Decorate my memories

      — Хлоя! Ну это уже слишком вульгарно!        — Да брось ты, в самый раз! Ну, как я тебе? — Хлоя оторвалась от зеркала и перевела взгляд на Макс, хихикая и едва ли сдерживаясь от того, чтобы не разразиться смехом, глядя на расширенные от удивления глаза подруги. Через секунду она повернулась к зеркалу боком, эффектным движением поправляя волосы перед зеркалом над раковиной.        — Ты точно не похожа на взрослую тётю. Совсем наоборот! — Макс помотала головой, прикрывая рот рукой, не в силах удержаться от смеха перед столь уморительной картиной, вставая рядом с Хлоей и внимательно оглядывая своё отражение, замечая, как чёрные тени под веком слегка расплылись от слёз, вызванных смехом. Она взяла в руки кисточку и вновь, нанося на шёлковые волоски чёрную пыльцу с палетки, провела ею по нижнему веку. И плевать, что уже всё успело размазаться — это добавляло ещё более шарма. А вот брови были нарисованы очень тщательно: тёмные, чёткие дуги определённо добавляли ей возраста. Но Хлоя по сравнению с Макс выглядела действительно нелепо, красуясь перед зеркалом с яркими голубыми тенями на веках, смешанными с серебряными блёстками.       — Слушай, ну не могу я без блёсток! Это же концерт, в конце концов! — Хлоя вытянула губы уточкой и подмигнула своему отражению. — Зато смотри, как сияет!       Макс закончила подводить глаза, стараясь не обращать внимание на кривляния подруги. Она знала, что Хлоя просто пытается её подбодрить, развеселить перед концертом, на который та уговорила её пойти.       Она отложила кисточку и взглянула на себя в зеркало. Тёмные глаза казались огромными, губы чуть тронуты блеском.       — Ну, может ты и права, — Макс вздохнула, рассматривая свое отражение. — Но я всё равно сомневаюсь, что нас пропустят.        — Нас определённо пропустят! Только глянь, какие мы красотки! — Хлоя приобняла её за плечи, и в этот момент дверь в ванную распахнулась, в комнату вошла Джойс. Увидев девушек, она замерла на пороге.       — Ох, девочки! Куда это вы такие красивые собрались?       — На концерт, мам, — ответила Хлоя, подмигнув Макс.       — Так, я что-то не поняла. Хлоя, ты хотя бы разрешения у меня спросила! А я-то думаю, почему у меня вся косметика побитая и грязная! — Джойс скрестила руки на груди, глядя вызывающим взглядом на них. Макс не смогла сдержаться от лёгкого смешка, прекрасно понимая, что мама Хлои никогда не умела злиться, но её взгляд явно выдавал удивление из-за осознания, что на самом деле все эти дни происходило с её вещами.       — Мам, ну что ты начинаешь! Мы же просто хотели немного повеселиться, — Хлоя закатила глаза, пытаясь казаться невозмутимой, но в глубине души понимала, что перегнула палку. — Макс так давно никуда не выходила, я решила её вытащить.       Джойс смягчилась, глядя на Макс.        — Я понимаю, девочки, но нужно же предупреждать. И, пожалуйста, будьте осторожны. Возвращайтесь не поздно, — Джойс оглядела их обеих оценивающим взглядом, прежде чем покачать головой и выдать тихий смешок, замечая, насколько абсурдно выглядит их макияж. — И в следующий раз спрашивай разрешение, прежде чем брать мою косметику! А то я, в конце концов, начну её прятать от тебя.       — Не спрячешь! — сразу же воскликнула Хлоя, смеясь в полной уверенности от своих слов.       — Вот увидишь, спрячу! — Джойс прищурилась в шутливой угрозе. — Ладно, идите уже, пока не передумала вас отпускать. Только обещайте, что будете вести себя прилично.       Хлоя и Макс переглянулись и, хором пообещав вести себя хорошо, выскочили из ванной, пока Джойс не успела опомниться. Они быстро накинули куртки и, попрощавшись с ней, выбежали из дома, заливаясь смехом.       Уже на улице Хлоя обняла Макс за плечи.        — Ну что, готова к безумной ночи? — Макс кивнула, чувствуя, как в груди зарождается волнение. Она давно не выбиралась никуда, и перспектива концерта, пусть и с таким вызывающим макияжем, казалась ей захватывающей.       Они направились к автобусной остановке, предвкушая вечер, полный музыки, веселья и, возможно, небольших приключений. Макс украдкой взглянула на Хлою, чьë лицо сияло одновременно как от осыпавшихся блёсток, так и от аналогичного предвкушения.

