Общая теория относительности

Закатные цвета наверняка красиво смотрятся на небе, но Чуя видит лишь их отражение в карих глазах напротив. — Вот скажи мне, Дазай, — начинает Чуя, сразу же запивая слова терпким виски. — Какого хрена ты здесь делаешь? — продолжает он и ставит хайбол на стол с громким звуком.  — Смотрю, как Чиби страдает от алкоголизма. — Я не… Тц, — Чуя устало откидывается на спинку дивана. Он не уверен с чем вообще хотел поспорить, с этим извечным «Чиби» или старой шуткой про алкоголизм, когда они оба знают, что из них двоих, Чуя не тот, кто страдает от зависимостей. Ну разве что от одной. Которая пошла за ним в его квартиру, напевая уродские песни о самоубийстве, взломала замок, после того как Чуя захлопнул перед ней дверь, и бесцеремонно заняла один из диванов, открывая украденную с барной стойки бутылку виски. Отвратительная зависимость, если быть откровенным. — Ты чего-то ждешь, — вновь пытается Чуя. — Чего? Слышится шуршание со стороны второго дивана, затем звук шагов, и спустя секунду Дазай наклоняется над Чуей. Так близко, что его волосы падают на лоб Чуи, смешиваясь с рыжими прядями. — Доказательств, — говорит Дазай, облокачиваясь рукой о спинку дивана, рядом с головой Чуи. — Полагаю, Катай-кун отправит мне их после полуночи. Чуя ощущает его дыхание на губах. Близко, но недостаточно. Он хватает Дазая за рубашку и притягивает ближе, ближе и ближе. Так, чтобы Дазай уловил каждую эмоцию в его глазах. — Ясно. — Чуя на секунду смотрит на его губы, прежде чем усмехнуться. Лицо Дазая никак не поменялось, а значит этот придурок больше всего ждёт вовсе не доказательств, а уже предсказанных на 100 шагов вперед реакций. Чуя не пытается удивить его. Он будет следовать именно тем событиям, что крутятся в голове Дазая. — Но меня дела агентства не касаются. Так почему ты ещё здесь? — Последние слова он говорит тише и слегка касается губ Дазая своими. Дазай резко выдыхает и поддается вперед, но тут же получает кулаком в живот, следом по лицу и, как вишенка на торте, Чуя пинает его по ногам. От последнего удара Дазай быстро отпрыгивает и предусмотрительно отходит на безопасное расстояние, держась за челюсть одной рукой. С уголка губ сбегает струйка крови, за которой Чуя наблюдает с нескрываемым удовлетворением.  — Разве ты не этого ожидал? — Чуя выгибает одну бровь, вставая с дивана и разминая руки. Дазай улыбается разбитыми губами, отводя руку от лица, и тянет беззаботным голосом: — Я думал, Чуя будет медлительнее. — Плохо думал, придурок. Подумай ещё, — он хватает светильник со стола и бросает его в сторону Дазая.  Дазай уворачивается и смеётся. Этот звук вновь что-то делает с Чуей, совсем не в хорошем или приятном смысле. Только раздражает ещё сильнее. Чуя преодолевает пространство между ними с пугающей скоростью и хватает Дазая за воротник. — Проваливай, — шипит он в улыбающееся лицо. Дазай улыбается так, будто зрелище перед ним приносит ему искреннее удовольствие, будто показывает себя настоящего, будто им снова по восемнадцать, и они откровенно зависимы друг от друга. Будто весь остальной мир не имеет значения, пока он может смотреть на Чую.  