Ещё одно обещание

Причин задерживаться в Лахай-Рое больше нет. Но Скиталец ищет их. Непреднамеренно, скрывая истинные мотивы от самого себя: вот объявление о срочной доставке, а у него мощный скоростной мотоцикл, в который он вложил приличное количество времени и, что уж тут, финансов. И ему нетрудно, правда, и как будто бы по пути. Или помочь девочке снять кота с дерева, а потом — её отец крепко жал руку и сам переживал за кота ничуть не меньше крошки Лили — согласиться нанести вежливый визит под выходные: его обещали угостить домашними булочками с корицей. «Такие вы нигде не попробуете, дорогой друг!» И как тут отказаться? Скиталец задерживается до выходных. Потом до следующих, потому что у профессора Морни новый проект и она хотела бы поделиться с ним соображениями. А двадцатого числа стартуют гонки по пересечённой местности, Линнея не простит, если он откажется, а у Скитальца — мощный скоростной мотоцикл, в который он вложил приличное количество времени и, что уж тут, финансов… Эймис смотрит на него немного печально, немного знающе и с каплей природной лисьей хитрости. Но ничего не говорит. Скитальцу до сих пор не верится, что он сумел вытащить её — и вот она, ещё одна причина задержаться: он же так тосковал. Он не может сорваться с места и потянуть её за собой в Новую Федерацию. Это нечестно: Эймис следует закончить обучение, получить диплом; у неё начнётся собственная взрослая жизнь, долгая и счастливая. А Скитальцу стоит продолжать путь. Как бы ни манили родные стены убежища в Джиннангамере и… кое-что ещё. Кое-кто. — Можно? — стучит он костяшками пальцев по двери. Ответ известен заранее, но он хочет услышать его ещё раз. Всегда приятно, когда тебя ждут. Гомон студентов, пришедших проведать заболевшего товарища, рассыпается по лазарету вместе с пятнами солнечных зайчиков. А сквозь стальную обшивку двери доносится отчётливое: — Разумеется. Я ждал тебя. Всё-таки ждал. Зажав улыбку губами, Скиталец толкает дверь и заходит в светлый кабинет. Солнечное золото затапливает пол, рисуется прямоугольной геометрией, и швом по контуру — тень оконной рамы. Янтарно-жёлтая лавовая лампа выше человеческого роста солидно мостится в углу, приковывает к себе взгляд первой. Справа рабочий стол с компьютером, там же документы и склянки, к которым лучше бы не приближаться. А ещё правее, во всю стену — стеллажи с книгами, обилие заметок на пробковой доске и цветные кнопки. Сердце на мгновение сжимается: эти цвета — для посетителей и взволнованных пациентов. И только для них. Но день выдался солнечным, и приятно знать, что «сегодня» — с оттенком, а не монохромное и безжизненное, каким бывает в пасмурную погоду. Иногда Скитальцу кажется, что он думает о таких вещах намного дольше, чем о спасении мира. Доктор Херссен расслабленно восседает на диване, в его руках — чья-то медицинская карта, но он тотчас же закрывает её и откладывает на столик. Комнатный цветок разбрасывает за его спиной возмутительно пушистые ветви, кренится бутонами и касается ими кончиков волос, выкрашенных в выцветающий зелёный. Доктор Херссен небрежно отмахивается от цветка, поднимается и тянет руку для пожатия. — Как поживает мой любимый пациент? Скиталец игнорирует укол в груди из-за одного-единственного брошенного невзначай слова. Крепко пожимает руку. Взгляд у Люка острый и внимательный, иногда кажется, что им он препарировать умеет ничуть не хуже скальпеля. И подозрение развешивает под сердцем мелкие зелёные бутоны, такие же, как у цветка в кабинете. А так уж и невзначай было брошено слово?.. — Давно не виделись. — Ложь, приправленная нейтральной вежливой улыбкой. Скиталец видел его вчера, на отдалении: Люк Херссен был окружён группой студентов, они галдели наперебой и что-то ему рассказывали, а он