Заблудшая душа

В сердце Сеула, на верхнем этаже небоскреба, который целиком принадлежал корпорации «Мин Индастриз», время словно замедляло свой ход. Здесь не было шума мегаполиса, не было неонового безумия Каннама. Только тишина, пахнущая дорогим табаком, старым пергаментом и едва уловимым, пугающим холодом, который исходил от хозяина этого места. ​Мин Юнги сидел в массивном кожаном кресле, повернутом к панорамному окну. В его руке покоился бокал с янтарной жидкостью. Его взгляд, острый и холодный, как лезвие ритуального кинжала, был прикован к огням ночного города. Он был дьявольски, до невозможного красив. Но эта красота не имела ничего общего с человеческой миловидностью. Это была эстетика шторма, величие хищника, замершего перед прыжком. Кожа Юнги была бледной, почти алебастровой, на фоне которой его черные, как смоль, волосы казались провалом в пустоту. Острые скулы, прямой нос и тонкие губы, которые редко кривились в улыбке последние почти тысячу лет, создавали образ идеального, но бездушного изваяния. Однако настоящая его сущность скрывалась в глазах. В человеческом обличии они казались темным шоколадом, но когда демон внутри него начинал скрестись в ребра, зрачок становился вертикальным, а радужка вспыхивала расплавленным золотом Бездны. Юнги закрыл глаза, и реальность Сеула 2026 года начала осыпаться серой штукатуркой. Тысячу лет назад он не был бизнесменом. Он был Принцем Пепельных земель, Владыкой Железного Пика. В те времена его мир был ярким. Бездна пульсировала жизнью: фиолетовые молнии разрезали небо цвета индиго, а под ногами хрустели кристаллы застывшего времени. Тогда у него была Его Душа. Его Омега. ​Он помнил блондина так ясно, словно они расстались лишь пару минут назад. Омега был его личным солнцем. Его волосы — ослепительно белые, словно сотканы из лунного света, но с нежным, едва уловимым персиковым отливом, который проявлялся лишь тогда, когда на них падали лучи магического пламени. И запах... Этот запах преследовал Юнги тысячу лет. Аромат спелого, согретого солнцем персика, смешанный с чистотой первого снега. Когда этот омега смеялся, в Бездне переставали выть ветры. Когда он пел, камни начинали светиться золотом. Юнги помнил, как прижимал его к себе, пряча лицо в этих невероятных волосах, и чувствовал, как его собственная демоническая ярость затихает, превращаясь в абсолютный покой. ​А потом пришла Великая Война. Небо Бездны раскололось. Юнги помнил вкус крови и пепла на губах. Чтобы спасти свою Душу от полного уничтожения, он совершил запретный обряд — он отпустил её в цикл человеческих перерождений, надеясь встретить её там, где нет магии разрушения. — Я пришел за тобой в этот ничтожный мир, — прошептал Юнги, и от его голоса по стеклу поползли тонкие ледяные узоры. — Я построил империю на костях твоих потомков, я ждал десять веков, пока ты снова обретешь плоть. ​Тихий стук в дверь прервал его меланхолию. В кабинет вошел Намджун, один из немногих демонов, оставшихся верными Юнги в этом мире, здесь в этом мире он был начальником службы безопасности, но на деле был правой рукой Владыки. — Господин Мин, — Намджун поклонился, не смея поднять взгляд на Юнги, чья аура сегодня была особенно тяжелой. — Отчеты по «Инферно» и «Парадайзу» готовы. Выручка клубов растет, но я полагаю, вас интересует не это. Юнги медленно повернул голову. Золотая искра на мгновение вспыхнула в его глазу. — Говори. — Мы проверили ещё тридцать пять кандидатов в этом месяце. Омеги из высшего общества, модели, танцоры... — Намджун замялся. — У многих из них светлые волосы, но это лишь краска. Никакого естественного персикового отлива. И запах... обычные духи. Ни один из них не пахнет так, как сказано в древних свитках. Юнги сжал бокал. Хрусталь жалобно скрипнул, но осталась целой, демон слишком хорошо научился контролировать свою силу. — Тысяча лет, Намджун. Моя Душа не может просто исчезнуть. Она переродилась. Я чувствую, как холод в моей груди начинает вибрировать. Он где-то здесь. В этом городе. ​— Мы расширили зону поиска, — быстро добавил Намджун. — Теперь мы проверяем не только элитные заведения, но и маленькие танцевальные классы, художественные школы. Если он здесь, он проявит себя. Его запах персика невозможно спутать ни с чем. Мы ищем, мы найдём. Юнги резко встал. Его фигура в полумраке казалась неестественно высокой, властной. — Он не просто пахнет персиком. Он пахнет Раем, который я потерял. — Юнги подошел к сейфу и достал оттуда старую, пожелтевшую ленту — единственную вещь, которая осталась от его омеги. — Продолжайте искать. Усильте патрули вокруг моих ночных клубов. Если он почувствует мою магию, он инстинктивно потянется к источнику. — Будет исполнено, Господин Мин. ​Когда Намджун ушел, Юнги подошел к зеркалу. Он посмотрел на свое отражение и увидел за своей спиной едва заметные тени огромных, изломанных крыльев. Он был королем ночного Сеула. Его клубы были самыми престижными и опасными местами города, где демоны и люди смешивались в экстазе музыки и порока. Он создал эту сеть не ради денег — это была огромная паутина, раскинутая на весь город, чтобы поймать одну-единственную «золотую рыбку». Внезапно Юнги замер. Его ноздри дрогнули. Воздух в кабинете на мгновение изменился. На секунду, короче вздоха, сквозь запах озона прорвалась нота... спелого персика. Сладкая, нежная, зовущая. Юнги вцепился пальцами в край стола, ломая дерево. — Нашел... — выдохнул он, и его глаза окончательно стали золотыми. — Ты наконец-то проснулся, моя маленькая душа. Я скоро прийду за тобой. Ты только жди меня.

