In this darkness, I will be with you

Установочный круг на домашнем Гран-при должен был стать триумфальным началом, но превратился в реквием. Мельбурнское солнце, еще минуту назад казавшееся таким приятным, теперь жгло сквозь визор, словно обвиняющий прожектор. Холодные шины предательски соскользнули с поребрика, но это не было полностью ошибкой пилотажа. Это был системный яд. Сырой регламент этого года превратил болид в непредсказуемое мессиво: из-за сбоя силовая установка выплюнула на 100 кВт мощности больше, чем требовалось. Резкий, неестественный рывок. Оскар даже не успел испугаться. В один миг идеальная траектория сменилась хаосом, а в следующий — оглушительный хруст карбона о барьер. За полчаса до старта. Весь Альберт-Парк замер. В кокпите воцарилась мертвая, вакуумная тишина. Оскару казалось, что пространство внутри шлема сужается, схлопывается, вытесняя кислород. Пульс не просто бился — он выламывал ребра, пульсировал в самом горле, мешая вдохнуть. — Оскар... Оскар, ты в порядке? — голос инженера в наушниках звучал так, будто Том стоял на дне колодца. В нем не было злости, только шок и надломленная надежда. — Да... я в порядке, — Оскар попытался вытолкнуть слова, но голос сорвался. Вместо спокойного ответа получился хриплый, надрывный звук, от которого самому стало тошно. Вылезать из разбитой машины было физически больно. Каждый шаг отдавался в голове эхом: «Всё кончено. Всё кончено». Он не смотрел на маршалов, не смотрел на обломки своего «Макларена». Он шел прочь с трассы, чувствуя себя самозванцем. Домашние трибуны, окрашенные в традиционные цвета, давили на плечи тоннами ожиданий. Он подвел их. Он подвел команду. И плевать, что виновата электроника и чертов регламент — пилотировал он, и именно его руки не удержали этот взрыв мощности. Когда он добрался до моторхоума, мир окончательно превратился в размытое пятно. Он видел краем глаза маму, сестер, Лили — они стояли там, в стороне. Они не подходили. Они знали этот взгляд Оскара — ледяной, направленный внутрь себя. Он прошел мимо них, как привидение, не удостоив даже кивком. Ему казалось, что если он встретится с ними глазами, то просто развалится. Оказавшись в своей комнате, он с грохотом запер дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Оскар содрал с себя перчатки, но этого было мало. Хотелось содрать кожу, потому что она зудела от осознания собственного бессилия. Он стянул огнеупорную водолазку, чувствуя, как липкий пот холодеет на теле. Комната была маленькой, душной, и каждый предмет в ней напоминал о том, что он должен быть не здесь. Он должен был сейчас сидеть в кокпите, проверять настройки, чувствовать предстартовый мандраж... а вместо этого он заперт в четырех стенах с собственным ничтожеством. «100 кВт. Всего лишь цифра на экране телеметрии», — думал он, обхватив голову руками. — «Но эта цифра перечеркнула год работы. Тысячи часов на базе. Надежды сотен тысяч людей». Самокопание вгрызалось в мозг, как сверло. Мог ли он среагировать быстрее? Мог ли предвидеть этот скачок? Разум твердил «нет», но гоночное эго орало «да». Он чувствовал себя голым. Без болида, без шлема, без защиты — просто мальчишка из Мельбурна, который облажался перед всем миром в самый важный день в своей жизни. Где-то там, за стенами, Ландо готовился к старту. Оскар на мгновение представил его лицо — сосредоточенное, полное сочувствия, но в то же время далекое. Ландо предстояло сражаться. Ландо принесет очки. А Оскар будет сидеть здесь, в этом стерильном одиночестве, слушая, как в горле мерно и больно бьется его собственное поражение. Ему хотелось выть. В голос. До хрипоты. Но Пиастри умел держать лицо на публике слишком хорошо — настолько хорошо, что даже сейчас, наедине с собой, он мог лишь беззвучно открывать рот в немом крике, пока по щеке, незаметно для него самого, катилась первая, обжигающе горячая слеза.