стоял, невозмутимый и спокойный, как маяк в пенных волнах шторма, вежливо улыбался и кивал им. Скиталец не очаровывался приятной улыбкой вместе со всеми — он подмечал, как Люк невзначай покачивает головой, словно бы взглядом оценивая возможные пути к отступлению; как пальцы его правой руки сгибаются и коротко царапают воздух, так, как когда он бывает готов в любой момент пролить ихорозную кровь и материализовать косу. Как всегда, готовый к любым обстоятельствам. Как всегда, улыбчивый и беззаботный, если смотреть поверхностно и не видеть. Хотелось верить, что Скиталец видел. Но, сколько бы он ни всматривался, никогда не мог охватить картину целиком: она двоилась по краям, искажалась переливчатой голографией по центру — Люк Херссен оставался неразрешимой загадкой. Вопросом, который вслух не задашь. Но вот тот вчерашний Люк переступил с ноги на ногу и вдруг вперил в него взгляд поверх голов студентов — Скиталец поспешно шагнул к доске объявлений, с самым сосредоточенным и заинтересованным выражением лица, на какое был способен, принялся изучать… что-то; кажется, это был рекламный флаер. В то время как сердце лихорадило в груди: заметил или нет? Он не хотел знать ответ. Навряд ли он имел право на ответы, не после всех этих лет несдержанного обещания. — Выглядишь напряжённым, — деликатно улыбается Люк, и морщинки-лучики собираются в уголках его глаз, но взгляда не смягчают — тот всё та же режущая острота. — Присядь. Тебя что-то беспокоит? — Ходят слухи, в Ледокольном порту Ройа в последнее время примелькались суда некой транспортной компании «Триумф Авионикс». Совсем новая, ещё не успела сколотить себе репутацию, но уже перевозит крупные партии груза. — Скиталец медлит, но всё-таки берёт крутящийся стул и садится на него. Свет врезается ему в спину, под ногами он видит свою ползущую тень. Она ложится на начищенные туфли Люка, скользит по его лодыжкам и выше — к голеням. Он отрывисто поднимает взгляд. Выдыхает. Берёт себя в руки. И твёрдо заканчивает: — Небезызвестные нам красные плащи снуют там же. Я знаю, ты как раз отправляешься в командировку в Полярную исследовательскую заставу. Люк окидывает его нечитаемым взглядом, стальной нитью прошивается выражение его лица; но мгновение — опустить и вскинуть ресницы, — и он снова улыбчив и мягок. — Хочешь, чтобы я нанёс вежливый визит? — Он садится на своё место, и плотная ткань брюк облегает колени, а бейджик стучит пластиком о жёсткий подлокотник. На ремне — перламутровый перелив бляшки, и всё та же плотная ткань складывается острыми заломами в паху. Скиталец вздрагивает и поспешно поднимает взгляд. — Да, хочу. — Собственный голос стирается хрипотцой, а щёки горят — потому что глаза Люка таят лукавую искру, а выражение лица не теряет в безмятежности и приязни. Он заметил. С его природным талантом быть внимательным к мелочам, он не мог не заметить. — С удовольствием. — А ещё я хочу, чтобы визит, как ты только что выразился сам, был вежливым. — Скиталец откидывается на спинку стула, хмурится и кончиками пальцев трёт подбородок. — Давай в этот раз обойдёмся без самосожжения. Ради разнообразия. — Мне приятна твоя забота. — Люк вытягивает ногу, изящным жестом закидывает её на колено второй. Подошва тихо скрипит о пол, бейджик вновь издаёт пластиковый стук, и чёрным котом сворачивается на его бёдрах тень — а во рту у Скитальца становится сухо. И… в кабинете всегда было так жарко? — Но я знаю свои пределы. Что-нибудь ещё? Понятно. «Я знаю свои пределы». — Что ж, за прошедшие без наставлений Скитальца годы Люк Херссен наверняка стал лучше разбираться в нюансах собственных частот и в том, как работает Ихор в его теле. Короткой фразой он ставит Скитальца на место. Жестоко, но заслуженно. — Нет. — Разговор исчерпал себя. Пора прощаться и