he’s no angel but he is my religion

– Покажешь, что у тебя под юбочкой? Его крошка несогласно мотает головой. Покрытые синяками и ссадинами колени стискиваются сильнее, вжимая плиссированную ткань короткой клетчатой юбочки в матрас. Он сидит в крайне уязвимой позе, со скрещенными позади руками и лодыжками. Не связан, но двигаться не может, переживая, что любого неаккуратного действия единственная вещь, оставшаяся на нем, больше не спасет ни дюйма кожи в пикантных местечках. На откинутой назад шее быстро–быстро бьется жилка пульса, натягивая розовую шелковую широкую ленту, повязанную бантиком сбоку и заменяющую чокер, по вискам стекают капельки пота, маленькие светлые пряди волос липнут ко лбу, а впалый живот чуть содрогается под пристальным взглядом из тени. Уголком обрезанные концы ленты, ниспадая по гладкой груди, и при каждой волне вибрации, проходящей через оголенное тело от его дрожи, трутся о вставшие горошинки сосков, срывая дыхание. Он тихо и неглубоко дышит, всем нутром ощущая опасность, но сбежать не может – фигура выходит на свет. Единственный тусклый источник в полумраке это маленький настольный светильник в форме облачка, которым Чимин очень дорожит. Купил на первые заработанные деньги, впервые позволив себе нечто большее, чем базовые вещи. Побаловал себя. Правда, потом еще целую неделю корил себя за расточительность, но все равно любит этот крошечный предмет интерьера, делающий его комнату уютнее.  – Пожалуйста, крошка. Мне очень интересно.  Голос мягкий, чуть хриплый и приятно обволакивает вздрагивающие от каждого приближающегося шага внутренности. Чимин дергается в сторону от приближающейся фигуры, но все еще не может бежать. Ноги затекли от неудобного положения, поясницу ломит от широко расставленных лодыжек при плотно сомкнутых коленях, а заломленные запястья ноют. Он выгибает дугой тонкие брови и умоляющим взглядом преследует обходящего по периметру кровати мужчина. Тот тихой поступью обходит полукругом дрожащую фигуру, и, прежде чем остановиться возле хаотично наваленных у изголовья декоративных цветных подушек, мимолетным движением проводит по скомканной между бедер ткани клетчатой розово–белой юбочки. Касание не проходит теплом до кожи, останавливаясь где-то в плотных складках, но Чимин все равно замирает, задерживая и так крошечное дыхание, будто его уже схватили и собираются съесть.  Глаза закатываются, а тело пробивает видимая дрожь возбуждения, выгибая дугой хрупкое тело. Нечто сладкое, запретное охватывает разум Чимина от этого искрящегося нетерпением шепота, даже когда смысл слов ускользает, оставляя после себя только желание подчиниться.  – Я не могу пошевелиться… Крошка на пробу двигает тут же отозвавшейся болью лодыжкой и жалобно морщит прелестный лобик. Он знает, что сам виноват. Сам испугался, сам сжался, сам застыл, доводя и так натруженные мышцы до агонии. Чимин проводит на ногах большую часть дня, приземляясь после головокружительных пируэтов, вставая крошечным аккуратным прыжком на маленькие ступни после перекатов и кувырков, скользя на самых носочках по дощатому полу.  Чимин танцор. Самый разнообразный, он испробовал в своей карьере многие жанры: от уличного брейка до классического балета. Но ничто так не ложилось на его душу так органично, как свободолюбивый контемпорари. Он танцевал преимущественно босиком, предпочитая чувствовать музыку через вибрации на полу и для лучшего сцепления с поверхностью при сложных связках, но в последнее время стал отдавать предпочтение мягким розовым пуантам, влюбляясь в сочетание изящества балета с более раскрепощенными движениями современного танца, все больше.  