***

Ландо завершал установочный круг, когда в наушниках раздался сухой, прерывистый голос Уилла. Сообщение о желтых флагах отозвалось в груди резким, холодным уколом тревоги. Норрис инстинктивно сжал руль до белизны в костяшках, замедляясь. Внутренний голос уже кричал, что случилось что-то непоправимое. — Кто? — коротко бросил Ландо. Он почувствовал, как инженер замялся, подбирая слова, и эта секундная заминка вывела его из себя. — Уилл, блять, говори, кто разбился?! — Оскар. Он попал в аварию, Ландо. У болида серьезные повреждения, гонка для него окончена. Норрис не ответил. Горло мгновенно сдавило спазмом, а в глазах предательски защипало. Он несколько раз яростно моргнул, пытаясь прогнать пелену, и сделал глубокий, судорожный вдох. Вернувшись в боксы, он не пошел к инженерам для обсуждения телеметрии. Ландо почти бегом направился в самую дальнюю, темную часть гаража, где опустился на шаткий стул. Сорвав перчатки, он запустил дрожащие пальцы в волосы. Перед глазами стоял вечер пятницы. Они сидели вдвоем, обсуждая стратегию, и Оскар — обычно такой непроницаемый и спокойный — вдруг признался, как сильно боится подвести близких. Он говорил о маме, о сестрах, о Лили. О трибуне, забитой людьми, которые прилетели со всех концов Австралии ради него одного. Ландо помнил ту непривычную уязвимость в его голосе. И теперь эта пустота... Он вскочил на ноги, ведомый единственным импульсом: найти Оскара. Плевать на гонку, на очки, на регламент. Ему нужно было коснуться его плеча, убедиться, что за этой ледяной маской спокойствия Пиастри не рассыпается на куски. Но дорогу преградили. Чьи-то руки — механиков или пиар-менеджеров, он не разобрал — мягко, но настойчиво удержали его на месте. Ему твердили о фокусе, о важности старта, о том, что сейчас Оскару нужно одиночество. Но Ландо знал: одиночество — это последнее, что сейчас нужно человеку, чей мир только что рухнул на домашней трассе. Через десять минут, во время исполнения гимна, Ландо чувствовал себя выпотрошенным. По многолетней привычке он искал глазами фигуру напротив — там должен был стоять Оскар. Но сегодня там зияла пустота. Ослепительно белое, никем не занятое место жгло глаза. Ландо перевел взгляд на трибуну Пиастри. Видеть их разочарование было почти физически больно. Рука поднялась сама собой — он помахал им. Один раз, второй, третий... Этот жест был криком отчаяния и попыткой утешить одновременно. Он хотел сказать им, что Оскар жив, что он здесь, рядом... хотя сам Ландо не знал о его состоянии ничего, кроме скупых докладов по радио. Команда выстроила между ними стену из протоколов и профессионализма, которую Норрису хотелось снести. Когда пришло время садиться в болид, глаза Ландо всё еще были на мокром месте. В кокпите, где каждый звук усиливается, его дыхание казалось слишком громким и тяжелым. За считанные минуты до старта, когда радио должно молчать, он не выдержал. Он знал, что нарушает негласный кодекс, что Уилл и Зак будут недовольны его эмоциональностью, но молчать было выше его сил. — Уилл... — позвал он, и голос его дрогнул. — Да, Ландо? Слышу тебя. Норрис зажмурился, чувствуя, как капля пота или слезы скатывается по щеке. — Я просто надеюсь... я надеюсь, что с Оскаром всё в порядке. Пожалуйста, просто скажи ему, что я здесь. В ответ последовала тишина. Ландо знал, что его порывы часто смущают команду, привыкшую к сухим цифрам. Но как оставаться профессионалом, когда твой самый близкий человек, твоя опора в этом безумном паддоке, только что