уходить. — Это всё. Не так уж и нужно вмешательство Люка, не так уж и важно, почему в этот раз Фракцидусы облюбовали скованный льдами порт. Скиталец мог бы выяснить это самостоятельно. Но другого повода для встречи он придумать не сумел — не ногу же себе ломать, в самом-то деле? — Уверен, что тебя ничего не беспокоит? — неожиданно спрашивает Люк. Он встаёт и подходит вплотную, ладонью отодвигает Скитальцу волосы и прижимается ею ко лбу. — Гм. О, лоб наверняка горит, как и щёки, как и шея — как и он сам. Впервые Скиталец благодарен Ихору за то, что тот лишил Люка способности распознавать цвета. Но не тепло человеческого тела. Его жар тот наверняка чувствует даже сквозь собственный. Нужно встать и уйти немедленно. Нужно перестать быть эгоистом. Но Скиталец хватает Люка за запястье, тянет к себе — и Люк бессловесно подчиняется. Он наклоняется и целует. И вот он — ответ на вопрос, на один из многих: «кто мы друг другу?», на самый важный. Скиталец поднимается, прикипает к Люку сам. Им руководствуется жадность, яростное желание вспомнить — или узнать заново, шаг за шагом; но времени на размеренные шаги не было и нет, и остаётся лишь нестись сломя голову. Люк не препятствует, но деликатно придерживает его за локти. А Скиталец расстёгивает ему воротник, сквозь перчатки ощущает растёкшийся под кожей жар и замечает перелив позолоты, там, где толчками бьётся жилка — и отшатывается. — Минуту, — вытирает он мокрый рот ладонью. А Люк быстро приходит в себя, возвращает вежливую улыбку и принимается поправлять скомканный воротник. Но нет, Скиталец остановился не потому что передумал. Он идёт к окну, распахивает его и опускает жалюзи. Золото режется ломтями, окрашивает полосами их обоих. Со звучным скрежетом треплет жалюзи ветер. А Скиталец возвращается, выталкивает две пуговицы из петель рубашки и лижет Люку шею: языком он давит по жилке, разгоняет оттенки золотого и словно бы мокрый песок под кожей растирает. Холод из окна касается влажного следа, и Люк выдыхает с дрожью. Цепко вонзается пальцами Скитальцу в локти. — Легче? — шепчет Скиталец ему под подбородок, целует снова. — Рядом с тобой — всегда, — бархатно смеётся Люк, и не разобрать, шутит он или говорит всерьёз. Целуются уже медленнее, и мягкое прикосновение губ оттеняется запахами лосьона после бритья, кожного антисептика и почему-то — нагретого металла. Пороха. Запёкшийся крови. Что-то, чёрт возьми, не так. Скиталец хмурится, разрывает поцелуй первым, но Люк тесно давит пальцами на ямки поясницы, и от ощущений хочется зашипеть; Скиталец не шипит, но конвульсивно вскидывается и кусает его за подбородок. Такие моменты не выливаются из первого поцелуя: это как будто что-то особенное из прошлой жизни, только для них двоих. Может ли быть, что Люк знает о нём всё? — Я хочу вспомнить, — требует Скиталец, пальцами цепляется за следующую пуговицу. — Расскажи мне правду. Он расстёгивает рубашку Люка, распахивает полы и видит красную и серебряную линии, похожие на переплетённые змеиные тела, и блестящую из-под кожи металлическую змеиную голову — и восхищённо выдыхает, прежде чем проследить узор кончиками пальцев. Впаянный в кожу металл, сдерживающий Ихор. Это же медицинские приспособления, а не украшения… И не стоило бы так на них смотреть. — В первый раз ты среагировал так же, — вдруг со смешком делится Люк. А Скиталец отдёргивает руки и делает шаг назад. Смотрит на него по-новому и не к месту запоздало понимает. Командировка в Полярную исследовательскую заставу. Нездоровый жар тела, нагретый металл и пороховой запах, как если бы Люк недавно использовал Ихор. И кое-что ещё. Скиталец подходит к столу, бесцеремонно подхватывает медицинскую карту, которую до этого изучал Люк, и пролистывает её. А в ней — не информация о заболевании студента, а