Тьма наступает.

      Раньше всё было по другому. Учёные объясняли яркие детские воспоминания заумными терминами, но Джо их не слушает. Он знает, что просто всё тогда было иначе. Детство: мальчишеский смех раздавался по коридорам большой, просторной школы, звонок каждый раз прерывал веселье, и дети с недовольными вздохами и сведёнными к переносицам бровями возвращались в класс, начиная урок. От перемены до перемены. От школы до дома. Асакура любит школу. До сих пор, даже спустя те несколько лет, которые не вспоминал о тех днях, проведённых там за учебниками, домашними работами, подготовками к контрольным и итоговым экзаменам.       Джо помнит, как боялся сдавать литературу, как страшно ему было опозориться, как неожиданно было в конце получить хорошую оценку. Не идеальную, не ту, на которую он рассчитывал, но хорошую. За которую учителя хвалили, за которую мама гладила его по голове. Вот бы и сейчас, как раньше, она обняла его, приласкала и сказала, что всё будет хорошо. Как раньше. И трава будет ярко-зелёной, и небо голубым. И смех будет окружать его, и птицы будут петь как раньше, громко, с ритмом, скрываясь в листве высоких, добрых деревьях.       Но он не там. Не дома. Не рядом с мамой. Он в грязном, холодном, сыром подвале, прячется за металлическим стеллажом с документами, светит прямо в глаза двум неизвестным людям, замершим, будто картинка очередного страшного поста в интернете. И лезвие всё также отблёскивает, и глаза Ыйджу всё также смотрят на него равнодушно, не ища в Джо помощи. Они пусты, в них лишь туман, чёрный, вязкий и густой. И лишь время, как вода, течёт между ними секундами, минутами, часами. А раздавшийся вдруг сдавленный стон боли, наконец, напоминает, что он не в стоп-кадре. Что он не часть пугающей инсталяции. Он человек. И все они здесь способны двигаться.       Ыйджу вдруг выворачивается из под крепкой хватки и ударяет незнакомца в живот локтём. Лезвие режет ему по шее, оставляя кровавую полосу, но не глубокую, Бён шипит, бросаясь на парня, открыв в себе второе дыхание. У Джо сводит ноги от страха, от того, как по помещению разносятся звуки борьбы, как незнакомец босыми ногами задевает прикрепленную к стене полку, заставляя её слететь с прикрученных гвоздей и полететь вниз, прямо на них, вместе с картонными коробками, из которых дождём на них сыпяться белые листы, исписанные чернилами. Джо хочет подняться, хочет помочь, оттащить Ыйджу, сделать хоть что нибудь, чтобы спасти, но тело не слушается. Ноги ватные, прилипшие к полу, руки становятся единым целым с пластиковым корпусом фонаря, а сопение Юмы рядом напоминает, что ему ещё есть кого защищать. Ыйджу придавливает парня к матрасу, его дрожащие руки смыкаются на шее, сжимают, лицо незнакомца бледнеет, он рычит, как зверь, хватаясь руками за чужие плечи, ногтями впиваясь в водолазку, оттягивая ткань, и Джо слышит, как рвутся по шву нитки, на мгновение Асакуре кажется, будто вместе с одеждой рвётся и кожа.       Помочь. Он обязан помочь. Но чем? Что он сделает? Если влезет, то станет хуже, он всё испортит.       Он не хочет, чтобы Ыйджу умер у него на глазах.       Сердце колотится неественным ритмом. Будто мотор. Ему хочется вырвать из груди этот мешающий орган. Всё вокруг заливает кровь, ему кажется, что она и правда везде. На матрасе, на полу, на стенах, на его руках. Плечи вздымаются при каждом рваном вдохе. Он слышит стоны боли, крики, отчаяние вязкой дёготью льётся из его ушей, глаз, течёт по рукам, спине, оставляет липкие следы на стене. Джо закрывает глаза, звон заполняет пространство, какофония звуков режет слух, ему необходимо закрыть уши, свернуться в клубок и закричать, что есть силы, порвать связки, охрипнуть до немоты, лишь бы всё закончилось. Лишь бы, наконец, прекратился этот ад, лишь бы они все, наконец, замолчали. Чтобы он не слышал крики, чтобы не слышал слёзы, чтобы не слышал ничего. Даже себя, зовущего во весь голос на помощь.       