Чуя вздрагивает от последней мысли и отпускает Дазая. У него были причины считать, что у Дазая развивались чувства к нему раньше, но сейчас это не имеет смысла. Он не нужен Дазаю так же, как сам Дазай больше не нужен ему. Они не принадлежат друг другу и, возможно, не принадлежали никогда.  По крайней мере, это откровение перестало вызывать ураган эмоций внутри.  Теперь это лишь прошлое, которое не стоит ворошить странным поведением Дазая. Чуя отлично видит, что для Дазая он всего лишь простой способ избежать реальности ненадолго, отвлечься и не думать. Может быть, возможность снять стресс. Но для Чуи это не так. Он всегда знал, что они чувствуют по-разному. Дазай подчиняется рациональности и ожиданиям, пока Чуя живет на полную катушку и любит неожиданности, но этим они и подходили, словно неправильные детали, но вставшие идеально на свои места. Теперь Дазай не в восторге от рациональности, если она связана с Чуей, а Чуя ненавидит неожиданности, приходящие вместе с Дазаем. Они не подходят. И они не понимают друг друга. Чуя бросает острый взгляд на Дазая, который проницательно смотрит в ответ темной бездной, привлекающей ближе в свои объятия. Нет выхода, ведь если долго вглядываться в бездну… Вряд ли Ницше врал. Чуя чувствует, как чужой цепкий взгляд проходится по нему, изучая снаружи и изнутри. Как же это всё заебало. Хочется поскорее разобраться с новой группировкой, убраться подальше от агентства и больше никогда не видеть Дазая. Но сильнее всего хочется выспаться, чтобы прочистить голову от неудобных мыслей. Поэтому Чуя проходит мимо Дазая в соседнюю комнату, закрывает дверь на ключ с противоположной стороны и падает на кровать, не потрудившись переодеться перед этим. Глаза слипаются мгновенно.  Дазай тот ещё ублюдок, но он всё равно ценит Чую по-своему. Да, по-извращенному, как интересную игрушку или милое дополнение к бесцветной жизни, но это всё ещё чувства, продолжающие мешать его рациональности, приковывать к Чуе доверием и манить неопределенностью, ведь для Дазая редко бывает что-то неизвестно или непонятно.  Когда им было по восемнадцать, их отношения начались и закончились сами собой, но Чуя до сих пор помнит, как Дазай тихо стонал его имя, смешивая его с беспорядочными «твой» и «принадлежу», пока Чуя трахал его. Это была самая отчаянная ложь, в которую Чуя ни разу не поверил, но чертовски хотел. В конце концов, он всего лишь человек, несмотря на многочисленные отрицания. Иногда невыносимость недосказанности захватывает его, и он готов сорваться и прийти к Дазаю среди ночи, чтобы потребовать уже неактуальных ответов, но он знает, что может не пройти сквозь защитные механизмы, не увидеть через призму тысячи масок, что-то упустить из-за раздражающего голоса Дазая, который специально будет пытаться помешать ему. Или он может не принять заготовленные острые, словно ножи, слова Дазая, когда тот почувствует себя уязвимым.  Чуя знает Дазая и знает, что легко не будет. Может, именно поэтому ему так нравилось в восемнадцать и не отпускает до сих пор. Может, именно поэтому он никогда не попытается на самом деле спросить Дазая о том, что он чувствовал к нему, помимо обжигающего желания, сопровождающего их при любом взаимодействии. Чуя засыпает, прокручивая сегодняшний день в голове, но думая не о миссии и тысячи неспасенных жизней, а о человеке, что должен был давно стать чужим.