***

      Макс не знала, какое сейчас время суток, день недели, число. Но она точно знала, что по ощущениям прошло даже больше недели с того момента, как она очнулась взаперти, увидев газету с датой, что послужило полным переворотом всех событий. Значит, сегодня должна быть пятница. Или пятница была уже вчера? Позавчера?       Она понятия не имела. Лишь с тоской осознавала, что Нейтан не появлялся, чтобы провести её сквозь бесконечный лабиринт коридоров, усеянный вратами бесчисленных дверей, и вверх по стометровой лестнице, где она могла бы вновь ощутить обжигающее прикосновение воды, струящейся по коже. В голове Макс давно уже зрел дерзкий план: сможет ли она выучить этот извилистый путь до кладовой в недрах особняка Прескоттов и если да, во сколько раз это увеличит её шансы на спасение? Может быть, три-четыре таких мучительных шествия — и дорога отпечатается в памяти. А если приложить нечеловеческие усилия — то и двух хватит.       Но проблема заключалась не в её умственных способностях, в которых она немного начинала сомневаться, или в памяти.       А в том, что никто не приходил.       По словам Нейтана, каждую пятницу в течение девяти месяцев её ждала ванна, а значит, график был сбалансированный. Но тогда почему она уже второй день просыпается на твёрдом полу, пытаясь размять заледеневшие сплетённые конечности, с осознанием, что и в этот раз в комнате пусто?       Незнакомое ощущение сковало руки: теперь вместо грубого скотча их держали верёвки. Затянутые так туго, что на коже проступили багровые полосы. Тело Макс, ослабленное голодом и жаждой, едва держалось. Когда она попыталась опереться на руки о холодный пол, чтобы приподняться хотя бы на колени, резкая боль пронзила плечо, выбивая из груди крик. В уголках глаз мгновенно заблестели слёзы.       Доркас сообщила, что на её восстановление потребуется неделя, но Джефферсон, по всей видимости, как всегда пренебрежительно отнёсся к данному совету и бросил Макс в ту же самую комнату, видимо, отомстив за случай с вилкой.       Её преследовало навязчивое чувство, словно злополучный инцидент произошёл не пару дней назад, а целую вечность. И если бы не ноющая боль в плече, эхом отзывающаяся от недавней раны, она бы без колебаний доверилась этому ощущению ускользающего времени. Память Макс превращалась в зыбкий песок, детали ускользали с пугающей легкостью, словно она пыталась удержать воду в ладонях. С каждой попыткой ухватиться за ускользающие обрывки воспоминаний они рассыпались прахом. Нейроны словно отказывались соединяться, пока она отчаянно пыталась восстановить цепь недавних событий.       Всё расплывалось в туманной дымке, обрывки чужих диалогов, когда-то долетавшие до слуха, бесследно исчезли из памяти. Оставалось лишь неподвижно лежать, ловя ртом воздух и механически считая до десяти, тщетно пытаясь отвлечься от нестерпимой обжигающей боли в плече. Яркий, безжалостный свет ламп резал глаза, а зловещее мерцание красных огоньков камер, подобно безмолвным всевидящим стражам, ежесекундно напоминало: «они следят за тобой».       Счёт до десяти не помогал. Боль пульсировала, как назойливый барабанщик, отбивающий ритм агонии прямо в мозг. Она попробовала переключиться, вспомнить что-то хорошее — запах свежескошенной травы, улыбка матери, рассказы Уоррена насчёт его недавнего эксперимента, Хлоя, и то недавнее воспоминание из детства, но образы рассыпались, словно карточный домик, под натиском всепоглощающей боли.       Воспоминания возвращались обрывками, как сломанная плёнка: ничего конкретного. Она даже не помнила, что было после того, как они обе дождались автобуса, чтобы поехать на концерт. Пропустил ли их вышибала, поверив, что они совершеннолетние под несколькими слоями макияжа, или выгнал с позором, смеясь над их глупостью? Теперь её виски начали пульсировать, голова разболелась так сильно, что лучше уж было смотреть в одну точку и ни о чём не думать. Даже считать было трудно.       Собрав остатки сил, Макс медленно повернула голову. Размытые фигуры, силуэты в свете ламп встретились с её взглядом. Они ждали. Вопрос был в том, чего именно.       Казалось, безумие медленно, но верно завладевало ею. Стоило лишь моргнуть пару раз, и призрачные силуэты, танцевавшие на границе зрения, исчезали, оставляя лишь пепелище воображения.       Макс оставалось лишь безмолвно лежать, скованной болью, что с каждым вздохом пронзала всё тело, словно осколками стекла. Даже мысль о том, чтобы перевернуться, казалась немыслимой, а о попытке вновь встать на ноги не могло быть и речи.       Тишина, лишь изредка нарушаемая тихим гулом аппаратуры, давила на барабанные перепонки.       