Unwell

Андреа уже несколько недель жила у Миранды, но переезд всё равно казался внезапным. Не вовремя — пока она ещё лежала на больничной койке, они с Мирандой вели разговоры, договаривались, принимали решения, и голос Миранды, как всегда, был спокоен: — Это не просьба. Ты останешься. Но сам физический процесс — отъезд из Бруклина, перевозка своей жизни в коробках, появление на пороге Миранды Пристли не в качестве гостьи, а как полноправный член семьи — был чем‑то совершенно иным. Это было уже не выздоровление. Это была перемена. И это пугало её. Родители неожиданно задержались после выписки. Андреа думала, что они попрощаются на улице, сухо обнимут её и скажут пару слов о том, что нужно отдохнуть, а потом вернутся в Цинциннати, храня молчание, которое говорило о том, что они не верят в это — по‑настоящему не верят. Вместо этого её мать спросила: — Тебе помочь со сборами? Андреа замешкалась. Потом тихо ответила: — Да. Было бы неплохо. Миранде это не понравилось. — Ты же знаешь, я могу нанять грузчиков, — сказала она за завтраком резким голосом, помешивая кофе с хирургической точностью. Андреа только улыбнулась. — Я знаю. Миранда выдохнула. Она не стала спорить. Этого было достаточно для победы. На сборы ушли несколько дней. Андреа прожила в этой квартире достаточно долго, чтобы собрать вещи — не богатство, а частичку себя: книги с загнутыми уголками, афиши давно прошедших мероприятий, треснувшую лампу, которую она отказывалась выбрасывать. Её отец занимался практическими делами: измерял, поднимал, раскладывал по местам. Мать со спокойной деловитостью разбиралась с мелочами. Она была немногословна. Но иногда Андреа ловила на себе её пристальный взгляд, когда она сжимала губы, словно пытаясь что‑то спросить. Что‑то о Миранде. Обо всем этом. Она так и не спросила. Ближе всего к этому была фотография — Андреа и Нейт, когда‑то вставленная в рамку. Мать взяла её в руки и задержала дыхание. Но всё, что она сказала, было: — Ты уверена? Андреа сделала глубокий вдох. А потом… — Да. Мать просто кивнула. И всё. Они закончили собирать вещи в относительной тишине. А потом она ушла. Покинула крошечную бруклинскую квартирку, в которой жила много лет. Она покинула место, где, как ей когда‑то казалось, она построит свою жизнь. И полностью погрузилась в ту жизнь, которую выбрала.   В доме Миранды её встретили сдержанно. Таунхаус был чистым, безупречным и ждал её. Миранда, конечно, предложила помощь, но это было предложение, за которым стоял контроль: целая команда, грузовики, ресурсы. Андреа отказалась. Миранда лишь кивнула. А потом она скрылась в своём кабинете, предоставив Андреа самой искать дорогу. Поначалу это было странно — переносить свою жизнь в место, так не похожее на её собственное. Её одежда висела рядом с сшитыми на заказ пальто. Её книги с загнутыми страницами стояли на полках, на которых никогда не было беспорядка. Настоящее испытание ждало её в мелочах. В её декоре. В его нелепости. Она всё равно поставила уродливую лампу на прикроватную тумбочку. Повесила в прихожей репродукцию винтажной газетной страницы. Застелила белый диван нелепым пледом. Миранда ничего не ответила. Вместо этого однажды вечером она просто вошла в спальню, посмотрела на лампу и склонила голову набок. Андреа ухмыльнулась. — Что? Миранда выдохнула и потянулась, чтобы сдвинуть абажур на полдюйма. А потом просто сказала: — Это оскорбительно. Андреа рассмеялась и рухнула на кровать. — Тогда почему ты позволяешь мне оставить лампу себе? Миранда бросила на неё взгляд, в котором ничего нельзя было прочесть, а затем снова повернулась к зеркалу и поправила серёжку. А потом… — Это твое место. Андреа замолчала. И в этот момент она всё поняла. Миранда не просто позволяла ей быть здесь. Она освобождала для неё место. Она хотела, чтобы Андреа стала не просто дополнением к её жизни, а её частью.   В тот вечер, когда коробки были разобраны и сложены у задней двери, Андреа со вздохом, в котором слышалась покорность, опустилась на диван. Миранда сидела за столом и читала корректуру, сдвинув очки на кончик носа. Тишина между ними была уютной. Затем раздался тихий смешок. Андреа подняла глаза. — Что? Миранда покачала головой, уголки её губ дрогнули. — Эмили только что прислала мне сегодняшние новости. Андреа потянулась. — Катастрофа? Миранда взглянула на неё. — Новый младший редактор удалил целую полосу в середине рецензии. Андреа поморщилась. — Ай‑ай‑ай. — О, дальше будет хуже, — сказала Миранда. — Он устроил истерику по громкой связи. Все услышали: «Я совершил огромную ошибку и не заслуживаю жизни». Андреа громко и безудержно рассмеялась, прикрыв глаза рукой. А потом… Миранда тоже рассмеялась. Настоящим смехом. Не вымученным. Не вежливым. Не коротким. От такого смеха у неё наворачивались слёзы и тряслись плечи. Андреа уставилась на неё. Миранда Пристли была человеком. Настоящим. Андреа протянула руку и смахнула слезу с её щеки. Миранда замерла. Но она не отстранилась. Рука Андреа задержалась, ее пальцы невесомо коснулись подбородка Миранды. Выражение лица Миранды смягчилось — совсем чуть-чуть. Едва заметный сдвиг. Но Андреа его заметила. Андреа сглотнула. А потом — медленно — Миранда подалась вперед. Это не было намеренным действием. Не было просчетом. Это просто… произошло. Поцелуй был едва ощутимым, как дуновение ветра, как обещание. Затем он стал более страстным, глубоким. Рука Миранды легла на затылок Андреа. Андреа подалась вперед, сдаваясь, позволяя себя обнять. Вкус вина, тепла, чего-то совершенно нового. Когда Миранда отстранилась, ее дыхание все еще касалось кожи Андреа. Андреа улыбнулась. — Властная. — Тебе это нравится, — прошептала Миранда. Андреа на полсекунды прижалась к ней лбом. Затем... Рука Миранды легла ей на поясницу, с тихой уверенностью направляя ее к лестнице. Андреа последовала за ней. Потому что Миранда выбрала ее.