Белый опиум любви

Тепло огня, что обволакивало потрескивающие поленья, смягчало стальной холод, поселившийся в её груди, но не могло искоренить ледяную паутину смущения. Коломбина, укутанная в бесчисленные одеяла и пледы, словно в кокон, лежала неподвижно, лишь поверхностное, прерывистое дыхание выдавало в ней жизнь. Сандроне, примостившись на краю, перед собой разложила чертежи, перед глазами расплывались линии, а кончики пальцев, словно испуганные мотыльки, метушились по шершавой бумаге. Весь поток её мыслей, безудержный и беспорядочный, сходился к одной бессмысленной точке. Семь часов она провела среди метели, среди снежных просторов тайги, в своих лохмотьях, словно выброшенный судьбой обломок. Что же было на уме у Коломбины? размышляла Сандроне. Её взгляд блуждал, пока не остановился на тумбочке, где, подобно безмолвному стражу, восседал тот самый игрушечный кот — глупый, пушистый, с глазами-угольками, вышитыми нитками. Сандроне взяла его, её пальцы сами собой утонули в его искусственном мехе. — Какая же ты дура, — тихо прошептала, обращаясь к спящей. — Подарки не дарят заранее… это так глупо… или, может быть, даже мило? — Последняя фраза, словно острый и неуместный бред, пронзила голову, как пуля. Она резко отбросила это чувство, как отбрасывают раскалённый уголь, возвращая лицу выражение прежней, неприступной серьёзности. — Нет, это не мило. Просто тупо. — возмущалась себе под нос, пока по комнате не раздался громкий вздох Субретки. Сандроне… — тихий шепот, тоньше шелеста горящих поленьев, прервал объявшуюся тишину. — Мы смогли попасть на Луну? — Холодная, трепещущая рука Коломбины нащупала ладонь до боли мягкую, коснувшись её своей. Словно электрический разряд стыда и чего-то бездонно иного пронзил всю её механическую конструкцию. — Ты совсем отморозилась уже? Мы в моей мастерской, глупая. Какая твою мать луна? — Голос её прозвучал резко, но потерял прежнюю силу. Боги не бредят. Бредят лишь те, у кого есть душа, чтобы её терять. Я же смогла… Я же ушла от Фатуи…— дыхание Коломбины обожигало пространство рядом с ней. — Ты пришла ради меня. Помогла мне улететь на луну? — Сердце Сандроне, этот механический насос, судорожно сжалось, имитируя боль так правдоподобно, что стало по-настоящему страшно. — Не неси чушь. Отсыпайся, бесить начинаешь. — зашипела Сандроне, уже готовая цитировать о том, что та не имеет право покинуть её, отставить после того, как разрушила её восприятие к работе в тишине, но девушка снова погрузилась в забытье. Её рука так и осталась лежать поверх её руки - доверчиво, неподъёмно, по-человечески. Она не смогла убрать свою. Это было полное падение её эго. Это было предательством всех границ, которые она возводила, кирпич за кирпичом, в неприступную крепость. — Ладно, — солгала себя мысль, — она всё равно не вспомнит. Но в тишине, нарушаемой лишь треском огня, её большой палец сам начал совершать мелкие, почти неощутимые движения, поглаживая тыльную сторону ладони Коломбины.