Чимину никогда не претила его нежная сущность, он ощущал и впитывал силу своей чувственности с самого переходного возраста, когда тяга к сильным мужчинам, которые будут направлять и ласкать его, оберегая от мрачной действительности не всегда толерантного мира и грустных мыслей стала очевидной.  Он не сопротивлялся своим порывам, но всегда был осторожен. Всего двое мужчин смогли добиться его внимания, один еще во времена учебы в институте танцев, другой – коллега, такой же тренер, как и он, но бодибилдер. В то время, как Чимин феечкой перепархивал от одного ребенка к другому, обучая стандартным батманам и позициям, а сам после выматывающих своей постоянностью движений его стремящуюся к творчеству душу разминался на припрятанном в углу большого зеркального зала пилоне так, будто от угла, с которым его ноги смогут разъехаться в стороны зависит его жизнь.  Их отношения с неожиданно заглянувшим в зал именно во время таких внеклассных занятий качком–тренером были страстными, но недолгими. Чимин просто устал от бесконечной долбежки, которую тот принимал за секс, и в один момент ушел и от него, и из преподавания. Он хотел большего. Хотел связи, такой крепкой, что будет перехватывать дыхание от каждого касания, хотел свободы и легкого танца без отточенных годами постановок, хотел… дышать.  Чимин быстро нашел место, где ему предоставили необходимую свободу. Благодаря невероятной физической подготовке и сильному характеру, он смог пересилить свойственную его характеру скромность, и, закрыв маской лицо, выйти к манящему шесту, покачиваясь не на высоких стрипах, как делали другие танцоры и танцовщицы, а на розовых атласных пуантах, ставшие неизменной фишкой его номеров.   Розовый чокер из шелковой ткани, переливающейся в свете приглушенных софитов так вкусно, что так и тянет провести пальцами, почувствовать мягкость и трепет бьющийся под ней жилки. Плиссированная юбочка, чаще в  бело–розовую клеточку, но иногда и однотонных пастельных цветов, всегда короткая целомудренно, чуть выше, чем на ладонь от вечно избитых от усердных тренировок, и поэтому заклеенных милыми пластырями со зверушками, коленей, для чистоты образа, и все.  Он был неотразим. Изворачиваясь и хныкая от ощущения всех этих восторженных взглядов на себе, своей собственной красоты и твердого пилона под крохотными, но цепкими пальчиками, Чимин заводился просто невероятно, в чем потом скромно признавался горячему новенькому охраннику, заглянувшему к нему в гримерку с целью предупредить о скором закрытии клуба, в одну из тех жарких ночей, наполненных влажностью под юбочкой так сильно, что он просто не мог спокойно сидеть, поскуливая и ерзая жаждущей прикосновений округлой попой перед зеркалом, увитым круглыми лампочками от вобранного от зрителей и зажженного в нем самом возбуждения, сжимая в кончиках пальцев края единственного существенного предмета одежды на нем, которым оставался до конца номера всегда.  Так Чонгук и застал его: с раскрасневшимися от волны жара, охватившей хрупкое тело, в полном беспорядке на голове и глубокой потерянности в выражении лица.  Чимин не мог справиться сам, никогда не мог. Он не удовлетворял себя, не касался в целях получить наслаждение. Просто ждал, поджимая стиснутые узкими пуантами пальчики и едва слышно хныкал.  С той ночи они в эксклюзивных отношениях.  На ноющую коленку опускается тяжелая теплая ладонь, полностью обхватывая длинными пальцами сустав, и аккуратно распутывает ситуацию, в которой оказалась требующая внимания крошка. Чимин перестает заламывать запястья, оставляя опору на ладони, и вжимает друг в друга стертые колени уже перед собой, отклоняясь назад все больше. Предлагая себя. Он кажется потерянным так сильно, не осознавая, что с ним происходит, и почему так жарко, его хрупкие лодыжки изгибаются друг к другу, выдавая смущение, а мягкий подбородок клонится к ключицам в жесте покорности перед массивной фигурой.  