пережил личную катастрофу на глазах у всего мира? Он включил первую передачу, чувствуя, как вибрация мотора передается в руки. Теперь он должен был проехать эту гонку за двоих. Но часть его сердца навсегда осталась там, в закрытой комнате моторхоума, вместе с тем, кого ему так и не позволили увидеть. Гонка превратилась в изнурительный, сюрреалистичный кошмар. Новый регламент, который все так обсуждали, на деле оказался сырым и бесполезным: батареи разряжались слишком быстро, превращая болиды в тяжелые утюги на прямых, а обещанная легкость обгонов осталась лишь в чертежах инженеров. Почти все пятьдесят восемь кругов Ландо чувствовал на своем затылке тяжелое дыхание Макса. «Ред Булл» висел в зеркалах заднего вида, но мысли Норриса были бесконечно далеки от обороны позиции. Каждый раз, проезжая злополучный сектор, где Оскар попал в аварию, он непроизвольно искал глазами следы на барьере, обломки карбона или хотя бы маршалов. Когда клетчатый флаг наконец отсек этот мучительный день, Ландо не почувствовал облегчения. Он буквально выпрыгнул из кокпита, едва не сбив механика, и рванул в сторону моторхоума, на ходу срывая шлем. Но путь преградила пиар-менеджер. Ее рука на его плече ощущалась как капкан. — Интервью, Ландо. Сейчас. По регламенту ты обязан. Он хотел закричать, оттолкнуть её, но остатки профессионализма заставили его подчиниться. Перед камерами он стоял взвинченный, злой, едва подбирая слова. Его комментарии о новом регламенте были едкими. Он выплеснул на журналистов всю ту ярость, которую на самом деле испытывал к ситуации с Оскаром. Как только вопросы закончились, Ландо исчез. Он взлетел на второй этаж моторхоума «Макларена», игнорируя собственную комнату и мокрую от пота одежду. Коридор был пуст, пахло дорогим кофе. Ландо замер перед дверью Оскара, переводя дух, а затем осторожно, почти бесшумно, толкнул её. Оскар лежал на диване, в своих шортах и уже в обычной футболке. На экране телевизора беззвучно крутили повторы финиша. Он смотрел собственную гонку, в которой не участвовал. От этого зрелища у Ландо защемило сердце. — Эм... привет, — Оскар медленно приподнялся, опираясь на локти. В его взгляде читалась усталость и та самая «оскаровская» отстраненность, за которой он прятал боль. — Я думал, ты застрянешь в медиа-зоне надолго. Ландо прошел вглубь комнаты и тяжело рухнул на край дивана. Тишина комнаты после рева трибун и моторов казалась оглушительной. — Гонка — полное дерьмо, Оскар. Серьезно, — Ландо зачесал волосы назад, чувствуя, как его начинает потряхивать от пережитого стресса. — Может, оно и к лучшему, что ты не мучился за рулем этого корыта… Боже, нет, прости, я дурак, я не это хотел сказать. Оскар негромко, безрадостно усмехнулся. Этот звук, едва похожий на смех, стал для Ландо лучшим подарком за весь день. Австралиец придвинулся ближе, сокращая расстояние, и на мгновение прижался губами к плечу Норриса, прямо через ткань огнеупорного белья. — Спасибо, что ты здесь, — прошептал он в изгиб плеча. У Ландо внутри всё перевернулось. Те самые пресловутые «бабочки» превратились в стаю диких птиц, бьющихся о ребра. Не раздумывая, он развернулся и собственническим, почти отчаянным жестом притянул Оскара к себе. Поза была неудобной, диван — слишком узким, и Ландо неловко заерзал, пытаясь устроиться. Оскар просто перехватил инициативу: он потянул Ландо на себя, усаживая его к себе на колени и крепко обхватывая за талию. Норрис тут же обмяк. Он спрятал лицо в изгибе шеи Оскара, вдыхая знакомый запах его