***

Он просыпается с первыми лучами рассвета, но, к сожалению, не потому, что выспался. — Блять, Дазай, — шипит Чуя, выпутываясь из длинных, вездесущих рук бинтованного придурка. — Какого хрена? — И тебе доброе утро, солнце. Рад, что ты такой же милый по утрам, как и всегда, — усмехается Дазай, отпуская его.  Чуя не пытается спросить, что он здесь делает и не пытается понять. Лишь пихает его, сбрасывая с кровати, и с удовольствием вслушивается в болезненный стон.  Дазай на самом деле не лежал с ним на кровати или что-то в этом роде – Чуя бы почувствовал и мгновенно проснулся. Скорее всего он пришел пару минут назад, как бродячий кот, присел рядом и схватил Чую за плечи, чтобы разбудить самым неприятным образом. Просто потому что он может.  И несмотря на то, что Дазай предвидел со стопроцентной точностью, что Чуя сразу же столкнет его с кровати, он никогда не стал бы противоречить желаниям Чуи, поэтому и не пытался бороться. На удивление, он всегда ставит потребности Чуи выше, чем весь остальной мир. Неважно в шестнадцать, в восемнадцать, в двадцать два или сейчас.  И, быть может, это привилегия, ведь Дазай не стал бы делать подобное для любого другого живого человека, но это все ещё не болезненная зависимость, которую испытывает сам Чуя по отношению к нему. Да, Дазай ему не нужен, но это не значит, что Чуя не хочет его. Дазай с театральным вздохом поднимается, отряхивается и наигранно разочарованно качает головой. — Я всего лишь хотел сообщить, что теперь у нас есть доказательства и почти точное местоположение лаборатории вражеской группировки. — Забираясь ко мне в постель? Глаза Дазая сверкают, и в них мелькает неподдельное веселье. — Если бы я действительно забрался к тебе в постель, мы бы сейчас не разговаривали. — Да, потому что проблематично разговаривать с трупом, — рычит Чуя. — Завязывай с этим, Дазай. Дазай с неискренним любопытством наклоняет голову на бок. — С чем? И это лишь больше заставляет Чую думать, что Дазай просто играется с ним. Он устало вздыхает, вылезая из постели и, подавив зевок, вновь бросает взгляд на Дазая, чувствуя, как голова прочищается, а беспорядочные мысли строятся в логические цепочки. — Ты сказал «лаборатория». Значит, они и в правду ставят эксперименты над эсперами? — спрашивает Чуя, игнорируя предыдущий вопрос.  Дазай кивает. — Да. Надевают ошейник, блокирующий способность. Грубо говоря, садят на поводок, — он усмехается. — Чуе бы не понравилось. — Откуда ты… — Чуя не договаривает, быстро понимая. — Сакагучи. Вот как Дазай узнал о способностях врагов, о месте, где находится группировка, о том, что там происходит. Сакагучи Анго не похитили – он сам подставился.  — Тогда какого хрена мы ждали какие-то доказательства, если ты и так всё знал? — с гневом спрашивает Чуя. Ему кажется, будто его обвили вокруг пальца. Раньше он был в курсе всех планов Дазая, а сейчас, как и остальные, остается в дураках с отстойными картами на руках.  — Доказательства нужны для Мори, — Дазай пожимает плечами. — Чтобы предоставить их в обмен на помощь. Нам понадобятся минимум два отряда элитных бойцов.  — Если бы я сделал запрос, мы бы получили людей и оружие, не теряя времени. — И ты бы мне так просто поверил и повел людей неизвестно куда? — глаза Дазая светятся от ярких эмоций. Ни одной хорошей. — Да, — тише, но с тем же пылом говорит Чуя. Дазай смотрит на Чую мгновение пустеющим взглядом, без прежней бури, прежде чем коротко кивнуть. — Хорошо. Сделай запрос. Чуя подавляет злость и раздражение и подчиняется Дазаю. Спасти город сейчас намного важнее.