***

Где-то в спальном районе Сеула, в маленькой душной студии, светловолосый юноша внезапно уронил сумку, почувствовав, как по спине пробежал странный, обжигающий холодок. Он обернулся, но в пустом коридоре не было никого. Только запах персика, исходящий от его собственной кожи, внезапно стал таким интенсивным, что закружилась голова. Жизнь Чимина была соткана из солнечных бликов на паркете танцевального зала и мягкого уюта родительского дома. Он родился в семье, которую принято называть благополучным средним классом: отец работал архитектором, папа вел небольшую цветочную лавку. Они души не чаяли в своем единственном сыне — светлом, улыбчивом ребенке, который, казалось, приносил радость просто своим присутствием. ​Чимин был тем самым омегой, которого любили все: от суровых учителей до соседских детей. Его доброта была не напускной, а какой-то природной, врожденной. Если он видел раненое крыло птицы или плачущего ребенка, в его глазах тут же отражалась такая искренняя боль, словно это он сам истекал кровью. ​— Наш маленький ангел, — часто говорил папа, поправляя его удивительные волосы. ​Это была первая странность, которую заметили родители. Чимин родился с волосами цвета первого снега. Врачи списывали это на редкую форму альбинизма, но со временем стало ясно, что это не так. Волосы блондина не были безжизненно белыми — они сияли. А когда Чимин выходил на солнце или когда его переполняли эмоции, на прядях проступал невероятный, нежный персиковый отлив, казалось, само золото небес вплелось в его локоны, подсвечивая их изнутри. Единственной страстью Чимина были танцы. Родители, видя, как сын замирает при звуках классической музыки, отдали его в лучшую академию современного танца. На сцене блондин преображался. Он просто выполнял самые сложные элементы, он будто парил. Его движения были текучими, как вода, и невесомыми, словно гравитация на него не действовала. Педагоги шептались, что у Пака божественный дар, но сам Чимин чувствовал другое. В моменты танца ему казалось, что он пытается что-то вспомнить. Какое-то движение, какой-то ритм, который был древнее самой музыки. Иногда ему чудилось, что за его спиной должны быть крылья — огромные, мощные, способные унести его за облака. Он оборачивался, но видел лишь зеркала и свое хрупкое отражение. Проблемы начались в период взросления. Пока его сверстники переживали первые скачки гормонов и яркие ароматы, мир Чимина начал... остывать. ​Сначала это было легкое покалывание в пальцах. Затем — постоянный озноб. К семнадцати годам Чимин понял, что он мерз всегда. Даже в самый жаркий июльский полдень, когда Сеул плавился от зноя, Чимин ходил в плотном кардигане. Его кожа была прохладной на ощупь, а внутри, где-то за ребрами, словно поселился крошечный осколок льда. ​Врачи разводили руками. Анализы были идеальными, сердце билось ритмично, хоть и чуть медленнее нормы, но Чимин чувствовал, как эта внутренняя пустота растет. Он пил литры горячего чая, спал под тремя пуховыми одеялами, но согреться не получалось. Ему не хватало ни тепла от батареи, ни от солнца. Ему хотелось чувствовать первородного огня, который, как он подсознательно чувствовал, принадлежал ему по праву. Второй особенностью был его запах. Омеги обычно пахнут цветами, пудрой или сладостями. Но аромат Чимина был слишком концентрированным, слишком реальным. Стоило ему немного разволноваться, как вся комната заполнялась запахом спелого, сочного персика, согретого полуденным зноем. Этот запах был настолько интенсивным, что люди вокруг невольно оборачивались, ища взглядом фруктовый сад посреди бетонных джунглей. ​— Чимин-и, от тебя так пахнет, что хочется зажмуриться, — смеялись друзья, но в их глазах блондин видел странное замешательство. Его запах был слишком чистым. Слишком манящим. Слишком опасным для этого простого мира. ​Последнее время к холоду добавились сны. Чимину снилось место, где небо переливалось фиолетовым и багровым. Он видел огромные замки из темного камня и чувствовал присутствие Кого-то. В этих снах он не танцором из Сеула, а кем-то важным и кем-то любимым. Чувствовал чистую любовь, которая может свернуть горы и укрыть своими большими крыльми. В этих снах всегда был Силуэт. Огромный, пугающий, окутанный черным дымом, но при этом дарящий невероятное, спасительное тепло. Стоило этому Силуэту сделать шаг навстречу, как Чимин