кожи. Дыхание Ландо было прерывистым и громким, он никак не мог успокоиться. — Мне так жаль, Ландо... — голос Оскара звучал глухо. — Я подвел их всех. Фанатская трибуна, семья... Они ведь ждали чуда. Ландо резко отстранился, заставляя Оскара посмотреть себе в глаза. Его руки, всё еще дрожащие, начали активно жестикулировать. — Послушай меня. Я махал им. Во время гимна... я махал твоей трибуне. Не знаю, что на меня нашло, это выглядело, наверное, странно, но я хотел, чтобы они знали: ты не один. Я сделал это от твоего имени, понимаешь? Чтобы они не чувствовали опустошения. Оскар смотрел на него — серьезно, внимательно, будто видел впервые. Затем он осторожно перехватил ладони Ландо, переплетая свои пальцы с его. Он поднес его правую руку к губам, запечатлев долгий поцелуй на костяшках, а затем снова прижал британца к себе, закрывая глаза. И тут Ландо сорвался. Всхлип, который он сдерживал с самого момента аварии, вырвался наружу. Он вцепился в плечи Оскара, обвивая его шею руками, стараясь вжаться в него, исчезнуть в нем. — Эй, ну ты чего? — Оскар мягко отстранил его лицо, обхватывая щеки Ландо ладонями и стирая большими пальцами первые слезы. — Глупый... Это я должен плакать, это я разбил машину в хлам на глазах у всей страны. Ландо яростно замотал головой, снова всхлипывая. — Нет! Ты сильный, Оскар. Ты не должен плакать. Я просто... я не смогу на это смотреть. Ты должен улыбаться. А еще лучше — обнимать меня. Постоянно. Слышишь? Никогда не отпускай. Оскар знал, насколько Ландо зависим от тактильного контакта, как ему жизненно необходимо чувствовать тепло другого человека. И ему это нравилось, а Ландо нравилось быть тем единственным, кому австралиец позволял видеть свою слабость и кому отдавал всё свое тепло. Они давно перешли черту «просто напарников». Взгляды, которые ловили фанаты, случайные касания в паддоке, миллионы эдитов в соцсетях — всё это было лишь верхушкой айсберга. Иногда они сами смотрели эти видео, подшучивая друг над другом, но в такие моменты, как этот, скрывать правду становилось невозможным. Ландо снова поднял взгляд на Оскара. На мгновение в его глазах промелькнула странная тень — какая-то смесь вины и неловкости за свою эмоциональность. Он быстро отвел взгляд в сторону, закусив губу. Ему казалось, что он крадет этот момент у Оскара, превращая его личную трагедию в свое собственное утешение. Ландо сидел на коленях у Оскара, чувствуя, как его собственное сердце колотится о грудную клетку — рвано, тяжело, словно заведенный мотор, который забыли выключить после финиша. Его пальцы судорожно комкали ткань футболки Пиастри, а слова вылетали изо рта быстрее, чем он успевал их обдумывать. — Оск... я должен сказать. Лили... я столкнулся с ней прямо на входе. Я так несся сюда, что чуть не сшиб её с ног. Она... она просто посмотрела на меня и отошла. Ни слова не сказала, просто уступила дорогу. Мне стало так паршиво, — Ландо замолчал, сглатывая комок в горле. Его взгляд метался по лицу Оскара, пытаясь найти там осуждение или гнев. — Я не хотел, чтобы это выглядело так... так очевидно. Но мне было плевать. Мне было абсолютно на всё плевать, кроме того, чтобы добежать до этой двери. Оскар слушал его, не перебивая. В его спокойствии всегда была какая-то сила, способная успокоить внутренний хаос Ландо. Он снова потянулся к руке Норриса, переплетая их пальцы — холодные и дрожащие у Ландо, и на удивление теплые у него. — Дело не в тебе, Ландо, — тихо произнес Оскар, и его голос был похож на мягкий