***

Спустя несколько часов они подходят к непримечательному заброшенному зданию недалеко от порта с двумя отрядами шестерок. Небо вновь окрашивается в яркие закатные цвета, а Чуя снова не смотрит на обыденную красоту, захватывающую дух по-особенному и в особенные дни, потому что все его «особенные» дни поглощены работой. — Это сердце территории Портовой Мафии, — замечает Чуя со смирением. — Они всё время были у нас перед носом. С гребаной лабораторией. — Теряйте хватку, — хмыкает Дазай. Он достает отмычку и ловко прокручивает её в пальцах. — Что насчет «Цирка»? Или тебе больше по душе «Июньский дождь»? — спрашивает беззаботно, ковыряясь в замочной скважине. «Цирк» и «Июньский дождь» – названия старых, давно неактуальных стратегий неожиданного появления. Чуя помнит каждую до мелочей, но, конечно, не признается в этом.  — Действуем по плану, — говорит он, когда замок щелкает, и Дазай торжественно ухмыляется.  Эта ухмылка не острая, режущая до крови, наоборот, смягченная по краем и чертовски красивая. Чуя может представить Дазая над собой с этой ухмылкой на губах, его тихий шепот и звук толчков, заглушающий стоны Чуи. Может, но никогда, блять, не будет. Потому что чревато возбуждением, самоанализом, пассивной агрессией и раздражением на весь мир из-за одного ублюдка в бинтах и его самой обычной внешности.  Если красота в мелочах, вроде этой улыбки, то Чуя хочет ослепнуть и никогда не созидать. Двери распахиваются, и Дазай заходит первым легкой и беззаботной походкой, держа руки в карманах тренча и тихо напивая какую-то мелодию. Он точно знает, что сейчас ему ничего не угрожает. Чуя более осмотрительно заходит следом, быстро оглядывает заброшенное помещение, едва задерживая взгляд на абстрактных картинах, покрытых заметным слоем пыли, оборванных обоях не первого качества, несколько раз переклеенных, и истоптанном полу, и падает короткий знак рукой отрядам за его спиной. Они понимают безмолвную команду и следуют за ним. — Ты знаешь, где вход в лабораторию? — спрашивает Чуя, проводя рукой в перчатке по одной из непонятных картин. Современное искусство – лишь оправдание утраты красоты слов, аккуратности мазков и чувственности мелодий, потому что вряд ли такое дерьмо, как картина перед ним, может вызвать какие-либо эмоции. А искусство создавалась именно для ярких эмоций и затяжных чувств. — Ты можешь мне кое-что пообещать, Чуя? — вопросом на вопрос отвечает Дазай, разворачиваясь и бросая задумчивый взгляд на Чую. Чуя выгибает бровь. — Нет. — Не прикасайся к неизвестным предметам и не используй Порчу, — Дазай едва заметно хмурится, с несвойственной ему серьёзностью. — Мы не знаем, как «вирус» отреагирует на твое тело в состоянии Порчи, если ты заразишься. Чуя резко разворачивается и смотрит на Дазая широко распахнутыми глазами. — Но «вирус» не должен действовать на эсперов! — он раздраженно сверлит Дазая взглядом, пытаясь вспомнить их разговор на складе.  У Дазая были две равноценные теории не только о работе способностей, но и в целом о новой группировке, и он склонялся к той, где эсперов забирали для экспериментов. Но… Чуя понимает одну деталь в тот же момент, когда Дазай её озвучивает. — Я этого не говорил, — замечает он с искорками веселья в глазах, которые ни к месту и чертовски не вовремя. Чего-то подобного стоило ожидать от Дазая: сказать крайне важную информацию в логове врага, когда они на грани драки. Но Чуя всё равно чувствует, как кровь закипает и струится по венам к сердцу, наполняя его знакомой злостью. И менее очевидной обидой. Он в очередной раз остался в дураках, хотя раньше был уверен, что способен читать Дазая и его планы до мелочей. Это напоминает ему о ночах в слишком большой для одного человека кровати, о долгих поисках, о неизвестности, о ненависти и тоске одновременно.  