент Джейк, оказавшийся ближе всех к кухне, отдёрнул истерически вцепившегося в Бомгю Енджуна и побудил бежать следом. Они перебрались через балконную ограду, обессиленного Бомгю передавали из рук в руки, страховали и ловили Хисына. И даже выбравшись из духоты дома-монстра, над их головами продолжили свистеть и биться о фасад здания пули, сбивая висящие куски облицовки, звонко разлетаться оконные стёкла. Полиция активизировала всё поселение, их отслеживали через окна и предугадывали маршрут. Бежать нужно было к земле, но, чем ниже, тем плотнее сгущаются крыши домовых опухолей, сооружённых из чего придётся. Их и лепили, как угодно, чудом удерживали центр тяжести высотных домов, и некотрые «скворечники» всё-таки обрушались. Действовать пришлось наобум, благо изобретательными мыслями ещё не оскуднели — кусок кровли уже укрывал Енджуна от обстрела однажды, поэтому и сейчас он, соображая аномально быстро от хлынувшего в кровь адреналина, рванул к заброшенному флигелю с проломленной крышей и взялся вытягивать лист тонкого шифера. Тот отлетел с треском и потянул за собой волну обломков. Парни последовали его примеру, спешно взялись выдирать куски фанеры и гибкого маталла с разрушенной крыши уровнем ниже. Развалины, родные развалины, нет в жизни революционеров солнца ничего безопаснее руин. Енджун вручил щит из шифера Бомгю и усадил себе на спину, поручив прикрывать их головы; Сонхун с Хисыном поступили так же. Начинало сильно пахнуть гарью, пожар к этому моменту определённо охватил уже несколько этажей, много сил должно было быть пущено на его устранение, это вселяло надежду, что в образованном переполохе им удастся удрать, не пострадав. Плана побега не было, как и не было никакого плана изначально, всё происходило слишком спантанно и быстро. И вот они уже почти летели по крышам дьявольских гнёзд, почерневшая фанера и шифер укрывали их головы. Отшибленные, неуловимые для смерти, следующей по пятам, протагонисты заражённой вирусом симуляции — а главные герои никогда не умирают. Или, по крайней мере, их смерть всегда соответственно героическая, во имя победы. И четверых молодых Ангелов LOSS, чьи спящие стояли на пороге тысячи дней, история тоже запишет в список героев. Они услышали запах пожара, разглядели панику снующих во тьме фигур по камерам и больше не позволили себе бездействавоть под прикрытием ангельских постулатов о безопасности. Речи Енджуна и правда не охладели и имели всё то же влияние на отчаянные умы, а правда о намерениях Чонсона перевернула их восприятие действительности. Джей обещал, что спасать его людей больше не придётся, но город должен был кто-то разбудить. Разбудить и направить к огню, как к факелу надежды. А для них революционеры остались на самом деле единственной надеждой. Меньше недели для каждого, и им придётся покинуть город, оставив своих людей, чьё дальнейшее существование будет зависеть лишь от хода войны. Эти четверо, как и многие Ангелы до них, остались не способны спасти подопечных, поэтому пошли на отчаянный шаг, ухватившись за посоеднюю возможность изменить хоть что-то.

☆

Here we are

Don't turn away now

We are the warriors that build this town

☆

Стена на стену, люди двигались огромной волной к полицейскому району вслед за авто-картежем с Гелендвагеном во главе. Четвёрка Ангелов могла бы и вернуться в безопасное укрытие, спасти свой ангельский облик для последних дней вблизи угасающих спящих, но они встали в ряды лидеров революции, они вели за собой людей, заявив: «Мы не боимся умереть за будущее Холлаксо. За революционеров солнца». Обстрел отступающих стих, потому что людская ответная ярость, смело направленная на извергов, унижтожает жизнь под собой так же быстро, как первородное зло: люди, вооружённые арматурой, не страшась смерти, ворвались в дом-монстр, с желанием разорвать тиранов на куски, расправиться даже ценой своей жизни, чтобы круги ада для Холлаксо наконец-то закончились. Миссия по вызволению Бомгю дала лишь повод для нового наступления. Маркус, Агния, Давид и Хосе не переживали за то, что старшие советники нарекут их изменниками за откровенное разжигание кровавой стычки главной угнетающей силы правительства и обычных людей, побуждённых мстительным гневом. Они не переживали, потому что знали, что не вернутся к совету. Были ли они героями для своих спящих? — Каждый рассудит по-своему. Да, слишком поздно для них, но умирая за революцию в первых рядах, громкими лозунгами направляя город, готовый теперь самостоятельно отстоять своё будущее на почве приобретённой надежды на победу, они уходили ради солнца, обещанного революционерами для их спящих. А направила их вина за прежнее бездействие. Парней подхватило волной людских грубых, но не безразличных рук, они добрались до земли живыми, и люди обступили их плотной стеной, защищая от нападающих головорезов. Со всех сторон звучали удары, выстрелы и крики, а вместе с тем людские спины образовывали коридор спасения для выхода из безжалостной стычки. — Бегите к машине! — раздирая горло, прокричал советник Маркус. Енджун выловили в беснующейся толпе горящие глаза, устремлённые на него. — Черт, почему вы здесь?! — еле дышал, и голос вырвался сорванный — удручённый скулёж. — Выполняй приказ! — взревела Агния за его спиной. Она уже была утянута на передовую и готовилась проснуться, вверив самое драгоценное в окровавленные руки тех, за кого умирала. Выяснять ситуацию времени не было, город сам запишет подлинную историю, жаль лишь, что у советников не оказалось возможности обьясниться лично. Они выполнят самоустановленное предназначение молча, как предписанное судьбой. Но сомнений не останется — революционерам было не убежать при ином исходе. Парни рванули к машине, полсотни метров сквозь мятежные головы — в груди вскипала лава, всё это неправильно и грандиозно одновременно. Эти люди погибнут, безнадёжные мученики, но заберут с собой столько же черни, убивавшей их братьев по несчастью ради забавы, омоют своей кровью заражённые стены. Во благо жизни тех, кто ещё способен дотянуться до солнца, и тех, кого Холлаксо только ждёт. Время будто замедлилось, перед глазами мешались грязные лица, в ожесточении оскалившиеся на врага, с брызгами крови из пробитых голов; а среди них неестественно живые лица боевых Ангелов, поднявших мятеж, для защиты городом своих героев и их надежды. Рики затормозила необходимость увидеть их в последний раз — необъяснимая для него самого. Он обернулся на секунду: тело Агнии падало в толпу, рассеиваясь пеплом, грохот выстрела, и по затылку прилетает металлической тяжестью, в глазах мутнеет, Рики оседает к земле, его подхватывает чья-то рука, тут же исчезая, и с квозь яркие вспышки света он видит под собой одежду, усыпанную пеплом, которую вот-вот затопчат, возможно, вместе с ним. — Рики! И темно. Сознание вырывается из сна.