бархат. — Лили была здесь за пять минут до тебя. Она хотела поддержать, и я благодарен ей, но... всё слишком сложно. Ты ведь знаешь нашу ситуацию. Мы давно не вместе как пара, но этот «образ»... — Оскар на мгновение замолчал, подбирая слова. — Я попросил её иногда появляться на гонках. Это глупая, трусливая схема, я знаю. Но мне страшно. Ландо замер, вглядываясь в глаза австралийца. — Чего ты боишься? — прошептал он. — Того, что когда мир узнает о нас, ликование сменится чем-то другим, — Оскар горько усмехнулся. — Мы на вершине, Ландо. Два пилота «Макларен», золотые мальчики... Я боюсь, что всё пойдет под откос. А Лили... когда она увидела, как ты летишь сюда, она просто всё поняла. Поняла, что наши «договоренности» — это пыль по сравнению с тем, что происходит здесь и сейчас. Ландо медленно кивнул. Он помнил, как всё начиналось. В начале 2024-го это казалось игрой — легкий флирт, долгие взгляды, случайные касания в гараже. Но к концу года игра превратилась в постоянное желание. Оскар стал его якорем. Его здравомыслием. Сегодня, когда он увидел желтые флаги и услышал имя Пиастри, Ландо впервые в жизни захотел просто свернуть в боксы и выйти из машины посреди гонки. Очки, подиумы, Макс Ферстаппен за спиной — всё это потеряло смысл. Весь мир сузился до одного-единственного человека, который мог сейчас сидеть в одиночестве и винить себя в неудаче. «Я буду любить его, даже если он решит уйти из гонок. Я буду любить его, даже если он никогда больше не улыбнется», — думал Ландо, и эта мысль была такой огромной, что не помещалась в голове. Оскар, заметив, как Ландо затих, погрузившись в свое привычное самокопание, несильно щёлкнул его по кончику носа. — Эй, Земля вызывает Ландо. Ты снова там, в своих мыслях? Что-то не так? Норрис посмотрел на него. В этом взгляде было столько неприкрытой, болезненной нежности, что у Оскара перехватило дыхание. Ландо не стал ничего объяснять. Он просто подался вперед и поцеловал его. Этот поцелуй не был страстным порывом. Это было нежное, почти благоговейное касание. Ландо целовал его так, словно Оскар был сделан из тончайшего стекла, которое могло треснуть от любого резкого движения. Он чувствовал вкус соли на своих губах — своих слез или чужих, он уже не знал. Оскар ответил мгновенно. Его руки, обычно такие сдержанные, запутались в кудрях Ландо, слегка оттягивая их, прижимая британца еще ближе, если это вообще было возможно. Когда они отстранились друг от друга, Ландо уткнулся своим лбом в лоб Оскара. Их дыхание смешивалось, становясь одним на двоих. — Я люблю тебя, — выдохнул Ландо. Мир за пределами комнаты замер. Эти слова, которые он миллион раз произносил про себя, наконец обрели плоть и кровь. Ландо почувствовал, как сердце Оскара под его ладонью совершило безумный кульбит. Оскар замер на секунду, его пальцы на щеке Ландо на мгновение застыли. А потом он улыбнулся — по-настоящему, той редкой, ослепительной улыбкой, которую видел только Ландо. — И я тебя тоже люблю. Очень сильно. Ландо всхлипнул и тут же рассмеялся — нелепо, по-детски, пряча лицо изгибе шеи Оскара. Напряжение, копившееся с самого утра, наконец начало отпускать. Это была странная, сумбурная гонка. Регламент был ужасен, батареи не держали заряд, а домашний Гран-при Оскара закончился в стене. Но здесь, на втором этаже моторхоума, начиналась их личная новая эра. История, в которой не было места пиар-схемам и страхам. Они были готовы перестроить этот мир под себя. Вместе. И в горе, и в радости. До самого последнего круга.