Чуя думал, что успокоится, если убедится в живучести Дазая в восемнадцать. И также, Чуя думал, что перестанет цепляться за прошлое после встречи с Дазаем в двадцать два. Но несмотря на то, что он вырос, изменился, стал увереннее – Дазай смог нажать на все нужные кнопки с легкостью, знакомой им обоим.  Уход Дазая может и повлиял на него, поселив в груди ростки неочевидной боли, но, в конце концов, после возвращения Дазая, Чуя не может отделаться от одиночества. Дазай смотрит на него выжидающе, вероятно предвидев его вспышку, и этот взгляд тушит искру внутри Чуи так же быстро, как поджег её пару минут назад.   — Я не буду использовать Порчу, — просто говорит Чуя, проходя мимо него. Не совсем обещание, но они оба знают ценность этих слов. Дазай безмолвно следует за ним, скорее всего быстро просчитывая исходы их диалога и пытаясь найти ошибку в своих расчетах. С огромной вероятностью он её находит. Может быть, даже испытывает к Чуе сочувствие, если не жалость. Хотя, одно дерьмо. Жалость хитрая, словно тысячи масок Дазая, и скрывает свои собственные мотивы, тогда как сочувствие пронзает искренностью, но раздражает схожестью с жалостью в пустых утешениях. Они – две стороны одной медали.  Чуя останавливается у выделяющихся из общего декора каменных колонн, наклоняет голову и оценивающе осматривает их. — Чем раньше было это здание? — задумчиво спрашивает он. — До принятия закона об окончательном запрете проституции в 1958 году, это место, вероятно, значилось как бордель среднего класса, — тихо говорит Дазай, — Но, после закрытия, оно стало не больше, чем банальным притоном. — Как жаль, — бормочет Чуя, в последний раз глядя на тонкую, почти ювелирную, работу, вырезанную на белых колоннах, прежде чем двинуться дальше. — Почему новая группировка выбрала именно это место? Уверен, в Йокогаме есть множество других заброшенных зданий с подвалами. И подальше от порта. — Ты сам ответил на свой вопрос, — усмехается Дазай. — Дело в расположении. — Ты думаешь, что они охотятся на меня. — Я знаю, что они охотятся на тебя. Разве я когда-нибудь ошибался? Чуя бросает хмурый взгляд на Дазая, но никак не комментирует его слова, сказанные с насмешкой и непоколебимой уверенностью. К черту Дазая, его пустые ухмылки и раздражающие чувства Чуи. Просто к черту. Они полностью обходят здание борделя за 15 минут, не задерживаясь надолго в комнатах или общих зонах, несмотря на очевидную красоту места, скрытую под слоями затхлости. Может быть, стоит сдаться Дазаю и дать ему руководить миссией, а не выебываться своим явным отсутствием информации, потому что Дазай наверняка уже нашел вход в лабораторию или спросил у Сакагучи до начала миссии, но ему слишком нравится издеваться над Чуей и позволять ему играться в главного, хотя они оба знают, что в миссиях Двойного Черного Чуя кто угодно, но не главный. Они всегда на равных.  Они также оба знают, что Чуе нравится передавать контроль в руки Дазая. Будь то миссия, Порча или секс.  Но раньше это работало и наоборот. Дазай приходил к нему, как бродячий кот, приставал и манипулировал, чтобы Чуя вытрахал каждую мысль из его головы. Ему нравилось точно озвучивать свои желания, почти требовать их исполнения, но в моменте срываться на тихие просьбы, нравилось кончать до тех пор, пока он физически не сможет больше, нравилось всецело принадлежать Чуе на какое-то время. Дазаю нравились их отношения.  Пусть этого и не было достаточно, чтобы продержаться до сегодняшнего дня. — Дазай, — окликает Чуя, оборачиваясь. Он вкладывает в звук чужого имени некоторые из невысказанных мыслей. Дазай наклоняет голову на бок, проницательно глядя на Чую секунду, затем в глазах мелькает понимание, а губы растягиваются в мягкой улыбке. — Чуя хочет, чтобы я выполнил работу за двоих? — беззаботно спрашивает он. Чуя в ответ выгибает бровь, и Дазай хмыкает. — Как грубо. Что ж, следуй за мной и не забудь прихватить шестерок. Возможно, их связь всё ещё имеет место быть где-то на уровне легких, вплетаясь между альвеолами, связываясь с капиллярами, проникая глубже и сливаясь с кровью. Так жизненно необходимо, что хочется перестать дышать. Чуя закатывает глаза, выбрасывая анатомию и остальные мысли, не связанные с миссией, из головы, отдает приказ отрядам позади и беззвучно следует за Дазаем шаг в шаг.  