***

До Нового года оставалось всего ничего — жалкие четыре дня. Царица решила устроить в этом году грандиозное празднество, приказав слугам украсить дворец так, чтобы его сияние было видно из самых далёких уголков Снежной. Огромный зал, где должно было состояться торжество, по размерам напоминал роскошный особняк. Царица поручила ключевую часть декора и общее руководство Арлекино, Сандроне и Капитано. Тем временем Панталоне и Синьора отправились купить недостающие украшения, чтобы доставить их во дворец, а Пьеро поручено было разослать приглашения по городам Снежной. Все должны были узреть величие и грандиозность Царицы, поэтому дворец никак не должен был ей уступать. Сандроне получив поручение от слуги, запыхавшегося от постоянного бега, приказала Пулонии — Оставайся тут, и присматривай за ней, вдруг опять побежит в лес за луной. — Пулония смотрел словно понимая, что Сандроне волнуется, заметив это она опешила. — И даже не думай оь этом, мне плевать, вдруг, что случится, а обвинит Царица меня. В случае если она проснётся, оповестишь меня. — Закрыв дверь, за ней были слышны лишь удаляющийся цокот каблуков. Шелест её платья был резким, как удар ножа, когда Сандроне вошла в большой, просторный зал. Её пальцы сжались в кулаки при виде хаоса: гирлянды висели криво, а один слуга пытался прикрепить звезду к люстре, стоя на шатком стуле. Усталость от инцидента с Коломбиной была тяжёлым свинцом в её шестерёнках. Желание развернуться и уйти заниматься своими чертежами росло с каждой секундой. —Где же Пулония? Что-то случилось? — голос Арлекино прозвенел, как колокольчик, прямо у неё за спиной. Сандроне вздрогнула. —Нет, он… — начала она автоматически, но слова застряли. Мысль о том, что она приказала Пулонии присматривать за Коломбиной, заставила её на мгновение зависнуть. — Он устанавливает обновление своего модуля. Ему не стоит… напрягаться много — Её взгляд, остекленевший и отстранённый, метнулся от дверей, напоминающие огромные врата в другое измерение, к коллегам. Капитано, невозмутимо изучавший огромную рождественскую ёлку, фыркнул. —По твоему взгляду и не скажешь. И где, кстати, опять ошивается Коломбина? — За его маской словно было видно, задумчивое выражение лица. У Сандроне внутри что-то щёлкнуло, словно перегретый предохранитель, вдруг он поймёт по её зажатости, что Пулония присматривает за Коломбиной, которая как раз таки в её же мастерской. —Так, где план по украшению зала,который сделала Царица? — выпалила она, резко обернувшись в сторону схем и перебив его на полуслове. Капитано лениво протянул свёрток бумаг. Не успел он открыть рот для очередной язвительной ремарки, как документ был выхвачен с такой скоростью, что воздух свистнул. —Кто в какой части зала, и у кого какие обязанности? — её голос был резок, как скальпель. Арлекино, перебирав серебристую скатерть, которая отличалась от других лишь оттенком, среди них выделялась бордовая, как роза скатерть, спокойным голосом отпарировала — Я управляю украшением столов, и выбором скатерти. Тарталья на улице — руководит украшением двора, и за его пределами. —Я отвечаю за всё остальное, кроме колонн, — буркнул Капитано. — Так что можешь составлять меню, после того, как разберёшься с украшением колонн. Сандроне не ответила. Она схватила лист с подробнейшей схемой — Гирлянда А-7: 3.5 метра от канделябра, угол наклона 45 градусов на каждую колонну. — и маршем направилась к кучке растерянных работяг. Её движения были резкими, отрывистыми. —Ты! — металлический палец, обтянутый в материал слишком уж похожий на кожу, ткнул в грудь молодому работяге, — Эта спираль идёт не вокруг, а по диагонали! Сверяйся с планом! И если я ещё раз увижу, что кто-то вешает шары без предварительной калибровки по цветовой схеме…— Она не договорила, но леденящий блеск в её взгляде сказал всё за нее. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь нервным перешёптыванием слуг и отдалённым, возмущением Арлекино где-то у столов. Сандроне чувствовала, как её терпение, и без того тощее, тает с каждой секундой. Коломбина очнулась - будто из раскалённого олова отлили её кости. Жар, липкий и назойливый, как призрак, всё ещё висел в воздухе, но не такой яростный, как был недавно. Она с трудом приподнялась с кровати, и тихий кашель, словно шелест сухих листьев в гробнице, сорвался с её губ. Пулония, чей механизм щёлкнул, уловив звук, приблизился.— Не вставай, тебе нужен отдых. — Но её мысли уже метались, как пойманная бабочка. —Где Сандроне? —Царица отдала указ Предвестникам, — монотонно отрапортовал автоматон. — Украшение дворца к новому. —Всем? — выдохнула она, и в этом вопросе звенела острая, как бритва, надежда. — Почти всем, Кроме Пульчинеллы, Дотторе… и тебя. — Слова упали в тишину, словно капли холодной смолы. Почему? Мысль пронзила её, острая и обжигающая. Нечестно. Это слово зажглось в груди тлеющим угольком обиды. Царица думает что я не смогу украсить дворец? Кажется, поручение мне не дадут даже после праздников. Мелькали мысли в её голов.Пулония, скрипя суставами, удалился доложить Сандроне о её пробуждении, Коломбина лежала на боку, приобнимая одеяло так, словно это единственая надежда, на что-то лучшее. Её губы, сухие и горячие, сами начали напевать колыбель, такую. же чистую и нежную, как и она. План змеился в её сознании, обрастая кинжальными деталями. Нужно возвращаться назад, назад в Нод-край. Туда, где настоящая луна просачивается сквозь фальшивое небо Тейвата, где лунный свет — не искусственный светящийся камень, а холодный поцелуй вечности. —Надеюсь, там Царица не сможет меня найти. — шептала под нос Субретка Пулония вошел в зал, и его шаги отдавались в тишине, словно удары молота по наковальне заброшенной кузницы. Воздух пах пергаментом и тревогой. Сандроне, застывшая на стуле шептала названия блюд в бумагу. —Моти с сакурой… снег на горне… хмм, рыба по... — Прикосновение Пулонии к ее плечу было слабым, как падение пылинки, но она вздрогнула, будто ее коснулись раскаленным железом. —Что то случилось, Пулония? — ее голос был лезвием, обернутым в шелк. — Коломбина очнулась. — и лицо Сандроне оставалось спокойным, но было видно волнение в ее взгляде.—Останься здесь, дополни меню. И проследи, чтобы эти чертовы работники не сделалм все еще ужасное, вот план.— Она протянула ему схему которую написали слуги Царицы, и лист, на котором вскоре бужут красоваться множество названий блюд, словно каноэ в реке. Ее уход был не шагом, а исчезновением - тень, растворившаяся в трещине света. Пулония остался один в суматохе зала.Его процессоры жужжали, как рой разъяренных металлических пчел. Он взял ручку, стараясь не сломать её под силой своих механических рук, и не уронить от слишком слабой хватки.