карта Морозных земель с рукописными заметками, фотографии порта с высоты птичьего полёта в разных ракурсах, расписание ледоколов, списки имён сотрудников и график их работы, и прочее, прочее. — Твоя командировка? — Не оборачиваясь, Скиталец поднимает папку над головой, крутит ею в воздухе. Он чувствует себя полным идиотом. А ещё — лишним в жизни Люка; похоже, тот обособился настолько, что ни подсказки, ни наставления Скитальца ему больше не нужны. Морозные земли стали ему домом, и он в силах защитить их самостоятельно. Не то чтобы это должно удивлять. Но царапает изнутри сломанным кошачьим когтем. Эймис посмеялась бы над своим отцом, а потом щёлкнула бы его пальцами по носу и потребовала бы не грустить. Именно что потребовала бы — и как ей откажешь? — Видишь, как удачно всё сложилось. — А Люк подходит сзади, пальцами вновь щекочуще скользит по пояснице. Скиталец же делает шаг назад, спиной прижимается к его груди и мгновение спустя ощущает мимолётное касание губ к виску. Да к Тренодиану. Он не хотел быть эгоистом? Он передумал. Он отдал этому миру всё, что имел: свои силы, знания и время; он отдал всего себя — и ничего не требовал взамен. Несколько умиротворяющих минут в объятиях особенного человека, так ли много он хочет? А с чувством вины он разберётся как-нибудь в другой раз; или не разберётся — с ним тоже жить можно, витрина с демонстрацией допущенных ошибок у Скитальца бесконечно длинная. Спросите ту же Фролову, а лучше нет, не спрашивайте. — Был уговор обойтись без самосожжения, — ласково шепчет Люк ему в волосы, и Скиталец запоздало оборачивается и запрокидывает голову. Тени под ресницами Люка словно бы присыпаны мерцанием, а в глазах янтарь мешается с карминным: Ихор прокрашивает радужку левого глаза по контуру, прорастает в прожилки золочёными нитями. И в груди становится тесно-тесно, жарко и тяжело, Скиталец снова тянется к нему — Люк наклоняется. …как это было возможно, забыть его? В дверь стучат, но лишь номинально — Н.А.Н.А. уже в кабинете, а Скиталец резво отпрыгивает в сторону, ладонью вытирает лицо и зачем-то трёт затылок. Люк же невозмутимо застёгивает рубашку, поправляет воротник. Блестящим пятном на его шее угадывается высыхающая слюна. Скитальцу пора уходить. На этот раз действительно пора. — Порт Ройа, — беззвучно, одними губами произносит он. — Встретимся там через неделю. Люк смотрит на него так, будто хочет что-то сказать. Но в итоге только кивает. И обращает внимание к Н.А.Н.Е.

***

Ледокольный порт Ройа закрыт и неприступен. С одной стороны он огорожен обледенелыми отвесными скалами, и добраться к нему с суши можно лишь через пропускной пункт и массивный грузовой лифт, шахта которого была прорублена в вечной мерзлоте ещё столетия назад. Охранники с суровыми обветренными лицами чужаков не терпят, и это неприятно — осознавать, что Фракцидусы успели освоиться и здесь, перестали вызывать настороженность. С трёх оставшихся сторон порт продувается промозглыми ветрами, и на километры вокруг — льдины, покачивающиеся на волнах, бьющиеся об обшивку ледоколов, друг о друга, и дробящиеся в мелкую крошку по краям. Море кажется шепчущимся, не смолкающим даже в штиль. А вот Скиталец предпочитает помалкивать. Он не желает привлекать к себе внимание, поэтому на закрытый объект проникает в неприметной одежде грузчика. Пропуск он любезно позаимствовал у Линнеи и пообещал не задавать вопросов. На лицо он натягивает медицинскую маску, демонстративно громко шмыгает носом и от прямых ответов увиливает. Скрытая под тёплой курткой портупея сковывает плечи, но удерживает ножны с клинком. Разведка планируется тихой, и всё же оставаться безоружным Скиталец не привык. Приходится поработать. Вместе с остальными рабочими он переносит громоздкие контейнеры в