Они возвращаются на первый этаж, вновь проходят мимо колонн и останавливаются около занавесок, ведущих в своеобразную общую зону, где куртизанки раньше танцевали и развлекали гостей, подливая алкоголь и громко смеясь. Дазай отодвигает шторы, открывая вид на самодельную небольшую сцену, которую Чуя осмотрел не так давно, и бросает оценивающий взгляд на сгнившие доски. Он быстро что-то высчитывает в голове, затем кивает сам себе и поворачивается обратно к Чуе. — Пусть один отряд останется здесь в качестве охраны, — говорит он. — Второй пойдет с нами. Это разумно. Вряд ли вся группировка находится в лаборатории, и чтобы избавиться от неожиданных гостей в будущем, лучше заранее прикрыть спины. Чуя согласно кивает на слова Дазая и бросает взгляд на капитана одного из отрядов. — Тадзаки, твой отряд останется здесь. — Не этот, — перебивает Дазай, слегка прищурившись. — Тадзаки-кун, в чем заключается твоя способность?  Широ Тадзаки вопросительно смотрит на Чую, спрашивая разрешения на разглашение личных данных врагу, и получив утвердительный кивок, хмурится, но без возражений подчиняется. — Ничего особенного, сэр. Я могу на короткое время создавать щит. — Сгодится, — говорит Дазай, постукивая указательным пальцем по подбородку, словно глубоко задумавшись. Чуя знает, что это всё показательное. Также, Чуя знает, что, вероятно, Широ Тадзаки долго не проживет. — Его отряд пойдет с нами. Чуя пока не совсем понимает зачем Дазаю ещё один пользователь способности, и откуда он вообще знает, что у Тадзаки есть способность, но решает просто довериться. В конце концов, это у них всегда получалось лучше всего. Пусть внутри и зарождается знакомая злость на самовольное поведение Дазая, он может только пробормотать парочку грубых оскорблений, которые Дазай легкомысленно пропускает мимо ушей, и отдать приказ второму отряду караулить периметр. Отряд подчиняется, разбредаясь по зданию внутри и снаружи. Они встают в идеально отточенные позы, словно солдатики, и ждут новых приказов или угрозы.  Чуя, тем временем, подходит к Дазаю и раздраженно спрашивает: — Что ты задумал? Выкладывай. — Какого ты мнения обо мне, Чуя? Я как открытая книга, — театрально вздыхает Дазай. Как открытая книга, как же. — Самого худшего. — Чуя хватает его за воротник и затаскивает за кулисы, подальше от любопытных глаз ожидающих подчиненных. — Говори, — требует он, встряхивая разок для профилактики. Дазай не шевелится, но смотрит пронзительно, в самую глубь, скрывая собственные тайны, но вытаскивая наружу чужие этим взглядом. Вся напускная легкомысленность слетает разом, возвращается расчетливое и холодное выражение лица, а губы растягиваются в острой ухмылке. Она будет резаться об уязвимые места Чуи, пуская горячую ярко-красную кровь. — Говори, Дазай, — вновь требует Чуя, сильнее сжимая перебинтованное запястье. Дазай моргает, затем хмыкает и наклоняется ближе, к самому уху, обдавая горячим дыханием и невидимой угрозой. — Раньше ты называл меня по имени, если хотел что-то получить. — Он невесомо касается плеча Чуи. — Может, попробуешь ещё раз? Сукин сын.  Вот и что он заладил сегодня? Чего пытается добиться? Чуя резко выдыхает и делает большой шаг назад, отпуская Дазая, секунду осматривает ухмыляющееся лицо, а затем замахивается и бьет его кулаком в живот.  Дазай отшатывается и морщится. — Ну и силы в этом маленьком теле, — бормочет он. — Лучше бы столько ума было.  — Повтори, — рычит Чуя, вновь замахиваясь.  