По мере того, как она продолжала лежать посреди ярко освещённой комнаты и старалась сквозь боль удержать математические формулы в голове, Макс чувствовала, как температура её тела начинала значительно колебаться. Теперь её обдало резким жаром, хотя руки и ноги продолжали оставаться онемевшими и холодными. Духота, спёртая в этих стенах, превращала мысли в хаотичный вихрь, сквозь который всё же пробилось осознание.       Теперь ясно, почему у неё столь внезапно меняется температура тела, а головные боли с каждой секундой усиливались. Макс была готова поклясться, что если бы не боль в плече, она бы уже давно доползла до железной двери, начиная яростно колотить в неё до тех пор, пока хоть кто-нибудь не явится.        Потому что одиночество было мучительным.        Сейчас у неё не было сил даже разговаривать. Всё, что смогло вырваться из её уст, это невнятное мычание.       Хоть кто-нибудь должен её спасти. Хоть кто-нибудь должен заговорить с ней. Макс хотела увидеть хоть одну живую душу, чтобы дать себе понять, что она не осталась одна в этом кошмаре. Или хотя бы почувствовать обманчивое забвение, обещанное наркотическим дурманом, ведь это было единственным, что в последнее время позволяло ей бежать от реальности.       Было сложно держать глаза открытыми, но она смогла вновь перевести взгляд на камеры.       Пишут ли они звук?       В голове промелькнула мысль крикнуть что-нибудь, но Макс сомневалась в своих способностях воссоздать из голоса какие-нибудь внятные слова. Даже если и так, Джефферсон определённо лишь позабавится такой картиной, ведь это и является его главной целью: довести её до безумия. Любой звук, любой жест отчаяния — лишь пища для притаившегося внутри него зверя. Нет.       Нужно просто перетерпеть.       Кто-нибудь всё равно появится.       Кто-нибудь всё-таки придёт.

***

      На третий день надежда покинула её. Свет безжалостных ламп, казалось, насмехался над ней своим неугасаемым сиянием. Прескотты, должно быть, платят огромные счета. Хотя Макс не могла не задаться вопросом, для чего её держали в таком ярком помещении, если даже за всё это время ни разу не сфотографировали? Быть может, это одна из извращённых идей Джефферсона. Хотя во тьме её держать ему было бы куда выгоднее.        Макс и сама чувствовала, как тьма неумолимо поглощает её.       Тошнота подступала к горлу, веки отяжелели, но сон не посещал. Ни еды, ни воды.       Лишь духота. Испепеляющий свет. И больше ничего.       Хотя нет. Было ещё кое-что.       Странные голоса.       Макс так не привыкла к ним, ведь единственное, что она слышала за последние пары дней, это лишь звук аппаратуры.       Она бредит, или действительно слышит чью-то человеческую речь?        Лязг ключа, вонзившегося в железную утробу замка, заставил её вздрогнуть. Резкий рывок головы отозвался острой болью, вырывающей из плена забытья.       — Ма-аксин, — этот звук был похож на рай, свет в конце туннеля, ведь кроме раздражающего писка она вновь услышала чей-то голос, почувствовала чьё-то присутствие.       Макс даже не обратила внимания на полную форму её имени, хотя раньше один лишь звук этого дергал её за нервы. Несложно было догадаться, что обладателем голоса являлся Джефферсон, однако она осознала это лишь спустя некоторое время. Было ощутимо, что её мозг замедлил свою работу.       Макс смогла рассмотреть его фигуру сквозь размытую пелену перед глазами, и он был одет в чёрные брюки и белую рубашку, которая, к счастью, не была запачкана кровью. Видимо, он только недавно вернулся с Блэквелла. Значит, сейчас день, почти вечер. А вот выражение лица у него было отныне не таким заинтересованным. В его взгляде чувствовалось отвращение, отныне он смотрел на неё так, как на всех своих предыдущих жертв.        Макс открыла рот в целях произнести мольбу. Ей нужна была вода. Хотя бы маленькая капля. Но невысказанные слова так и остались в её голове, и не потому что она не смогла выдавить из себя голос, а потому что знала, как медленно и жестоко начнёт расплываться улыбка по его лицу при виде её отчаяния. Она не даст ему питаться своими страданиями.       — Что, уже даже не хочешь поприветствовать меня? — Джефферсон недовольно цокнул языком, закрывая за собой железную дверь с громким шумом, небрежно кладя ключи в карман и подходя к компьютеру на столе.       — Вы... — Макс не узнала свой голос. Теперь она сделала пометку в своей голове почаще разговаривать сама с собой, когда её вновь настигнут дни одиночества, — Вы говорили, что не любите физическое насилие... — её голос был хриплым и тихим, отчего Джефферсон нахмурился, так как он, по всей видимости, не мог ничего разобрать.       — Ну, ну, продолжай! — насмешливо подстрекнул он её.       — Так зачем вы теперь морите меня голодом?       — Морю голодом? Ох, мои извинения. Я совсем забыл, что тебя нужно кормить, — Джефферсон небрежно махнул рукой в её сторону, садясь за стол и запуская компьютер.       Ничего он не забыл. Иначе бы уже давно принёс ей хотя бы просроченные мерзкие консервы. Очередная пытка, наказание за былое непослушание — внушить ей, что она всеми забыта. Макс прекрасно осознавала это. И своим пренебрежительным отношением он лишь подстрекал её на демонстрацию отчаяния.       Макс сжала кулаки, стараясь не выдать ни единой эмоции. Он жаждал видеть её сломленной, отчаявшейся, но она не доставит ему этого удовольствия. Ей необходимо лишь оставаться сильной. Голод — лишь очередное препятствие, которое она преодолеет. Хотя бы попробует.       Она закрыла глаза, дабы избавиться от фигуры Джефферсона в своем поле зрения, представляя себе сочный стейк, ароматный хлеб, спелые фрукты, воду. Она наполняла свой разум образами еды, пытаясь обмануть голод, заглушить урчание в животе, разрывающее тишину. Она превратила это в игру, в медитацию, в способ сохранить рассудок в этом кошмаре.       Джефферсон что-то бормотал себе под нос, поглощённый мерцающим экраном компьютера. Он, казалось, забыл о её существовании. Но Макс знала, что это лишь видимость. Он выжидает, наблюдает за ней, предвкушая момент, когда она сломается.       В ушах звенело. Тишина казалась бесконечной. Макс потеряла счёт времени, проведённому наедине с ним в этой проклятой комнате. Но её разум ломался, его осколки вонзались и причиняли ещё больше боли. Надежда ускользала из рук, прям как все воспоминания.        — Можно хотя бы воды? — слова сорвались с губ против её воли.       Так нельзя. Но так было нужно. Может, ей всё-таки стоит поберечь силы для более тяжёлых ситуаций.       — Эх, ни воды, ни еды, да, Макс? — с усмешкой проговорил он притворно расстроенным тоном. — Зато есть время подумать. Подумать о том, как ты оказалась в этом положении, о своих ошибках.       Ошибки… Да, их было много. Доверчивость, наивность, стремление помочь всем и вся. Всё это привело её сюда, в эту комнату, к этому человеку.       Она специально не открывала глаза, чтобы не видеть его. Но она могла догадываться о его полном удовольствия взгляде.       — И это всё из-за случая с вилкой?       — Ты так говоришь, будто это какой-то пустяк. Это серьёзная ошибка, в первую очередь — неподчинение. Ты не в том положении, чтобы попытаться причинить мне вред. Конечно, я ценю твою храбрость, — теперь Макс слышала, как он мерно вышагивает по комнате, но не приближается. — Но храбрость, не подкрепленная умом, бесполезна. В твоём случае — даже опасна, в первую очередь для тебя самой. Это всего лишь глупость. Глупость, которую нужно искоренять. Что, если бы я всадил тебе нож не в плечо, а в сердце?       Макс приоткрыла глаза, не говоря ни слова, но понимая, что все его слова содержат правду. Она поступила безрассудно, поставив себя на грань жизни и смерти.       — Ты хочешь, чтобы я тебя отпустил. Накормил, напоил, выпустил на волю в руки к твоим родным. Но твой огонь внутри нужно контролировать. Направлять его на что-то иное. Ты должна научиться подчиняться. Иначе ты просто погибнешь. Здесь, или где-нибудь ещё. Мир не прощает ошибок, Макс. Особенно таких, как твои.       — Вы думаете, что я понимаю смысл вашей «философии», когда вы сводите меня с ума? Вы сами говорили, что хотите разрушить мой разум, — Макс смогла найти в себе силы поднять глаза и взглянуть на его лицо, однако теперь она не могла рассмотреть никаких эмоций.       — Думаю, в тот раз я выразился немного некорректно. Я не хочу тебя ломать. Я хочу тебя перековать, — Джефферсон усмехнулся, но этот смех был так же полон едва ли заметной злобы. Она не понимала его, его намерений.       — Просто хотя бы немного воды и еды... — с каждым словом ей становилось всё труднее говорить.       Он выпрямился и отошёл к запертой тумбочке, а затем, вытащив ключ, достал оттуда затвердевший, в некоторых местах покрывшийся плесенью хлеб и бутылку с тёплой водой. Неторопливыми движениями Джефферсон открыл бутылку, выливая всё её содержимое на пол; затем он взял хлеб и разбросал его по комнате, перед этим поделив на маленькие крошки.       — Вот твоя вода и еда, — сказал он. — Если ты их хочешь, то должна заслужить.       