погрузчики, взглядом тем временем цепляясь за серийные номера, ярлыки с обозначениями центра тяжести и мест строповки: выискивает намёки на «особенность» или нелегальность груза. А ещё поглядывает на лица персонала и прибывающих-отбывающих на ледоколах, и прислушивается. В контейнерах негромко звенит стекольно-льдистым: оружие? фрагментированная фауна или останки характерных для этих мест Тацет Дискордов? Светлую макушку Люка Скиталец не высматривает: у доктора Херссена свои методы, и он должен ему доверять. Нет, не так. Он доверяет. Но надеется, что сегодня Ихор не будет пролит. Две высокие фигуры в красных плащах Скиталец замечает спустя час своего пребывания в порту. Они останавливаются у воды и о чём-то неслышно переговариваются; кажется, им дела нет, что их одежда выделяется на фоне промозглой серости, как пролитая кровь — на снегу. А Скиталец надрывно кашляет в маску, сгибается и машет «коллегам» рукой, мол, пять минут перерыв. Он делает несколько шагов в сторону уборной, чтобы тотчас же скрыться за грузовыми контейнерами, и беззвучно подкрадывается к Фракцидусам. — …продолжить дело «Новиалле», неужели вы не заинтересованы в потенциале Ихора, доктор Херссен? Порыв ветра сбрасывает капюшон с одной из фигур, и Скиталец задерживает дыхание: он видит зачёсанные, блестящие от лака светлые волосы, металлическую оправу очков и строго поджатые губы. Отчуждением, читающимся в бесстрастном взгляде, в закрытой позе и глубоко спрятанных в карманах руках, можно резать воздух как ножом. Люк Херссен всегда был видным мужчиной, но сейчас его по-особенному холодная и неприступная красота пробирает насквозь. Красный ему к лицу. А свистящий ветер, агрессивно треплющий воротник, но не тревожащий ни волоска укладки, будто бы обозначает его ауру выразительнее. Неудивительно, что кто-то мог потерять голову. Скиталец глубже кутается в куртку, пытается отогреть отчего-то замёрзшие ладони. Сердце громко колотится в груди, а воздух у рта белеет и скручивается узорными завихрениями. От Люка взгляда отвести невозможно. Словно бы ощутив постороннее присутствие, Люк коротко оборачивается, скользит по Скитальцу незаинтересованным взглядом и тотчас же возвращает внимание своему собеседнику. Прежде, чем накинуть капюшон, он качает головой в сторону ремонтного ангара. Скиталец понятливо кивает — его кивка Люк уже не видит. — Похоже, ваши исследования значительно продвинулись, — с мягкой интонацией, едва ли таящей угрозу — и всё же, и всё же, — хвалит собеседника доктор Херссен. — Знаю, поначалу наше общение не сложилось. Но с нашими возможностями и вашими знаниями… — И особенностями метаболизма моего организма. — Да, конечно же, в том числе… Скиталец не дослушивает. Чужой разговор умывает его чем-то липким и неприятным, как гущей остывшего кухонного жира, и хочется содрать с плеч куртку, обнажить клинок — и срезать этот слой не то с собственного лица, не то со рта Фракцидуса. Порыв он сдерживает. Но бросает последний настороженный взгляд на фигуру Люка и, раньше, чем его отсутствие могли бы заметить, возвращается к причалу. Он принимает независимый и очень занятой вид. И тут же, в демонстративной забывчивости хлопнув себя ладонью по лбу, круто разворачивается на пятках и спешит к ангару. Звука нет, но на уровне частот Скиталец ощущает, как в Тацет метке заливается смехом Эбби. Да, работа под прикрытием однозначно не его сильная сторона, ну и что? Кто-то хочет остаться без десерта на ужин? Смех мгновенно смолкает, сменяется обиженным сопением. Подошвы скользят по гладкому камню, Скиталец не теряет равновесие, но взмахивает рукой — вспугнутые резким движением, чайки с криком взмывают в ввысь. Воздух звенит, а белые лоснящиеся перья уносятся ветром в море. Он позволяет себе отвлечься на мгновение, полюбоваться