Хоооодоооррр...

      Третий день он стоял в этой каменной утробе под башней гвардейцев. Вонь стояла знатная: сырость, застарелая моча и его собственный пот. Но хуже вони была боль. Не острая, честная боль от клинка, а тупая, ноющая, изматывающая. Грубое, занозистое дерево колодок впивалось в шею и запястья, натирая кожу до кровавых ссадин. Цепи, уходящие к потолку, не давали ни сесть, ни согнуться. Можно было лишь стоять, перенося вес с одной ноющей ноги на другую, чувствуя, как затекают плечи и горит огнем поясница. Он — воин, привыкший к простору фьордов и палубе драккара, — был заперт, как скот в стойле. Ирония, достойная Локи. Дать ему тело великана, самое сильное тело, что он когда-либо ощущал, и тут же лишить его свободы движения. Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться, отогнать боль, как делал это десятки раз после тяжелых битв. Но здесь боль была другой. Унизительной.       Про Винтерфелл, так назывался замок или крепость в которой он оказался. Не Вальхалла - чертоги асов, не чертоги ванов (как бы они не назывались), именно что Винтерфелл. По всему выходило что какая-то крепость англичан, о которой ему слышать не приходилось. Осмотрев себя после того как его все же смогли скрутить, он понял что не все вокруг как бы уменьшились, а он сам стал больше. Ростом более двух метров, шириной плеч он теперь превосходил самого Зигфрида и Бьёрна. Огромные ручища с мозолями от каждодневного труда, не руки воина. Похоже боги решили поиздеваться над ним и закинули его сущность в этого здорового увальня. Он подумал что возможно не стоило произносить те последние слова адресованные богу обмана и озорства. Может это его изощрённая шутка. Или это испытание его веры и воли? Он не до конца понимал. В первый день приходил местный знахарь. Старик в серой робе, увешанный цепями, как богатая побрякушками торговка. Звали его то ли Мейстером, то ли Лювином. От него пахло пыльными книгами, сушеными травами и чем-то еще, незнакомым — чернилами, возможно. У него были мягкие, холеные руки — руки человека, который никогда не держал в руках ничего тяжелее пера. Викинг молча наблюдал, как тот осматривал его голову, цокая языком. Старик бормотал что-то про «крепкий череп» и «удивительное везение». Его прикосновения были осторожными, но викинг все равно напрягся, готовый в любой момент дернуться и сломать эту тощую шею, даже будучи в колодках. Но знахарь не представлял угрозы. Он лишь смазал шишку на виске какой-то вонючей, холодной мазью и, сказав, что все будет в порядке, удалился, оставив после себя лишь облако своего книжного запаха. Голова и впрямь раскалывалась. Мысли ворочались в ней медленно, неохотно, словно сонные медведи. Он пытался думать быстро, по-воински, анализировать, строить планы, но черепушка этого тела будто не привыкла к такой работе. «Шевели извилинами», — Забавное воспоминание. Раньше по молодости он не понимал почему народ так говорит - "Шевели мол Извилинами", пока однажды не раскроил череп одному славянину на чьи земли они совершали набеги до Англии. И рассмотрев содержимое черепа того мертвеца он и понял смысл этого высказывания. Видимо этими самыми извивающимися бороздами в мозгу люди и шевелят чтобы мысли в голове двигались и выстраивались в идеи. Так вот, похоже на то что эти самые извилины в башке что ему досталась, были прямыми словно палка и не могли толком шевелить мыслями. Но как младенец учится ходить, а затем и сражаться, так и он изогнёт эти извилины как изгибается мировой змей - Йормунганд вокруг Мидгарда. Но он заставит их изгибаться. Он научит этого увальня думать. Или сломает его изнутри.       Ещё там под сводами чертога когда он разбросал следующую дюжину стражников что пытались его уволочь из трапезной, он старался все подмечать. Будь ты в чертогах богов или на пиру у лорда, стоит всегда наблюдать и стараться делать правильные выводы. Пока он никого сильно не покалечил, и лишь добавлял веселья окружающим этой забавной на их взгляд потасовкой, он не особо опасался что дело дойдет до кровопролития. Хотя он мог в любой момент обезоружить пытавшихся скрутить его стражников, и закружить в кровавой резне. Особого смысла и толка от этого не было. Лишь когда со своих мест поднялись два рослых воина и двинулись в его сторону, по видимому чтобы принять участие в потехе "Скрути буяна", он решил что можно уже и не так стараться. Эти двое похожие друг на друга как отец и