***

Дружба — это цепь, что выкована из сугубых нужд, — струился голос Царицы, холоднее мрамора тронного зала, где само время застывало от величия. — А её звенья… они лишь кажутся позолоченными, жалкое подобие настоящего блеска. — Она наблюдала, как внизу, подобно суетливым муравьям, копошились рабы, её безграничные владения простирались дальше, чем мог охватить испуганный взгляд. Слуга, тот самый, что был свидетелем дерзкого "хочу уйти" от невиной девы Коломбины, осмелился, впервые за всё время, робко пискнуть: — Госпожа, почему вы отказали ей в милости столь щедрой? Почему не отпустили? — Царица повернулась, и в её улыбке сверкнул острый, как осуждающий взгляд, камень. — Представь, — начала она, беря в ладонь тяжёлый бокал, где вино колыхалось, словно тёмная кровь мира, поглощеная землёй. — У тебя есть меч, выкованный в сердце самой звезды, не ниже. Он режет саму судьбу, не спрашивая. Станешь ли менять его на деревянную ложку, столь бесполезную? — Её смех был тихим, словно шёпот заговорщика, еле слышный, но пробирающий до костей, как шелест шёлкового платья, запутавшегося в каменном полу. — Нет, конечно, ваше величество, — слуга поспешно опустил взгляд, чувствуя, как этот смех, холодок смерти, обвивает его горло. — Вот тебе и ответ, — Царица отпила, её губы окрасились в цвет заката над полем боя, где смерть танцевала свой кровавый вальс. Но слуга, движимый глупой, презренной жалостью, осмелился на большее, на святотатство — А если она решит сбежать, ваше величество? Царица слегка подавилась. Кашель оборвался, превратившись в низкий, почти кошачий звук удовольствия, предвещающий когти. Она прикрыла рот, а в глазах вспыхнули огни далёкого, вечного костра, в котором, должно быть, горели души непокорных. — У неё не хватит духу, — выдохнула она, ставя бокал со звоном, предвещающим бурю, — Или… нам придётся обломать пташке крылышки. Аккуратно. Перо к перу… — Она засмеялась снова, и этот звук был сладким и липким, как мёд, в который уже попала и теперь задыхалась оса, жалкая и безысходная. Слуга неуверенно вторил ей, его смех замер в горле комом, словно птица, попавшая в паутину. Он видел, как её взгляд устремился куда-то вдаль, будто она уже мысленно примеряла к хрупким запястьям Коломбины не наручники, а новые, ещё более прекрасные оковы из обещаний и страха, сплетённые из её собственной обречённости. Воздух в зале сгустился, наполнившись ароматом вина и невысказанной, всепоглощающей угрозы. Царица провела пальцем по краю бокала, и этот тонкий свист был похож на заточку лезвия, готовящегося к кровавой жатве..