Глаза Макс расширились от ужаса и отчаяния. Она смотрела на воду, медленно растекающуюся по грязному полу, и на крошки хлеба, разбросанные по углам, словно объедки для крыс. Горький ком подступил к горлу, но она сглотнула, инстинкт выживания боролся со сломленной волей.       Собрав последние силы, Макс медленно поползла к луже на полу. Боль в плече и в пережатых верёвкой конечностях была адской, это сильно замедляло её, но через время она смогла оказаться в паре сантиметров от воды. Она жадно прильнула к мокрому полу, впитывая драгоценную влагу языком. Каждая капля казалась нектаром. Затем, не поднимаясь, она принялась ртом собирать крошки хлеба, отправляя их в рот одну за другой. Ей приходилось совершать полное путешествие по комнате, дабы добраться до них.        Каждый кусочек Макс пережëвывала медленно, пытаясь насытиться хоть немного. Это было унизительно, отвратительно, но это была её жизнь сейчас.       Её глаза случайно встретились с холодным, торжествующим взглядом Джефферсона. Он стоял, словно каменная статуя, наблюдая за её мучениями. В этот момент в сердце Макс вспыхнула ненависть, такая сильная, что она почти ощутила её физически. Ненависть, которая всё же дала ей силы продолжить.       Хлеб был твёрдым и безвкусным, частицы плесени вызывали рвотный рефлекс, но она ела, ела, чтобы выжить.       Закончив, она ещё пару раз смогла найти в себе силы полакать воду, и в конечном итоге её голова вновь рухнула на твёрдый пол.       — Вкусно было? — Джефферсон расхохотался, качая головой и возвращаясь к компьютеру. Макс заставила себя закрыть глаза и не смотреть на него, не слышать его злорадствующий смех, не думать о его жестокой улыбке, которая заставляла её чувствовать себя униженной даже больше, чем действия, которые она совершала.       Ранее она считала самым настоящим позором момент из детства, когда участвовала в школьном конкурсе талантов. Макс была уверена, что сможет выиграть конкурс, продемонстрировав сделанную ею фотографию: кот Хлои — Бонго, сидевший на подоконнике, глядящий в окно на розовый закат. Это была поистине красивая фотография, которую хвалили все близкие Макс, и когда в день конкурса настала её очередь рассказывать о своём таланте и показывать свою самую лучшую фотографию, она заметила выпученные глаза жюри, а затем услышала их громкий смех. И только тогда осознала, что перепутала фотографии дома во время сборов, и держит не картинку с Бонго, а изображение её и Хлои, где их лица искривлены смешной гримасой и измазаны в варенье.        И, наверное, произошедшая пару минут назад ситуация отныне считается её самой постыдной, полной унижения, чем тот травмирующий опыт из детства. Хоть и в тот раз она не ходила в школу две недели, пытаясь справиться с этим позором.       — Воу, — её размышления прервал голос Джефферсона, отныне он звучал удивлённо. Макс решила не открывать глаза, у неё не было сил даже испытывать интереса к тому, что его так поразило и почему он так резко прервал тишину.       — Знаешь, из-за твоих недавних поступков мне стоит помучать тебя ещё немного. Но, боже, думаю, ты заслуживаешь это видеть, — он разразился смехом, продолжая щёлкать мышкой компьютера. — Кто бы мог подумать, что эти тупые журналисты решат снова взять интервью у твоей дебильной подружки?        — Интервью? Что за интервью? — слабым голосом спросила Макс, ещё пару секунд пытаясь вспомнить значение этого слова.       — Интервью, — повторил Джефферсон, как будто это добавило бы уточнения, в котором она нуждалась. — Насчёт твоей пропажи. Прошло девять месяцев, а кто-то всё ещё продолжает копать под твоё дело. Чем они только думают? — он недовольно цокнул языком и, приоткрыв глаза, Макс заметила, как он протирает очки своей рубашкой, прежде чем вновь надеть их на себя и внимательно приглядеться в монитор.       Её ищут. О ней не забыли. Это осознание было как бальзам на душу.        Учитывая слова Доркас по поводу полиции, стелющейся под Прескоттов, Макс думала, что её дело давно закрыли. Значит, всё же были нюансы.        — Вот, послушай, — Джефферсон дотянулся до колонок, прибавляя звук на компьютере и нажимая мышкой на видео. Макс не могла видеть, что изображено на мониторе из-за своего положения, но старалась вслушаться в слова, пытаясь всё уловить.       Она отчётливо узнала голос Хлои, которая разговаривала с какой-то женщиной, которая, по всей видимости, была журналисткой.        «Макс, Макс Колфилд.»       «О, эта наркоманка?»       «Почему вы называете свою подругу наркоманкой?»       «Бывшую подругу. Я не понимаю, какого чёрта вы припёрлись в мой дом и опять мне что-то затираете про неё?»       «Сохраняйте спокойствие, мисс. Мы просто хотели задать вам пару вопросов. В конце концов, в прошлый раз вы не дали нам возможности взять у вас интервью.»       «И что? Что поменялось-то за это время? По-моему всем уже ясно, нет? Она просто скопытилась где-то, вот и всё, или от ментов бегает.»       «Что вы имеете в виду?»       «Хах, ну, я не знаю, на чём она сидела, но это точно не травка.»       «Вы утверждаете, что Макс Колфилд принимала наркотики?»       «А как ещё её поведение объяснить? Ну вот представьте, у вас есть подруга, с которой вы не общались тысячу лет, а потом она приезжает, и знаете что выдаёт? Х-хлоя, твою подругу хотят убить! Какой-то пацан из Блэквелла! Я уже не помню, что она там мне точно говорила, но я клянусь, я так в жизни уже давно не смеялась…»       «Это было в день её пропажи?»       «Да. И выглядела она так, словно не слезает с наркоты уже год. Глаза красные, вся дёрганная... Очевидно, что она переборщила с дозой.»       «И как вы думаете, где она может быть сейчас?»       «Я же сказала уже. Надеюсь, что она сдохла, или может скрывается где-то от полиции. Короче, пошла она к черту.»       «Как вы думаете, действительно ли она причастна к убийству Рейчел Эмбер?»       «Да. Пусть я и знаю её с детства, и она была нормальной, но наркота сильно меняет людей.»       «И каков был её истинный мотив по вашему мнению?»       «Мне-то откуда знать? Может, она меня просто приревновала к Рейчел, хотя это её вина, что она уехала в свой ёб… Сиэтл!»       Мат был скрыт за цензурой в виде писка.       «Мисс, старайтесь без мата.»       Макс узнала этот недовольный вздох Хлои, последовавший после просьбы журналистки.       «У меня была догадка, что она разозлилась из-за того, что я ей не поверила в тот день, и поэтому сама грохнула Рейчел.»       «И как она узнала про Рейчел?»       «Из блога моего, наверное. Я раньше часто постила туда фотки с ней.»       «Благодарим вас за то, что дали возможность нам задать вам эти вопросы, если…»       «Макс Колфилд, если ты это сейчас смотришь, то гори в аду, с…. Надеюсь, ты ответишь за убийство Рейчел!»       Макс слушала, но разум будто отказывался обрабатывать услышанное.       Сначала в её голове возникло одно слово: ложь. Хлоя не могла этого сказать. Она не могла вот так на весь мир назвать её наркоманкой. Назвать бывшей подругой. Желать ей смерти. Это всё ложь. Или… нет?       Слова медленно, но неизбежно проникали в сознание, отравляя каждый уголок разума.       «Я же сказала уже. Надеюсь, что она сдохла.»       «Макс Колфилд, если ты это сейчас смотришь, то гори в аду.»       Макс почувствовала, как что-то в ней надломилось. Маленькая, едва слышная трещина в душе, но она уже расползалась, разрасталась, становилась всё больше.       Она даже не осознала, как с её губ сорвался слабый болезненный смешок. Смех, полный отчаяния и ужаса. Это был не её голос. Нет, не мог быть её. Слишком дрожащий, слишком сломленный.       Макс попробовала глубоко вдохнуть, но вместо этого её грудь сдавило, и из горла вырвался сдавленный звук — то ли хрип, то ли судорожный вздох. В глазах запрыгали чёрные пятна.       — Ох, — Джефферсон прищурился, откидываясь на стуле. — Я и не думал, что тебя это так расстроит.       Он явно наслаждался её состоянием.       Макс зажмурилась. Попыталась спрятаться в темноте своих век, отключиться от происходящего, убедить себя, что это всего лишь кошмар. Но голос Хлои продолжал звучать в голове.       «А может, она просто приревновала к Рейчел.»       «Она переборщила с дозой.»       «Надеюсь, ты ответишь за убийство Рейчел!»       Макс почувствовала, как у неё свело живот. Подступила тошнота. Она перевернулась на спину сквозь боль, подавляя рвотный спазм.       — Что, Максин? Не согласна? — Джефферсон насмешливо покачал головой. — Печально, да? Ты так старалась уберечь Рейчел ради Хлои, а она на тебя даже плевать не хотела.       Макс не отвечала. Она всё ещё пыталась прийти в себя, справиться с хаосом в голове.       — Знаешь, мне даже не нужно тебя ломать, ты уже сама прекрасно с этим справляешься, — он усмехнулся, убавляя звук на колонках. — Боже, какая же ты глупая.       Он встал, прошёлся по комнате, остановился у стола, на котором обычно лежали шприцы, и начал лениво перебирать какие-то фотографии.       — Интересно, если бы ты могла вернуться назад, ты бы снова рискнула своей жизнью ради неё и Рейчел?       Макс приоткрыла глаза. Мир плыл перед ней мутным пятном, но она всё же смогла сфокусироваться на фигуре Джефферсона.       Она не знала ответа.       Джефферсон усмехнулся, наблюдая за ней.       — О, да ты правда задумалась, — он покачал головой, будто забавляясь. — Это даже лучше, чем я ожидал.       