сын, сноровисто обступили его с двух сторон и кинулись в кучу малу. Важно поднявшийся со своего места за верховным столом воин в богатых одеяниях и с вышитым волком на груди, наверное был здесь главным. На Одина он не походил. Оба глаза целы и ворона нет на плече. Да и возрастом он был слишком молод для Всеотца. Он властно махнул рукой и приказал: - Не убивать! - громко сказал он - скрутить его. Когда его подозрения о том что он вовсе не в Вальхалле стали усиливаться, он позволил двоим здоровяка с некоторым усилием заламить его руки за спину и поставить его на колени. Стоило этому лорду с волком на груди подойти все расступились и замолкли. Он поблагодарил "Большого и Малого Джона" за их помощь и велел одному из стражников поднять голову викинга чтобы смотреть тому в глаза. Голову подняли как можно догадаться не за подбородок а за волосы. Волчий лорд потребовал ответов о том что нашло на великана перед ним, а тот лишь скалясь мог выговорить "Ходор". Но ситуацию немного прояснил первый стражник которого викинг отправил в полет во дворе у коновязи. Он рассказал волчьему лорду что лошадь лорда Амбера крепко лягнула конюха по голове и тот свалился наземь на некоторое время, а поднявшись, шатаясь устремился в сторону пира. О том что он первым пострадал от могучих рук конюха, стражник предпочел умолчать, хотя народ косился на него и его заляпаную грязью форму. Лорд волк немного смягчился заметив огромную шишку на виске у великана, но просто так спустить поведение своего слуги (хоть и слабоумного), он не мог. Благо Лорды Амбер лишь посмеялись над ситуацией и высказали одобрение тому что на пиру удалось немного размяться. Таким образом волчий лорд которого Амберы назвали лорд Старк, сохраняя на лице немного недовольное выражение велел отвести Ходора в камеру и заковать в колодки чтобы тот не буянил и не мешал его гостям. Викинг благоразумно не сопротивлялся и дал сперва себя увести, а затем и заковать. Не велика беда, да и стоит подождать и собрать побольше сведений, ведь явно это заточение временное. И вот после того как ушел врачеватель и его немного погодя покормили густой кашей и дали ее запить большой кружкой колодезной воды, его камеру снова открыли. Дверь заскрежетала, сперва показалось правое плечо стражника. По его движению викинг предположил что тот ведёт кого-то под руку, и главное делает это с немалой осторожностью и заботой. - " Видимо это кто-то старый и очень уважаемый" - подумал прикованный. В камеру, опираясь на руку стражника, вошла старуха. Она была стара, как сам мир. Сухая, сморщенная, похожая на корень дерева, вымытый рекой. Ее глаза были мутными, почти слепыми, но она повернула лицо точно в его сторону, будто видела не глазами, а чем-то иным. И тут с викингом случилось нечто странное. Из глубин этого чужого тела, из самой его плоти и костей, поднялась волна. Горячая, мощная, неконтролируемая. Это не было похотью или яростью. Это было... чувство. Любовь, нежность, отчаянная потребность защитить это хрупкое создание. Его воинский разум взвыл от такого предательства. Что за колдовство? Он напряг мышцы, пытаясь подавить это наваждение, но тело не слушалось. Оно само, против его воли, подалось вперед, натягивая цепи до звона. Старушка подошла ближе, и стражник помог ей поднять иссохшую, как осенний лист, руку. Она протянула ее к его лицу. Викинг хотел отпрянуть, зарычать, но вместо этого он почувствовал, как мышцы его шеи сами собой расслабляются, и он наклоняет голову, подставляя щеку под ее ладонь. Прикосновение было легким, почти невесомым, но по его телу пробежала дрожь. Она что-то зашептала, и ее голос был тихим, как шелест сухой листвы. Он не разбирал слов, но слышал в них боль и надежду. И тогда он открыл рот. Он хотел сказать «кто ты?», хотел прорычать «убирайся», но вместо этого его губы, язык и горло вступили в отчаянную борьбу с проклятием одного слова. Он чувствовал, как напрягаются жилы на шее, как в груди рождается новый, незнакомый звук. Это было сложнее, чем пробить стену щитов. — Н-нэн... Слово вырвалось из него — хриплое, надтреснутое, но другое. Оно прозвучало в тишине камеры, как удар грома. Старуха вздрогнула, и в ее слепых глазах на мгновение что-то вспыхнуло. А сам викинг замер, оглушенный. Он смог. Он пробил брешь в своей тюрьме. И это сделала не его ярость, не его сила, а непонятное чувство этого тела к старой, дряхлой женщине. Он не знал, радоваться этому или приходить в ужас.