***

На заснеженном дворе дворца, где воздух звенел, как заточенное лезвие, Тарталья отдавал приказы, его голос — отточенная сталь, рассекающая густой туман испарений. Он переминался с ноги на ногу, будто ритм его нетерпения отбивал дробь по мерзлой земле. Внезапно тени двух незнакомцев упали на снег, и стража встрепенулась, как стая воронов, скрестив алебарды у их глоток с сухим лязгом. Всё в порядке, не пугайте будущих гостей, — усмехнулся Тарталья, взмахнув рукой, и оружие отпрянуло, оставив на шеях мужчин лишь призраки стужи. —И кому мы обязаны визитом? — спросил он, и в его голосе заплясали игривые нотки, знакомые, как собственное отражение в зеркале шлема. Незнакомцы, дрожа, словно осиновые листья под ледяным ветром, описали Коломбину, что, приобретя запретные вещества, выронила свой кошелёк, а догнать её они не успели, прошло много времени, а кошелек заметили они поздно. Коломбина? И наркотики? Да вы шутите! — Тарталья едва не подавился ледяным воздухом, будто глотнул осколок зеркала, отразившего небывалое. Мужчины вручили ему маленькый кошелёк с котом. —Ваше дело, верить или нет, — промолвили они и растворились в белой пелене тропинки, ведущей в город, оставив после себя лишь тишину, густую, как смола. В кармане его плаща кошелёк жёг, как украденный уголёк. Вечером, под жемчужным светом фонарей, он передаст Царице весть, зная, что последует нечто ужасное для Коломбины. Но лучше буря гнева, чем тихое саморазрушение, точащее душу изнутри, как ржавчина.

***

Мастерская Сандроне расскрывала аромат ладана, и старым деревом, смешиваясь с запахом металла, моторного масла, и невысказанными словами, которые, казалось, оседали пылью на полках с механизмами. Войдя, она сразу увидела тот знакомый силуэт у окна – Коломбина, ее личная субретка-наваждение, снова здесь, вопреки всем приказам, запретам и попыткам выставить за дверь, но это было в прошлом, не таким уж и далёким. Ведь в этот раз она сама принесла её сюда, словно раскрыла клетку с хищником, пуская в свою комнату. — Коломбина, глупая, не надо вставать, — прошипела Сандроне, захлопывая дверь с таким грохотом, что вздрогнули шестеренки в незаконченном автоматоне. Ее пальцы, холодные и точные, как инструменты, потянулись ко лбу девушки. Кожа под ними пылала. — У тебя все еще жар. Ляг назад. Немедленно. Ее голос должен был звучать как сталь, но где-то посередине фраза дала трещину. Коломбина, вместо того чтобы испугаться, улыбнулась тому, что уловила за этим тоном. Внезапную, душную тишину, прекратила Субретка — Сандроне, твоя забота обо мне,так мила. Спасибо. — Её слова мягко расстворялись в мастерской, оседая на пространство вокруг. И прежде чем марионетка успела отпрянуть, теплые руки обвили ее плечи в нежном, но уверенном объятии. Сандроне застыла. Воздух застрял в груди. Все ее внутренние механизмы, обычно безупречно тикающие, заглохли в одном оглушительном гуле, словно человеческая сущность старалась вырваться из клетки. Она горела – не от жара, а от какого-то невыносимого, незнакомого смятения. В груди забилось что-то дикое, первобытное, одновременно удушающее. Но она не оттолкнула ее. — Это не забота, — выдавила она, глядя куда-то мимо тёмных, шёлковистых волос Коломбины. — И мне плевать на тебя. Глубоко и надолго. Коломбина лишь тихо рассмеялась, будто прочитала самую остроумную шутку в своей жизни, и отпустила ее, поплыв к огромной кровати. Сандроне уже даже не злилась, что та спала здесь, что стала почти постоянным, дышащим аксессуаром ее стерильного пространства. Подходя к ложу, Коломбина заметила потрепанного плюшевого кота – свой подарок для Сандроне. Мех на его голове был заглажен, будто кто-то часами методично, почти неистово гладил это место. Улыбка на ее губах стала шире, лукавее. Она медленно обернулась. Сандроне, стоявшая у стола, яростно листала какую-то толстую книгу по биомеханике, делая вид, что ищет чертеж винта. Но ее уши, те самые изящные уши, горели ярче пламени в горне.