В этот раз Дазай благоразумно уворачивается и поднимает руки вверх в знак капитуляции. — Ну-ну, Чуя-кун, успокойся.  — Я, блять, спокоен. Это у тебя какая-то хуйня со вчерашнего дня.  — М? — Дазай в недоумении наклоняет голову на бок, вопросительно глядя на него. Чуя лишь отмахивается от этого искренне любопытного и почти невинного взгляда. Дазай просто такой… настоящий сейчас. И это не вяжется с его насмешками и холодной рассудительностью минутой ранее, с его непомерно сильным желанием вывести Чую из себя, заставить то ли убить, то ли поцеловать.  Может быть сразу оба варианта. С Дазаем никогда не угадаешь. Но, Чуя готов поставить свое окровавленное сердце на кон, Дазай точно знает, что делает. И несмотря на открытость и откровенность, Чуя больше не поведется. С него хватит бесконечных извращенных игр и манипуляций, в восемнадцать наигрались, сейчас уже как-то не весело. Сейчас до отвратительности невыносимо, потому что доверие, каким оно было раньше, не вернуть, но и от его более разбитой формы тоже не избавиться. Если их доверие – лишь осколки, то Чуя не понимает, почему оно продолжает непрерывно работать и связывать их по рукам и ногам в одно целое, заставляя чувствовать всё то, что они проебали.  Ну, Дазай проебал, а Чуя снова стал соучастником. Как обычно. — Забей. — Чуя отворачивается и шагает в сторону отряда, мимолетно осматривая строение сцены.  Он быстро догадался о том, что вход в лабораторию, вероятно, находится снаружи здания, но всегда найдется лазейка, если знаешь, где искать. И Дазай, очевидно, не просто так засматривался на конструкцию сцены пару минут назад.  Доски под ногами выглядят едва ли сносно – лишь хрупкая структура, продержавшаяся годы на хлипком энтузиазме. Сломать их не составит труда. — Какой план? — спрашивает Чуя, проламывая ногой сгнившие доски. Щепки летят во все стороны, а скрип кажется громким в привычной тишине здания. Под обломками открывается вид на часть каменной лестницы, ведущей откуда-то снаружи. Она выглядит менее привлекательно, чем должна с учетом возраста и других мелочей времени, но Чую это интересует в последнюю очередь. Он спрыгивает вниз, на всякий случай контролируя приземление способностью, и смотрит в образовавшейся проем. Из дыры на него глядит лохматая голова Дазая. Он проходится изучающим взглядом и удовлетворенно хмыкает. — Предельно простой. Заходим, убиваем и выходим.  Чуя не верит в это дерьмо, поэтому криво ухмыляется в ответ. — А пробелы ты сам заполнишь? — Я не оставляю за собой пробелов, — заявляет Дазай, слегка наклоняя голову для лучшего обзора. — Да. Ты оставляешь только людей.  Взгляд Дазая меняется на что-то острое, режущее и резкое до такой степени, что хочется прикусить язык. Тем не менее, Чуя не жалеет.  Он смотрит на Дазая в ответ с вызовом и думает, что в эту игру могут играть двое. На каждую попытку придурка вспомнить прошлое, он придумает несколько интересных способов заставить его никогда о нём не говорить. Вряд ли сработает, конечно, но Чуе нравится пробовать и получать новые реакции. — Тадзаки! Спускайтесь, — кричит Чуя, когда пронзительный взгляд Дазая смягчается до кровавых граней. Безвредных, но пустых, как приставленный к виску пистолет: знаешь, что выстрелит, хотя уже плевать.  Его люди один за другим спрыгивают на лестницу и разбредаются по узкому пространству. Завершает их небольшую шеренгу Дазай, который ловко приземляется, но морщится, когда разгибает колени. На самом деле, Дазай всегда казался хрупким, как фарфор. Красивый, дорогой и быстро бьется. Выглядит недосягаемым, всегда лежит на верхней полке, и достают его только для особых случаев, вроде миссии, где нужен гениальный план, или секретного поручения. Сейчас же Дазай едва тянет на обычный стеклянный стакан, который при падении не разобьется и не треснет, но издаст пронзительный звук, требующий немедленного внимания.  