видом. Полной грудью вдохнуть морозной свежести с горчинкой дизеля. Но вот уже высокие стены ангара нависают над головой, а от кисловатого фосфорного запаха хочется наморщить нос — Скиталец трёт его через маску. Он прячется за носовой частью корпуса одного из ледоколов и ждёт. Резкое гудение сварочных аппаратов, горсти красно-оранжевых искр и громкие, старающиеся выделиться из общего шума, голоса играют Скитальцу на руку: его никто не тревожит. Люк находит его через полчаса. Он срывает с плеч красный плащ, выворачивает его наизнанку и с видимым облегчением облачается уже в чёрное. — И когда ты собирался сказать мне, что Фракцидусы активно вербуют тебя? — старается не хмурится Скиталец, но с обличающей интонацией ничего не может сделать. — Они не вербуют. — Люк Херссен снимает очки и прячет их в нагрудный карман. Кончиками пальцев трёт переносицу. — Всего-то хотят похитить и сделать их лабораторной крысой, но преподносят это как выгодное сотрудничество. — Похоже, ты не потерял для них ценности. — Скиталец стягивает маску и запинается. Это наболевшее, ему бы не стоило быть настолько прямолинейным в высказываниях. — Прости. Мы со всем разберёмся. — Они считают, что я у них на крючке. — Чего они хотят? — Усовершенствованную формулу Ихора. — Мановением руки Люк зовёт его за собой к служебной двери — Скиталец повинуется. Их проглатывает узкий тёмный коридор, а эхо шагов проносится вперёд, чтобы тотчас же вернуться. — Насколько мне известно, сейчас они пытаются увеличить период его полураспада, тем самым пролонгировать действие и снизить вероятность возникновения побочных эффектов — о, к примеру, смерти, — улыбается без тени улыбки Люк. — Для этого в больших количествах в Новую Федерацию транспортируются… — …Ледяные танцовщицы? Да, я грузил фрагменты их тел: этот звук ни с чем не спутаешь. Как нам их остановить? — Без доказательств — никак. — Тогда добудем их. — Скиталец останавливается и сбрасывает куртку, решительно вынимает из ножен меч. Тусклый аварийный свет струится по жёлобу клинка красным, как свежепролитой кровью. — Нет, — вдруг хмурится Люк. Он разворачивается вполоборота и нечитаемо смотрит на Скитальца, так же, как смотрел в кабинете неделю назад. — Я уже неоднократно обыскивал порт и ничего не находил. Их документы в порядке. Поэтому я… — Он склоняет голову, и под глазами всё тем же аварийно-красным очерчиваются глубокие тени. Помедлив, Люк заводит руки за спину. В мрачном сомнении прожёвывает губу. И эта пауза Скитальцу очень, очень не нравится. — Поэтому я приму их предложение и отправлюсь в Новую Федерацию. Сегодня. Сейчас. — Издеваешься?! — нервно скалится Скиталец, в предупреждении, граничащим с угрозой, наставляет на Люка остриё. — Вот какую командировку ты запланировал?! Да они же в клетку тебя посадят и… — Со мной всё будет в порядке, — бесстрастно разглядывает кончик меча Люк. И только тени под его глазами углубляются, а черты лица становятся строже и жёстче. Так, как когда он уже всё для себя решил и собирается пройти точку невозврата; это она и есть — и проходить её нельзя. — Мой организм выдерживал перегрузку, выдержит и экспериментальные дозы Ихора. Я смогу изнутри узнать об их планах, по возможности помешаю им. А потом найду способ передать тебе сообщение. — Люк делает шаг назад, кивком зовёт Скитальца продолжить путь — тот не двигается с места. — За следующей дверью лестница, ведущая наверх. Я проведу тебя через пропускной пункт, а после этого — уходи и не возвращайся. — Да пошёл ты! — теряет лицо Скиталец, шире расставляет ноги и притирается подошвами к полу; группируется всем телом и сжимает рукоять меча крепче, как если бы всерьёз собираясь напасть. — Я запрещаю тебе самостоятельно принимать такие решения! — А это уже не в твоей