***

Вечер в зимнем Дворце выдался томным, если не считать того, что утром, была та ещё суета. Все предвестники разошлись по своим личным делам, работяги отправились по домам, готовясь к завтрашнему дню. Хоть и работы сегодня сделано не мало, но завтра-больше. Сандроне не исключение, гостей будет немереное количество, поэтому закусок, и тому подобного должны быть разнооьразными, и в большом количестве. Ей отчаянно хотелось пустить на файер-шоу эту бездарную кулинарную книжку. — "Идеальный новогодний торт — Семь смертных грехов" — прошипела она, отшвырнув фолиант, словно он был насобиравшим пыли реликтом. Её металлические пальцы, обтянутые толстым слоем материала, подобного коже, исцарапали деревянную столешницу, оставляя тонкие борозды, подобные следам разочарования. На кой чёрт Царица выбрала именно меня? А не Дотторе, как в прошлом году? Прокручивалось словно прожектор в мыслях Марионетки. Внезапный, наглый стук в дверь заставил её вздрогнуть, словно от удара молнии. На пороге, оправдывая репутацию вечного авантюриста, стоял Тарталья, виновато кривя губы в подобии ухмылки. Сандроне, это... очень важно, Коломбина, — выпалил он, словно путая слова в спешке, — Она… ну. Две сомнительные личности были сегодня у дворца, сказав что наша голубка, покупала у них.. наркотики,и протянули мне её кошелёк. — Сандроне лишь холодно блеснула взглядом, в её глазах вспыхнул огонь, недобрый и пронзительный. —Знаю, — отрезала она, словно лезвием, выхватывая из его рук крохотный, потёртый тканевый кошелёк, котом в углу.Дверь захлопнулась перед самым носом хлопотливого предвестника беды, оставив его в одиночестве с развевающимися фанфарами неозвученных вопросов. Прислонившись спиной к массивному дубу двери, Сандроне разжала механическую ладонь, из которой, словно козырной картой, торчал уголок потрёпанной бумаги. Она вытянула её… и её процессоры на мгновение замерли, увлеченные нежданным вихрем эмоций. Это была не записка о неоплаченных долгах и не список тайных ингредиентов. Это была фотография. Старая, выцветшая, с причудливыми, зазубренными краями, напоминающими древнюю карту сокровищ. На снимке — она, с мимикой выражаюшей недовольство, и Коломбина, что приобнимала её за плечо, стоя рядом. Что у Сандроне в системах охлаждения пробежал внезапный вибрационный импульс, подобный электрическому разряду, или, быть может, чувству дежавю. Воспоминания, давно отправленные в самые дальние уголки её цифровой памяти, вдруг всплыли с яркостью новогодних фейерверков, освещая темноту