Страх червями копошится в черепной коробке. Он начинает сходить с ума. Больше нет грани между реальностью и вымыслом. Теперь всё это — плод его воображения. Так не бывает. Всего этого не существует. Нет тумана, нет крови, нет криков, нет его собственных вздохов. И нет ржавчины на стенах и нет решёток, трясущихся от дуновения ветра. Он сидит в своей комнате, качаясь из стороны в сторону и дерёт спину когтями, надеясь выдрать из неё все личинки, что месяцами растили в нём этот кошмар.       Он открывает глаза. Тишина. Свет погас. Они все погрузились во мрак. Через открытую дверь и ещё несколько подобных, он слышит рёв. Ему всё это, наверное, снится. И вой сирены с улицы тоже ему снится. И то, что мир вокруг замер, тоже. Тёплая рука обвивает его шею, вторая – касается щёки. Тепло обжигает дрожащее лицо, оставляя ожоги. Асакура не двигается с места, больше нет сил даже дышать. Он только слышит копошение рядом с собой, а после то, как вздох опаляет его ухо.       — Что происходит? — вопрос сам срывается с его пересохших губ. Они молчат, молчат, пока вдруг Юма не поднимает с пола упавший фонарик и не направляет свет во мглу коридора.       — Тьма наступает, — шепчет Ыйджу прямо из темноты.       И кошмар только начинается. Серые стены меняют окрас — штукатурка будто тонкими линиями отпадает от стен, рассыпаясь пеплом. Ржавчина покрывает полы, из под слоев бетона и кирпичей просачиваются железные, длинные решётки. Все помещения, стены, полы, потолки поглощает тьма. Она сжирает каждый сантиметр, миллиметр, не оставляет живого места нигде, всё пространство заполоняя собой. Подменяя воздух. Меняя всё, как вздумается ей. Тьма — хозяйка, она на своей территории. А они чужаки, пришедшие по зову собственной заблудшей в тумане души, чтобы найти ответы на вопросы, которые они никогда не задавали. Нужны ли им эти ответы или они ищут себе смерти в отчаянии? Джо не знает. Рёбра трескаются от частых вздохов. Плечи болят от нагрузки, его собственный голос исчезает, будто кто-то отключает на нём звук. Он может лишь жадно глотнуть воздух ртом и панически оглядеться. Его хватают за руку, насильно поднимая с пола. Он слышит лязг ударившейся об пол катаны и прямо у него перед лицом появляется лезвие. Джо испуганно отшатывается назад, сжимая пальцы в кулаки. Перед глазами двоится силуэт. Чёрные волосы, безумные глаза, синяки под ними на бледной болезненной коже. Незнакомец до ужаса красив и так же ужасно страшен. И картинка страха как всегда обманет, утянет во мрак и не позволит выбраться из оков. Потому что демоны всегда красивы. А Джо просто хочет, чтобы они все оставили его в покое.       — Куда прёшь? — сильный толчок в грудь припечатывает его к стене. Разве эта тьма, этот дикий рёв сирен мог добраться сюда? Они впустили его, оставив дверь открытой? Почему весь отель был защищен, кроме этого места? А, может, они все просто прокляты?       — Отвали от него! Радуйся, что ты жив, — Ыйджу хватает незнакомца за воротник кимоно и выталкивает за пределы маленькой комнатушки. Джо застывает в ступоре. Они ведь дрались. Джо видел кровь. Слышал крики. Это было всё наяву. Или не было? Что вообще теперь можно называть правдой? Правильно ли то, что он видит перед собой? Правильно ли то, что светлая дверь помещения теперь рыже-красная, ржавая, металлическая, скрипучая, такая, которые обычно валяются на свалках. И с потолка валятся чёрные ошмётки пепла.       