Макс отвернула голову. Она не хотела смотреть на него. Не хотела видеть его довольное лицо, слышать его ядовитый голос. Она пыталась закрыться от всего, но внутри её разрывало на части.       «Если бы ты могла вернуться назад…»       «Ты бы снова рискнула своей жизнью ради неё и Рейчел?»       Она действительно не знала.       Девять месяцев назад ответ был бы очевиден. Сидя в машине Хлои и слыша её рыдания, Макс была готова пойти на всё ради неё и своей будущей подруги.       Но сейчас…       Руки дрожали. Грудь всё ещё сдавливало, а в голове будто кипели сотни чужих голосов.        Голос Хлои из интервью снова и снова прокручивался в памяти, насмехаясь, разрушая всё, во что Макс верила.       «Она просто скопытилась где-то.»       «Я надеюсь, что она сдохла.»       «Гори в аду.»       Макс стиснула зубы. Её сердце бешено заколотилось. Гнев? Боль? Разочарование? Она не могла разобрать, что именно сейчас её захлестнуло.       — Что… что вы хотите этим сказать? — её голос звучал хрипло, едва слышно.       Джефферсон склонил голову набок, притворно удивляясь.       — Разве это не очевидно? Ты пожертвовала собой ради людей, которые никогда бы не сделали того же для тебя. Особенно Рейчел.       Макс резко сжала пальцы в кулаки.       — Это неправда, — выдохнула она.       — Ах, да? — Джефферсон наклонился ближе, его голос стал почти ласковым. — Тогда где они?       Макс замерла.       — Если Хлоя так тебя ненавидит, если весь мир считает тебя убийцей, если Рейчел уже давно лежит в могиле… — он ухмыльнулся, наслаждаясь каждым словом. — Тогда для кого ты старалась, Макс? Для кого ты рисковала?        Она сжалась, как пружина.        Дыхание стало прерывистым.       Нет. Нет, он просто играет с её разумом. Он хочет сломать её, хочет заставить усомниться во всём, что она сделала.       Но что, если он прав?       Что, если всё её прошлое — просто ошибка? Что, если она отдала слишком многое ради тех, кто даже не оглянëтся в её сторону?       Хлоя. Макс рискнула жизнью ради неё. Из-за неё она сейчас находится здесь, голодная и измученная, без шансов на побег. И та зовёт её наркоманкой. Желает ей смерти.       Макс зажмурилась. Это было похоже на старую заезженную плёнку, которая шипела и трещала, но всё равно продолжала крутиться. Её разум пытался выдать хоть какой-то чёткий ответ на тысячу вопросов, но в голове было только «я не знаю», повторяющееся в бесконечном эхе.       И по мере того, как её замедленный разум раз за разом продолжал прокручивать диалог Хлои и журналистки в голове, её осенило. Что-то было… неправильным.       Убийство Рейчел. Доктор Ньюман сообщил, что Рейчел жива и невредима, тому доказательство её фотография из Калифорнии. Но Джефферсон же во второй раз утверждает об обратном.       Кому верить?        И почему Хлоя утверждает, что убийцей является Макс?       Она вновь постаралась прокрутить недавние, или не совсем, события. Там был… Уоррен. Или кто-то другой. В клубе «Циклон». А затем кто-то сообщил Макс о том, что Рейчел и Нейтан покинули клуб пару минут тому назад, и та рванула на их поиски на свалку.        Она не могла вспомнить, что именно произошло на свалке. Но она точно не убивала Рейчел. Не могла. Это немыслимо.        Что на самом деле произошло в тот день?       Вокруг так много информации об одном и том же. Но ничего не совпадает.       Она помнит, как ехала на свалку. Помнит, как Нейтан держал Рейчел. Помнит ощущение — паническое, ледяное, пронзающее грудь.       Но что было потом?       Макс зажмурилась, заставляя себя вспомнить.       — Не напрягайся так, Максин, — насмешливый голос Джефферсона прервал её мысли. — Я бы на твоём месте тоже не хотел помнить.       — Она жива… — выдохнула Макс, сама не осознавая, что сказала это вслух.       Джефферсон вскинул бровь, будто развлекаясь, наблюдая за её мысленным процессом.       — Прости, что?       Макс не ответила. Она лихорадочно сопоставляла куски информации.       Доктор Ньюман — сказал правду?       Хлоя — соврала?       Или наоборот?       Но нет, главное сейчас другое.       Она не убивала Рейчел.       Она знала это.       Память была дырявой, разорванной, изуродованной, как и её разум. Каждый раз, когда она пыталась ухватиться за какую-то здравую мысль в голове, та тут же исчезала.       — Ты что-то бормочешь, Макс, — лениво протянул Джефферсон, скрестив руки на груди. — Поделишься с классом?       Макс подняла голову. Глаза блестели от слёз, но в них уже не было того слепого ужаса, который так нравился Джефферсону.       — Я… не убивала её, — сказала она, теперь твёрже. — Вы можете хоть тысячу раз пытаться меня в этом убедить, но это ложь. Интервью — подделка. Хлоя бы никогда так не сказала.       — Подделка? Уверяю тебя, я превосходен во многом, но подделывать голоса и манеры человека через какой нибудь «монтаж»… Я на такое не способен, — Джефферсон развел руки в стороны, на его лице была уверенная улыбка.       А затем он обвёл руками комнату, словно показывая ей всю картину происходящего.       — Ты даже не знаешь, какой сейчас день. Сколько ты здесь. Что с тобой сделали. Но ты точно знаешь, что не убивала Рейчел? — он рассмеялся, как будто она только что сказала что-то до смешного наивное. — О, Макс. Разве тебе никогда не приходило в голову, что ты просто не помнишь?       Он был прав.       — И почему же я не помню? — Макс была уверена, что он не ответит на этот вопрос. Потому что подозревала, что её потеря памяти связана с ним. Нейтан намекнул ей на это.       — Знаешь, как работает человеческий мозг? Когда он сталкивается с чем-то невыносимым, он защищается. Вытесняет. Меняет события так, чтобы они не разрушили психику.       — Моя потеря памяти была спланирована! Вы… вы радовались, когда узнали, что я всё забыла! — она почувствовала боль в горле от того, что впервые за столько дней повысила голос. Но боль нужно научиться игнорировать.       — Потому что это первый шаг воссоздать из тебя новую личность. Я знал, что рано или поздно твой мозг начнёт выстраивать защитный барьер. Я просто ждал, когда именно это произойдёт. Тебе стоит кое-что учесть, — Джефферсон подошел к ней ближе, присел на корточки и взглянул прямо в глаза, прожигая насмешливым взглядом. — Тот человек, которым ты была, больше не существует. Забудь про неё. Забудь про «Макс Колфилд». Она умерла в тот день, когда переступила порог клуба «Циклон».       Нет…       — Всё, что у тебя теперь есть — это пустота. И я могу заполнить её чем-то новым.       Нет, нет, нет. Этот ублюдок не сможет стереть её личность, не сможет забрать последнее, что у неё осталось, только ради того, чтобы сделать себе очередную куклу, как произошло с Нейтаном.       — Или, конечно, можешь продолжать сопротивляться. Но что будет, если память вернётся? Если ты вспомнишь всё, что твой мозг пытался вытеснить все эти месяцы? — его улыбка стала ещё шире когда он склонил голову набок. — Ты уверена, что хочешь этого?       Неужели правда была действительно настолько страшной, что её разум сам от неё избавился?       — Я знаю, кто я. Вы не сделаете из меня нового человека. Вы не сделаете меня своей куклой. Я помню, кто я, — больше не было уверенности в её словах. Будто обычные, ничем не подкрепленные мысли вслух.       — Правда? — в его голосе звучал сарказм. — Тогда скажи мне, кто ты?       Она открыла рот, но замешкалась.       Я… Макс Колфилд.       Фотограф.       Подруга Хлои.       Та, которая пыталась спасти Рейчел.       Но все эти слова ощущались… далёкими. Размытыми, как старый снимок, который слишком долго лежал под солнцем.       — Что, язык проглотила? — Джефферсон насмешливо приподнял бровь. — Ты говоришь, что знаешь, кто ты. Так скажи.       Она стиснула зубы.       — Я…       Но прежде чем она успела закончить фразу, её мозг пронзила вспышка.       Макс вернулась на то же место в то же время. В её память отчётливо врезалось злое лицо Нейтана, напуганный голос Рейчел. А затем она почувствовала тяжесть сгнившей доски в своих руках, которые тряслись из-за выброса адреналина. И крики. Всё резко начало расплываться, но она отчётливо увидела кровь. Чьи-то потускневшие глаза.        Макс напрягала свой мозг, пыталась сосредоточиться на этом моменте. Что произошло после того, как она схватила доску? Но когда она усерднее попыталась развидеть картину в своих воспоминаниях, агония боли пронзила её голову, из груди вырвался крик, связанные руки дернулись и почти дотянулись до висков, если бы не боль в плече.        — Оу, начинается, — протянул Джефферсон с мнимым сочувствием. — Видишь? Я ведь предупреждал. Иногда лучше не знать. Чего ты пытаешься добиться? Твой разум не хочет вспоминать. Он защищает тебя.       — Врёте… Вы пытаетесь убедить меня в том, чего не было…       — Вру? Макс, ну разве я что-то говорю? Это говорят твои воспоминания. Не мои, не Нейтана, не кого-то ещё. Твои.       Он замолчал на несколько секунд, позволяя словам впитаться в её сознание, а затем встал, отряхнул штаны и, с напускной лёгкостью направляясь к выходу, бросил через плечо:       — Подумай над этим. Но не слишком долго. Вдруг правда убьёт твою личность раньше, чем я.       Щелчок замка прозвучал в комнате слишком громко. Как всегда.