просыпался в холодном поту, сжимая в руках одеяло и чувствуя, как его собственные волосы светятся в темноте призрачным персиковым светом. ​— Кто ты? — шептал он в пустоту своей комнаты, глядя на огни ночного города. ​Ему казалось, что его жизнь — это ожидание. Что всё, что он делает сейчас: танцы, учеба, прогулки с друзьями — это лишь прелюдия к чему-то грандиозному и страшному. В один из вечеров, возвращаясь с тренировки, Чимин случайно прошел мимо входа в элитный ночной клуб. Из открытых дверей вырвался тяжелый бит и запах озона. Блондин замер, его сердце пропустило удар. На секунду ему показалось, что из темноты клуба на него смотрят золотые глаза. Ноги стали ватными, а из глаз невольно брызнули слезы от дикого, невыносимого чувства тоски. ​Он прижал ладони к пылающим щекам. — Что со мной происходит? — выдохнул он, кутаясь в свой неизменный свитер. ​С каждым днем Чимину становилось всё труднее отличать реальность от того марева, что накрывало его, стоило лишь закрыть глаза. Сны перестали быть просто картинками; они стали более осязаемыми, чем прохладный воздух Сеула или твердый пол танцевального зала. ​Ему снилось небо, живое, вибрирующее, расцвеченное всполохами индиго и золота. И в этом небе всегда был Он. Чимин не видел лица, но видел Крылья. Огромные, величественные, они казались выкованными из стали и усыпанными алмазной крошкой. Когда эти крылья раскрывались, они закрывали собой весь горизонт, и блондин чувствовал, как по его телу разливается благословенное, жгучее тепло. В этих снах Чимин не мерз, он чувствовал, как горячие, сильные руки альфы, властные, покрытые странными метками обхватывают его за талию, прижимая к мощной груди. Он слышал рокот, похожий на мурлыканье огромного зверя, и просыпался от ощущения теплого дыхания на своей шее. ​Даже наяву, среди белого дня, это чувство не покидало его. Иногда, стоя в очереди за кофе или идя по парку, Чимин внезапно замирал. Воздух вокруг него на мгновение сгущался, становился плотным и горячим. Ему казалось, что за его плечом стоит некто невидимый, оберегающий его от всего мира. В такие секунды вечный холод внутри Чимина отступал, сменяясь покалыванием в кончиках пальцев, а его волосы начинали светиться тем самым персиковым светом, пугая случайных прохожих. — Ты как будто не здесь, Чимин-а, — ворчал его хореограф. — Соберись, через три дня финал конкурса. Твоё соло должно быть безупречным. ​Подготовка к сольному выступлению занимала всё время. Чимин выбрал сложный номер, танец с длинной, невесомой белой вуалью из тончайшего шелка. Это была история о душе, ищущей свой дом, и Чимин вкладывал в неё всю свою непонятную тоску. ​В день генеральной репетиции зал был пуст, освещенный лишь несколькими прожекторами. Чимин вышел на середину, босой, в легких белых одеждах, которые подчеркивали его хрупкость и изящество. Едва зазвучали первые аккорды — плачущая скрипка и глубокий рокот виолончели — блондин перестал быть человеком. ​Он закружился, и белая вуаль взметнулась в воздухе, словно живое существо. Его движения были болезненно нежными: он то прижимал шелк к лицу, словно ища в нем защиты, то отбрасывал его, раскрываясь навстречу невидимому зрителю. Каждый его прыжок казался затяжным полетом; он зависал в воздухе на доли секунды дольше, чем позволяют законы физики. ​В разгар танца Чимин внезапно почувствовал присутствие. Оно было сильнее, чем обычно. Запах озона и старой магии буквально пропитал зал. Блондину показалось, что он танцует не один — чья-то мощная энергия подхватывала его, направляла его руки, согревала его стопы, когда они касались пола. Он закрыл глаза, отдаваясь этому чувству. Вуаль в его руках начала светиться — едва заметные золотые искры срывались с ткани, сплетаясь в светящийся кокон. Чимин прогнулся в спине, его белые волосы с ярким персиковым отливом рассыпались по плечам, и в этот момент он выглядел как божество, случайно спустившееся на грешную землю. ​Танец закончился резким аккордом. Чимин замер на коленях, тяжело дыша, вуаль мягким облаком опустилась на его плечи. В пустом зале повисла звенящая тишина. ​— Кто здесь? — тихо спросил он, оглядываясь в полумрак кулис. Ему никто не ответил, но на мгновение в самом темном углу зала вспыхнули две золотые точки — холодные, властные, но полные такой бесконечной любви, что у Чимина перехватило дыхание. Он моргнул, и видение исчезло.