компетенции. — Нет, Люк, остановись здесь и сейчас! Больше я тебя не потеряю. — Напомнить, по чьей вине ты потерял меня в первый раз? Слова бьют как ладонью наотмашь. Скиталец болезненно шипит, встряхивает рукой — лезвие с визгом царапает стену и высекает искру. — Прости, — снова трёт переносицу Люк, отводит взгляд. — Я не имел в виду… — Нарушители! — раздаётся гневное за спиной у Скитальца, и этому окрику он даже рад. От грохота выстрелов закладывает уши — и Скиталец, и Люк рефлекторно пригибаются. Слепяще-белым вспыхивает Тацет метка на тыльной стороне ладони, а частоты сотрясают воздух; для полноценного размаха крыла коридор слишком узкий, и маховые перья бьются о стену, расстилаются чёрно-фиолетовым и отражают первые пули. Люк также не медлит. Содрав перчатку зубами, он встряхивает кистью — на пол с шипением брызжет золотая кровь, а Тацет метка разгорается таким же белым, с наплывами золотого муара по контуру. Материализованный из Ихора скальпель устремляется в лицо Скитальцу, нет, мимо — порывом потревоженного воздуха щекочет волосы у щеки, — и вонзается Фракцидусу под подбородком. Тот роняет пистолет, клокочет кровью и тяжело обрушивается на пол. На шум сбегаются охранники, между их плечами мелькают и ненавистные красные плащи. Скиталец же бросает им под ноги спектральные лезвия и срывается вперёд, но Люк стремительно сокращает расстояние, хватает его под локоть и оттаскивает к лестнице. А Скиталец упирается, бьётся крылом о стену и тянет Люка назад. — Избавимся от них, — рычит он. — Вместе! Но Люк непреклонен: — Зацепим гражданских. Скрепя сердце приходится признать его правоту и отступить. Пролёты лестницы мелькают, сменяют один другой, а железным грохотом за спиной — шаги преследователей. Но лишь тяжёлая, промёрзшая насквозь дверь распахивается, а дневной свет с непривычки ослепляет, как Скиталец тотчас же хватает Люка под мышками и взмывает с ним в воздух. Одиночные выстрелы сопровождают их ещё какое-то время, но вскоре стихают и они. И не остаётся ничего, кроме скомканных колючих перин облаков, режущего глаза солнца и заснеженной пустоши далеко-далеко внизу. Куртку Скиталец оставил в коридоре, но пронизывающего холода он не чувствует: адреналин ещё не схлынул, а сердце, опережая крыло, частит и торопится — по телу разливается вскипающее тепло. Что-то похожее наверняка ощущает и Люк после каждого использования Ихора. Вот только Скиталец далёк от перегрузки, в то время как Люк — с каждым разом всё ближе к очередной. Сколько ещё он выдержит, прежде чем сожжёт себя заживо?.. Скиталец прижимает его к себе крепче, слышит негромкий смешок и борется с искушением слегка тряхнуть, будто бы вот-вот уронит. Снижается он у накренённого, наполовину заросшего ледяными кристаллами, скелета покинутой обсерватории. Человеческого присутствия не ощущается на километры вокруг. Они в относительной безопасности. Легко поставив Люка на ноги, Скиталец садится на низкое железное ограждение и пятками бьёт по нему же: счищает с подошв наледь. Крыло складывается за спиной и исчезает, а Эбби беззвучно ворчит, что снова проголодался. И отчего-то дышать становится легче. Плечи расслабляются. Они вдвоём выбрались из передряги и уцелели — всё так, как и должно быть. Но головокружительное ощущение длится секунду, едва ли дольше. Потому что Люк строго говорит: — Мы спугнули их, ледокол наверняка уже отбыл. — Ладонями он сжимает балку ограждения; металл негромко шипит под его правой рукой, изъедается спектральной коррозией. — Я немедленно отправлюсь за ними. А Скиталец беспомощно наблюдает, как по гладкому покрытию разливаются золотые разводы. Как бурые неровные пятна проступают под ними, как кружево, и как металл расслаивается пластами ржавчины. Убийственный состав, чудом спасший Люка от