Чимин весь дрожит, чуть не вскрикивая, когда татуированный палец с узловатыми, но невероятно трахательными костяшками ведет по его гладкой коже от все еще взрывающейся болью коленки до неестественно, кукольно выгнутой ступни, пуская за касанием мурашки по распаленному телу, пока не обхватывают в колечко из указательного и большого, с легкостью обвивая выпирающую косточку, поглаживая подушечками идеально ухоженную шелковистость. Чонгук слегка хмыкает в ответ на распахнутые в сдавленном вздохе плюшевые губы. Его тоже заводит их дикая разница в размерах, раскрепощать и выпуская на волю те самые животные инстинкты, что велят повалить маленькую крошку на тщательно выглаженное и аккуратно заправленное бежевое постельное белье, прижать всем весом того, кто под касание ощущается не тяжелее мягкой зефирки, и полностью уничтожить, помогая ему справиться.  Спасая их обоих от жажды, что сейчас сушит горло, не давая сделать полноценный вдох.  Душно.  – Котенок…. покажи.  Уже почти приказ.  Чимин знает, когда нужно перестать играть и капризничать, поэтому чуть ведет округлыми бедрами, потирая их друг о друга, тем самым, подтаскивая ткань выше. Недостаточно. Он вздрагивает от недовольного рыка и чувствует, как в носу начинает щипать, выдавая подступающие непрошенные слезы.  Им недовольны.  Он плохо старается.  Плохой, плохой, плохой Чимин.  Пальцы на лодыжке сжимаются все сильнее, пока железная хватка не охватывает страхом содрогающуюся тихим рыданием грудь, и Чимин торопливо разводит колени, пока не стало еще больнее, искоса поглядывая на тень сбоку, но не смея поднять голову и встретиться с прожигающим взглядом.  – Хорошая девочка.  Слезы все таки вырываются наружу, пока Чимин, еле держится с онемевшими тонкими запястьями, еле справляющимися даже с таким маленьким весом, как его точеный образ, с уязвимо разведенными коленями, что все еще саднят от неудобной позы и стертой покрасневшей кожи, от пристального взгляда, облизывающей до костей оголившиеся под задравшейся юбочкой участки его тщательно охраняемой нежности, и сильной татуированной руки, с легкостью обхватывающей его вывернутую щиколотку и сейчас отставляя ее все дальше от другой, раскрывая все больше мест для своего пытливого наблюдения, открывая под себя, как куклу, двигая неподвижные конечности.  Ему плохо. Кидает то в жар, то в холод, а тело реагирует на одно касание слишком сильно, хочется одновременно содрать с себя кожу, выйти на воздух, сбежать, почувствовать больше… Он выбирает последнее.  Пухлые розовые губы, искусанные, но сохраняющие первоначальный блеск, вздрагивают в напрасной попытке вымолвить хоть слово, начать умолять или просить тень о чем–то, о чем–нибудь, но пристальный взгляд парализует голосовые связки, одним движением зрачков, за которыми почти не видно радужку, впрыскивая в жертву паучий яд.  В мягкой тишине вдруг раздается звонкий щелчок, вынуждая Чимина снова захныкать от неожиданности, ведь он не смотрит, что делает его господин, ему слишком боязно испугаться и попросить остановиться, тупит глаза, топит расфокусированный взгляд в нежный цвет измятой ткани. Он вздрагивает от контраста температур, когда горячую, почти обжигающую ладонь на лодыжке сменяет металл звякнувшего наручника, сразу же сцепленного со столбом в изножье кровати, и весь трепещет, осознавая, что Чонгук использовал те, что для рук.  Его узкая щиколотка с легкостью вмещается в отверстие под запястье, но Чимин все равно не рискует двигать ногой, во избежание новых травм. Металл ничем не покрыт, и с легкостью натрет чувствительную кожу, поэтому Чимин застывает еще больше, чем до этого, чего Чонгук, желая полного повиновения и неподвижности и добивается.  – Ты прекрасен. Давай поиграем.