Может быть, он изменился. Действительно стал новым человеком и чистым листом, но темнота внутри, как плесень, будет распространяться несмотря ни на что. Неважно вырежешь её или замаскируешь – она всё ещё где-то там, отравляет внутренности своим существованием. Поэтому будь то дорогостоящий фарфор или обычное стекло – внешняя оболочка не скроет внутренних потертостей. Иногда Чуе не верится, что это всё принадлежало ему.  Отряд медленно и осторожно пробирается вперед, пока Чуя и Дазай идут сзади, бросая друг на друга изучающие взгляды. Никто не пытается нарушить тишину, давно въевшуюся в их отношения, кожу, внутренние ткани и клетки. Она – часть их, как и недосказанность, которую они нездорово игнорируют.    Дорога не занимает много времени и спустя пару минут перед ними предстает вид на большие железные двери. Чуя вновь переглядывается с Дазаем и кивает. Нет смысла заходить тихо, если они уже навели шуму в здании, когда обыскивали всё вокруг и ломали доски на сцене. Поэтому Чуя без зазрения совести подходит к дверям, легко касается их кончиками пальцев в перчатках и, без интереса наблюдая за тем, как красное свечение обхватывает каждый сантиметр, делает шаг назад. Затем он едва заметно двигает рукой, и двери вылетают в разные стороны. Белые стены, запах хлорки и лекарств и люди в халатах – это то, что возможно каждый из присутствующих ожидал увидеть, как только двери лаборатории «распахнулись» для них, но их встречает потрескивающий свет ламп, въевшаяся в серые стены кровь, два ряда железных клеток по обеим сторонам и едкий запах цианида.  Чуя морщится и слегка дергает плечами, приковывая к себе полное внимание ржавых глаз Дазая. — У меня есть план, который не включает твое прямое присутствие, — тихо говорит он. Его голос странно мягкий, обволакивающий пустотой, такой же родной, как и тишина между ними.  — И ты в нем уверен? Дазай усмехается. — Нет, — говорит он, и его ухмылка смягчается до чего-то слишком нежного, если бы понятие «нежность» существовало между ними. — Но я пойду на него, если ты так пожелаешь. Пойти на риски просто так? Чуя может быть жестоким человеком и убийцей, но он не моральный урод. Мир никогда не будет ценностно правильным и уж точно не достигнет баланса, к которому безуспешно стремится, потому что грани размываются, а желания меняются со временем и быстро меняющимися событиями, поэтому нет смысла зацикливаться на прошлом, когда рядом стоит настоящее и говорит, что будет уважать твои чувства. Точнее, прошлое, достающее его даже в настоящем.  Лаборатории действительно пробуждают в Чуе почти инстинктивный животный страх и панику, вбитые в кости тяжелыми воспоминаниями, раздробленными мыслями и смешанными чувствами, но он быстро берет себя в руки и сбрасывает наваждение, проворачиваясь к Дазаю всем телом. — Спасибо, — так же тихо говорит он, заглядывая Дазаю в глаза. Чуя искренне благодарен ему за этот жест, благодарен за своеобразную заботу, означающую, что умрут все, кроме Чуи, благодарен за мягкость и благодарен за то, что Дазай, кажется, тоже ещё не готов полностью расстаться с их общим прошлым. — Но мне это не нужно, — добавляет Чуя, скалясь. — Давай лучше скорее узнаем в чем соль всего происходящего дерьма.  Дазай ещё секунду пристально смотрит Чуе в глаза, прежде чем растянуть губы в острой ухмылке. — Как скажешь, партнер. Чуя даже не злится на старое прозвище, думая лишь о хорошей бойне впереди и об уважении, которое продолжает прослеживаться в любом взаимодействии с Дазаем.  Они ведь больше не обязаны быть связанными друг с другом, но их доверие – это экспериментально установленная строгая пропорциональность. И если бы Дазай был инертной массой, а Чуя – гравитационной, то это позволяло бы говорить об их равенстве при выборе подходящих единиц. Разве не в этом суть принципа равенства гравитационной и инертной масс?  Разве не в этом суть партнерства?