преждевременной смерти в юности. Но не его брата. Не сотни или даже тысячи других детей. Люк прав: этой формулы не должно существовать. Дело «Новиалле» не должно быть продолжено. — Они уже поняли, что ты водил их за нос, — как можно мягче говорит Скиталец, пересаживается ближе и кончиками пальцев касается запястья Люка, обводит выступающую косточку. — Здесь ты будешь в большей безопасности, чем в Новой Федерации. — Я не нуждаюсь в защите!.. — отдёргивает руку Люк, отшатывается и в неверии, в какой-то уязвимой обиде смотрит на Скитальца. Он думает, что Скиталец не понимает. Но Скиталец понимает слишком хорошо — и эта коррозия, разрушившая фрагмент ограждения, точно так же подтачивает Люка изнутри. Не Ихор, а его жажда мести. Его ненависть. Его боль. И всё, что может и хочет Скиталец — оградить его от неё. Защитить. Даже если Люк уверен в обратном. — Ты упоминал новую формулу Ихора, — заходит он с другой стороны и запрокидывает голову, подставляет лицо солнцу и щурится. — Расшифруй её для меня. Я хочу узнать больше: как именно они собираются её использовать — уж точно не лечить больных детей, правда? Мне не на кого положиться, кроме тебя, Люк. — Он роняет голову, цепко вглядывается в лицо Люка и спрыгивает с ограждения. Подходит вплотную, но не касается. — Никто не сможет разобраться в их исследованиях лучше, чем ты. Пожалуйста. Останься в Лахай-Рое ещё раз. Для меня. Люк не двигается, не сокращает оставшееся расстояние и не касается сам. Но болевой тик бьёт по уголку его губ, а глаза нездорово вспыхивают. Наливаются кровью. Это немного жутко: не красным, как у обычного человека, а золотым оттенком. Радужки, подсвеченные им, колеблются, и, кажется, вот-вот прольются по щекам крупными искристыми каплями — оставят лишь чёрные пустоты зрачков. Но Скитальцу не страшно. У него дыхание перехватывает, а в груди бьётся гулко-гулко, тесно-тесно — и тем не менее он твёрдо выдерживает ответный взгляд. — Я должен покончить с этим сам, — шепчет Люк, но уже без прежней решимости. — Нет. — Скиталец быстро поправляется до того, как Люк поморщится. — Не сейчас. Останься в Лахай-Рое, присмотри за Эймис. Пожалуйста. Ты нужен мне здесь. Навряд ли они заняли один порт, уверен, где-то в Морозных землях, — он делает шаг назад, взмахом руки очерчивает снежно-белый горизонт, — немало их скрытых баз по поимке и переработке Тацет Дискордов. Что, если им помогает кто-то из местных? Груз не может взяться из ниоткуда, тем более в таких объёмах. — Я сообщу тебе, как только получу новую информацию, — всё же нехотя говорит Люк. Устало опускает плечи. Он роется в кармане, вынимает перчатку — Тацет метка расходится рябью по контуру, прежде чем скрыться за плотной непромокаемой тканью. — Тогда я немедленно отправляюсь в Новую Федерацию, — ладонью отмахивается от солнца Скиталец. Это прощание без прощальных слов. Они оба это знают. — Что ж, поторопись. — Я вернусь, — бледно улыбается Скиталец. — Ещё одно обещание? — в тон ему улыбается Люк. А Скитальца передёргивает, но лишь на мгновение: Люк уже шагает вплотную и вкладывает конфету ему в руку. Лимонно-жёлтую, в прозрачном фантике. — Конечно. Конечно, ты вернёшься. — Ладонью он давит, вынуждает согнуть пальцы — и Скиталец послушно стискивает ими шелестящий фантик; выдыхает. — Это на случай, если вдруг в дороге тебе станет грустно. Впервые улыбка Люка искренняя и полная печальной нежности. А боль в глазах — прозрачная, как вода, и не замутнённая гнетущими мыслями о прошлом. — Считай, уже. — Режущий глаза свет не препятствие — кончиками пальцев Скиталец вслепую очерчивает подбородок Люка, трогает его губы. Это и правда прощание. Но в этот раз… Он вскидывает голову, врывается ладонью в жёсткие, хрустящие от лака волосы, и целует Люка. В этот раз он вернётся.