И на мгновение Асакуре кажется, что прямо сейчас на них обвалится потолок, задавит, расплющит, превратит их в груду костей и мяса. Ему не хочется умирать. Голова идёт кругом. Мысли путаются, страх давит настойчивее, будто тонны воды. Его прямо сейчас раздавит в лёпешку.       — Нужно уходить, прямо сейчас.       Неизвестно, когда проснулся Юма. Когда успел схватить его за руку, когда вдруг понёсся вперёд, и когда всё успело так измениться. Когда серые неприметные коридоры стали похожи на заброшенные шахты, когда под ногами появился не залитый бетоном пол, а металлическая дорожка, а из решётчатых дыр валил белый, густой пар, вдыхая который, Джо срывался на безудержный кашель. По-прежнему двоится в глазах. Силуэты, бегущие перед ним, превращаются из двух в четыре, из четырёх в шесть. Асакура готов рухнуть в обморок вот-вот, когда они доберутся до безопасного островка. Если такой остался.       Если такой вообще можно найти.       Ыйджу вдруг прибавляет скорости шагам, и они выбираются к лестнице. По той, по которой спустился тот парень, который искал их, который хотел убить и который сейчас трусливо спасается вместе с ними, вероятно, надеясь, что его жизнь, никчемная и никому не нужная, всё же продолжится в пределах проклятого глупыми людьми города.       Когда Джо стал таким? Собственные мысли начинают пугать. Это всё игры разума. Галлюцинации. Испарения от угля. Дым, пепел, всё осело где-то глубоко в лёгких и всё это мутит разум. Он не спал уже вторые сутки, силы на исходе, ему нужна передышка. Всего лишь час. Хотя бы час. Асакура должен прийти в себя. Вспомнить, кто он такой. Понять, что его руки чисты, не в крови, что всего этого, на самом деле, не было. Что никто не умирал, что он никогда не видел смерти. И когда перед глазами вдруг мелькает дверь, Ыйджу проносится вперёд, открывая её и вылетая на первый этаж отеля. Тьма подступает сзади. Она поглощает ступени одна за другой, Джо спотыкается, когда та вдруг обваливается у него под ногой. Юма пролетает вперёд, он не успевает выкинуть руку вперёд, чтобы схватить Асакуру хотя бы за рукав, как вдруг незнакомец в кимоно резко, грубым толчком отправляет его обратно, спускает по лестнице, заставляя Джо кубарем полететь вниз.       — Джо! — отчаянный крик знакомого голоса исчезает за грохотом закрывшейся двери.       Он слышит, будто через толщу воды, вопль, зовущий его, но всё темнеет. Где-то в глубине шахт всё ещё слышны ритмичные стуки металлических кувалд, сквозь металлические швы просачивается этот гадкий белый яд, а Асакура до последнего не желает закрывать глаза.       Закроет – умрёт. Определённо умрёт. И станет частью представления. Станет частью проклятого места, что с радостью заберёт его душу к себе. Притянет, приласкает, покажет путь. Окажется рядом в нужный момент. А потом грубо обманет, зашьёт рот и вырвет глаза.       А Асакуре остаётся только вобрать в себе последние силы и встать. Выпрямиться. Ржавчина покрывает закрытые двери, ведущие из подвала на первый этаж. Сколько бы Юма по ту сторону не тарабанил по дверям, всё было тщетно. И жалко было смотреть на то, как сквозь полупрозрачные мутные стёкла маячит знакомая голова.       На глазах вдруг наворачиваются обжигающие слёзы. Он стирает их кулаком. Вдох отдаётся болью в левом ребре. Становится невыносимо даже стоять. Но он двигается вперёд. В пугающую тишину, в неизвестность, прямо на звук неутолимой кувалды. И, толкнув первую попавшуюся скрипучую дверь, он с трудом заходит внутрь, опустившись на пол, заползая прямо за один из стеллажей, закрывая себя книгами и стопками бумаг, закрывая глаза.       Пытаться оттянуть неизбежное бесполезно. Особенно когда в глубине коридора раздаются шаги, а Джо понимает, что он здесь не один.