Дань варвара

Когда варвар вернул меня в свой шатер и принялся раздевать, я ожидал худшего. Надежды дать отпор не было никакой. Он возвышался надо мной, а мышцы на его руках казались больше моей головы. Мне только и оставалось, что рыдать и умолять его о пощаде. И он… смилостивился. Снял с меня одежду лишь затем, чтобы отмыть, а потом снова одеть. Потом сменил миску с водой на миску с едой и сначала кормил меня с рук, пока я не почувствовал себя достаточно в безопасности, чтобы взять ложку сам. Еда оказалась не такой уж плохой – мясо, подкопченное на огне, и какой-то овощ, которого я не знал. Я вообще был не слишком искушен в еде, всю жизнь не выезжая за пределы нашего города, так что не мог сказать, чем именно меня кормят. Только то, что еда была теплой и сытной, и он позволил мне есть столько, сколько я захочу. После двух с половиной дней без нормальной пищи я умирал с голоду и доел все, что он мне дал. Похоже, это его обрадовало: уголки его губ чуть приподнялись в слабой улыбке. Он предложил еще – уже из своей миски, – но я покачал головой. Я не хотел, чтобы он оставался голодным из-за того, что мэр отказался кормить меня, пока мы ждали прихода варваров. Да и если бы я съел еще хоть немного, меня бы вывернуло. Впервые за последние дни я был чистым, сытым и в тепле. Усталость тянула меня ко сну, но я упирался, слишком напуганный, чтобы закрывать глаза надолго. Он, должно быть, заметил: нахмурился, вытер руки, потом снова подхватил меня на руки и перенес на импровизированную постель. Не полез ко мне, не попытался воспользоваться моментом – просто укрыл одеялом и убавил свет в лампе, а сам сел в темноте доедать. Я старался не сводить с него глаз, чтобы заметить, если он двинется в мою сторону, но усталость взяла свое, и я провалился в сон довольно быстро. Проснулся я еще до рассвета от собственного дрожания. Было ужасно холодно, и одной подстилки подо мной и единственного одеяла сверху явно не хватало. Я свернулся клубком, стараясь затянуть ноги под слишком просторную тунику, чтобы согреться. Когда зубы начали так стучать, что я уже не мог их контролировать, варвар проснулся. Он лежал рядом, лицом к входу в шатер, но перевернулся, и я буквально всем телом почувствовал его взгляд в темноте. Я сжал зубы так, что заболела челюсть, лишь бы прекратить этот стук, но меня все равно трясло. А я никогда не был хорошим актером. Огромная рука легла мне на талию, подтягивая к груди варвара. Я мгновенно напрягся, боясь, что теперь-то, раз мы проснулись и лежим в одной постели, он наконец решит воспользоваться ситуацией. Но он лишь развернул меня лицом к себе, сунул мою голову под свой подбородок и обнял, полностью укутывая собой. Я понял зачем только тогда, когда его тепло просочилось сквозь кожу. Облегчение накрыло меня с головой, тело постепенно расслабилось. Он был горячий, как печка, и держал меня так, чтобы мне тоже было тепло. Очень скоро усталость снова утянула меня в сон, и я проспал, не разжимая объятий, до самого утра. Во второй раз, когда я открыл глаза, уже серело. Солнце еще не поднялось, но в шатре стало светлее. Я все еще был прижат к варвару, греясь о его тело. Часть меня отчаянно хотела снова закрыть глаза и еще немного притвориться, что я не продан собственным отцом клану варваров, который, скорее всего, в конце концов меня убьет, как только поймет, что толку от меня никакого. Я не был ни сильным, ни особенным. Они разочаруются, как только поймут, какой я бесполезный. Я прикусил губу, пытаясь сдержать слезы. Еще одно доказательство того, какой из меня "настоящий мужчина". Перед смертью мать называла меня "чувствительным". Братья говорили – "жалкий". Я научился прятать слезы, чтобы не привлекать их внимания. И варвара я тоже не хотел этим привлечь. Но меня разбудил не только холод – гораздо насущнее была другая проблема. В туалет хотелось так, что терпеть дальше было уже почти невозможно. Я не знал, куда тут положено ходить и разрешено ли вообще справлять нужду без присмотра, но будить варвара и нарываться на его гнев не хотелось еще сильнее. Я ерзал от дискомфорта, отчаянно уговаривая себя потерпеть еще, но выходило плохо: движения были слишком беспокойными, и варвар проснулся, распахнув глаза и нахмурившись. Он что-то спросил, но я не понимал ни слова. Я беспомощно покачал головой, разрываясь между страхом и физическим неудобством. А вдруг он сорвется, как отец… Он сел, повторил вопрос, сопровождая его жестом. Я догадался, что он спрашивает, что со мной, но сказать это вслух было унизительно. Щеки вспыхнули, я уткнулся взглядом в колени. – Мне… мне нужно отлучиться… – пробормотал я. Он ничего не ответил, и, когда я поднял глаза, выглядел скорее озадаченным. Тело не выдержало, я заерзал сильнее и в отчаянии прижал ладони к паху, пытаясь удержаться. Язык тела сработал лучше слов: его брови взлетели вверх, он встал и вывел меня наружу к длинному рву, вырытому вместо отхожего места. Что-то сказал снова, и, когда я сморщился, потер затылок, явно пытаясь подобрать способ объяснить. Он показал рукой в сторону леса и покачал головой: нельзя. Потом прошел пальцами по своей ладони, изображая бегущего человечка. Никакого бегства. Хотелось заверить его, что я и мысли такой не держу – мне просто не хватит смелости, – чтобы он не счел нужным прибегать к насилию, но я лишь кивнул, давая понять, что понял. Он отошел за линию деревьев, оставив меня с необходимым минимумом уединения. Когда я закончил, то поспешил обратно – слишком боялся дать ему хоть малейший повод рассердиться. До сих пор он обращался со мной мягко, но я не верил, что это надолго. Он вернул меня в шатер и жестом отправил обратно в постель. Солнце только вставало, было еще рано, и в этот раз он ко мне не лег. Лишь туже завернул в одеяло, чтобы я не мерз, а сам уселся на пол у лампы, которую вновь зажег. Похоже, он латал одежду, и размеренные движения его рук мало-помалу убаюкали меня еще раз. Когда я проснулся в третий раз, солнце уже поднялось, шатер заливал дневной свет. Варвар все так же сидел и работал, лицо спокойное, сосредоточенное. Пока он не смотрел в мою сторону, я позволил себе внимательнее его рассмотреть. У него были длинные каштановые волосы, виски выбриты, густая борода. Спал он с голым торсом, что казалось невероятным при таком холоде. Хотя, учитывая, какой он был горячий ночью, мороз, наверное, мало его трогал. Руки и грудь были покрыты татуировками – какой-то узор, выведенный чернилами по коже. Я не знал значения этих символов, но в определенном свете они казались почти красивыми. Когда он пришел за мной в город, на нем были ожерелья, но сейчас украшения лежали в стороне. Все это украшало его мощные мышцы и широкую грудь. Даже бедра у него были огромные. Я боялся даже вообразить, что скрывается в штанах, особенно если он собирался… использовать это против меня, но, к счастью, спал он не нагим. Если там все столь же пропорционально, как остальное тело, мне бы потом еще и кошмары снились. Будто почувствовав мой взгляд, он повернулся и приподнял бровь. Я тут же опустил глаза, едва не спрятавшись с головой под одеяло. – Корваш, – сказал варвар. Я не знал, что это значит, но, когда все-таки рискнул снова посмотреть на него, он поманил меня рукой. Я всхлипнул от страха, предчувствуя худшее, но он терпеливо ждал и не произнес ни слова, пока я не выбрался из постели и не подошел ближе, тщетно пытаясь удержать одеяло на плечах. Туника, которую он мне дал, прикрывала тело, но была настолько велика, что стоило сделать лишнее движение – и она тут же сползала, обнажая плечо. За то, что я подошел, он наградил меня мягкой улыбкой и легким кивком. Потом молча поднял меня, поставив перед собой. Я шумно втянул воздух и попытался отступить, но его руки крепко держали меня за бедра, отодвигая одеяло. – П-пожалуйста, не надо… – прошептал я. Не то чтобы он мог понять. Для него, возможно, это вообще звучало как призыв ускориться. Снимать одежду он не стал. Вместо этого поднял пару штанов, которые на вид действительно подходили мне по размеру, и, приложив к моим ногам, прикинул, как сидят. Он нахмурился, сжал губы – впрочем, судить было сложно: туника, как платье, скрывала все, что могла. Чтобы облегчить ему задачу, я протянул дрожащую руку к ткани: – Я… я могу примерить… Когда он бросил на меня вопросительный взгляд, я жестом показал, как натягиваю штаны. Это было ужасно неловко – разыгрывать пантомиму, – но помогло: он решительно кивнул и вложил одежду мне в руки. Более того, он отвернулся, давая мне хоть какое-то подобие уединения, и принялся рыться в деревянном ящике, пока я натягивал штаны. Они оказались чуть широки в талии, зато по длине сидели идеально. Я осторожно коснулся его плеча, и он, обернувшись, указал на подол туники, вопросительно приподняв бровь: можно ли приподнять? Я кивнул и зажмурился, мысленно умоляя, чтобы все закончилось быстрее. Он что-то пробормотал себе под нос, примеряясь, пощипал ткань по бокам, словно представляя, как можно ее ушить, а потом аккуратно стащил штаны, проследив, чтобы туника снова прикрыла меня полностью. Он был вовсе не таким, каким его рисовали городские байки. Там варваров сравнивали с дикими зверями, которые насилуют, грабят и вспарывают животы, не моргнув глазом. Этот… был совсем другим. Всего за короткое время, что я его знал, он вымыл меня, обработал мои стертые запястья, накормил, а теперь еще и шил для меня одежду. С нуля? Или перекраивал свою, чтобы подогнать под меня? Получалось, он буквально отдавал мне свои собственные вещи. Всегда ли так будет? Или он просто "подкармливал" меня, чтобы я стал посговорчивее, когда он наконец покажет свою истинную сущность?