***

Царица,в неизвестно уже какой раз окутала Сандроне очередным поручением, но на этот раз, в первые в Натлане, земли тайн и шестеренок, что скрывались под красивыми пейзажами. Сандроне давно хотела посетить его, ведь по словам Алена, там можно найти много древних механизмов. Коломбина узнав о поездке Марионетки, как игривый воробей, примостилась к ней. Та, молча кивнула, отказы бесполезны, она всё равно пойдёт с ней, и они отправились в путь, словно две тени, скользящие по склонам гор под золотым одеялом заката. Коломбина, чье любопытство было безгранично, как само небо, не давало Сандроне покоя. Она, словно юный натуралист, изучала каждую складку рюкзака Пулонии, в котором, казалось, таился целый мир механических диковин, созданых, или же купленных, которых было очень мало. А это что такое? — внезапно спросила Коломбина, доставая из рюкзака сверкающий полароид. Сандроне, словно отгоняя назойливую муху, раздраженно выдохнула — Это полароид, фотокамера для запечатления моментов, которые мы хотим запомнить… и всякого такого.. —Но мне он нужен совсем для другого, — оживилась Сандроне, глаза ее заблестели, как новые шестеренки. — Не забывай, мы же направляемся к Очконатлану! Там столько всего интересного, что может мне пригодиться для моих механизмов, или даже Царице в чем-нибудь поможет!— Достигнув вершины горы, Сандроне спрыгнула с руки Пулонии, чтобы внимательно рассмотреть крохотный, притаившийся в земле механизм. Коломина, чьи глаза горели детским восторгом, подошла к ней и, словно бутон цветка, раскрывающийся под солнцем, робко попросила — Сандроне, пожалуйста, мы можем сфотографироваться? Я хочу запомнить этот момент. — В ее голосе звучало столько спокойствия и искренней, непосредственной радости, что даже самая суровая шестеренка могла бы растаять. Сандроне закатила глаза, демонстрируя свое недовольство от этой просьбы, и буркнула— Тц, ладно. Но взамен — ни единого тупого вопроса с твоей стороны! — Коломбина, счастливая, словно ребенок, получивший на день рождения целую гору конфет, подошла к ней, и приобняла ее за плечо, недовольный взгляд Сандроне, устремился в объектив. Щелчок. И вот уже на ладони Коломбины лежал заветный снимок, запечатлевший их двоих на фоне пылающего заката. Она бережно спрятала его, а Сандроне, словно ворчливый старый робот, пробормотала себе под нос, что они только зря тратят драгоценный фото-материал. Но в глазах ее, если присмотреться, мелькнула едва заметная искорка, намекающая, что, возможно, и ей хотелось, запечетлить этот момент.

***

Смотря на фотографию в своих руках, она была удивлена, что Коломбина на полном серьёзе будет хранить эту фотографию, тот момент. На удивление самой себе, Сандроне тоже помнила тот закат, ту миссию, её улыбкв и радость.— Глупая, и зачем она хранит её? — переворачивая бумажку с изображением во все стороны, она продолжила. — Бред. Просто бред хранить это. — Она чувствовала как внутри, снова была неразбериха из чувств, которые она никогда не испытывала. От них было одновременно приятно, и тошнотворно.

***

Тарталья стоял на пороге тронного зала, его сапоги глухо стучали по мрамору, пока он шел по кроваво-красной дорожке. Взгляд Царицы, холодный как зимняя тайга Снежной, встретил его у самого подножия трона. Он поклонился, отчетливо выдав новость о двух мужчинах, потерянном кошельке, который они вернули, и Сандроне, забравшей его. Царица хмыкнула, звук сухой, как треск ломающейся кости. — Наша голубка употребляет запретные вещества? — ее голос был тихим, но каждое слово врезалось в тишину зала. — Я сам не поверил, пока они ее кошелек не выложили, — отозвался Тарталья, плечи напряжены под взглядом-шпилькой. Он упомянул, что отнес вещицу Сандроне, и та лишь кивнула, сказав "знаю" . —Спасибо. Можешь идти. — Когда дверь за Тартальей закрылась, тишина в зале стала густой, медовой. Царица медленно поднялась с трона, складки ее темного платья шелестели, словно крылья ночной птицы. Спускаясь по ступеням, она отдала приказ слугам, стоящим в тени колонн — Завтра утром, попросите Сандроне явится ко мне. Скажите… что нужно обсудить вопросы по поводу украшений зала. Слуги склонились в беззвучном поклоне, провожая силуэт Царицы, что удалился за дверью из темного дуба. В своих покоях Царица сбросила тяжелую мантию. Луна лилась в окно, купая комнату в молочном свете.