god bless

Holy Father, we need to talk

I have a secret that I can't keep

I'm not the boy that you thought you wanted

Please don't get angry, have faith in me

Sam Smith — HIM

Петя уверен — на этот раз Бог его не простит. Заповеди, Божье слово и всё то, что столько лет закладывали в него отец с матерью, просто меркнет по сравнению с теми чувствами, которые его охватывают, когда Илья Малинин смотрит на него снизу вверх. В его глазах пляшут демонята, Маргарита летит на метле над Санкт-Петербургом, сам Люцифер в глубине этих глаз спрятан. Иногда ему кажется, что греховнее этих голубых глаз напротив ничего нет. «Боже, прости меня», — думает Петя, прежде чем этому греху сдаться. — Ну так? — озорно спрашивает Илья, словно и не подозревает, что происходит в душе у Пети. Вряд ли ему понятны Петины отношения с Богом, с религией и тот факт, что прямо сейчас он мысленно посылает их к чёрту. — Придёшь ко мне после тренировки? — Да, — собственный голос звучит глубоко и незнакомо. — Да, какой номер? Сердце бьётся где-то в районе кадыка, когда Петя почти на носочках идёт по покрытому тёмно-бордовым ковролином коридору. Его мелко трясёт, что совсем не в его характере: обычно он спокоен как верблюд в пустыне. Что с ним делает этот бесшабашный, совершенно непредсказуемый и неописуемый Илья Малинин? Почему перед выходом он в последний момент снял крестик и оставил лежащим на прикроватной тумбочке? Ему плохо. Его колотит, сердце поднимается к горлу и падает в пятки, пока он считает шаги до комнаты, номер которой Илья прислал ему с короткой смс-кой: «314, буду ждать ;)» Он знает, что произойдет, когда дверь отрежет их обоих от коридора и камер наблюдения. И он хочет, чтобы это что-то произошло. Кажется, он ничего в своей жизни так не хотел до этого момента: ни одной медали, ни одного проката, ни одного чистого, мать его, прыжка. Ни одного другого человека. Господи, прости. Он стучится в дверь, один, два, три быстрых стука в такт собственному сердцу, бьющемуся, словно загнанная птица. Перед короткой на Олимпиаде было не так страшно, как сейчас, перед прыжком в байкальский лёд озорных глаз. Петя украдкой вытирает потные ладони об ткань тренировочных штанов и засовывает их в карманы. Принимает, как ему кажется, небрежную позу. А потом время замирает, потому что гостиничная дверь, наконец, открывается. Илья встречает его улыбкой, покорившей уже весь мир и нацеленной на его сердце. Он в обтягивающей чёрной водолазке, через которую угадывается блядский изгиб талии и твёрдые очертания пресса, и коротких шортах, заканчивающихся над коленями. Кажется, у Пети сейчас слюна потечёт, он резко сглатывает и заставляет смотреть в глаза хозяину (комнаты). Зря. — Привет, — улыбается тот, наслаждаясь его оцепенением. Это просто невыносимо. — Так и будешь на пороге стоять? Петя чувствует себя заржавевшим Железным дровосеком из сказки о Добром Волшебнике Гудвине, когда переставляет ноги, перемещая собственное тело в комнату Ильи. Он не оборачивается, когда слышит, как закрывается дверь. Потому что это логично. Так и должно быть. Всё идёт по чьему-то плану. Но не Божьему. Наверное, Бог оставил его за порогом этой комнаты. Может быть, и ещё раньше — остался лежать вместе с нательным крестиком в номере. По позвоночнику бежит дрожь, и его охватывает стыд. Что он здесь делает? Зачем потакает собственным низменным желаниям? Почему… Господи. Чужие руки обхватывают талию, плотно прижимая к горячему и крепкому телу. Чужие ладони ложатся поперёк живота. Чужое лицо упирается между лопаток, влажное дыхание посылает сотню мелких мурашек в забег на скорость. Пальцы аккуратно, но твёрдо исследуют торс вверх и вниз, стремятся оттянуть край футболки, чтобы прикоснуться к коже. — Илья, — жарко выдыхает Петя, больше не способный формулировать осмысленные предложения. Как он может, когда здесь такое творится. Илья мычит ему в лопатки и оставляет первый поцелуй на позвоночнике сквозь ткань. Через Петю словно разряд тока проходит, он широко распахивает закрывшиеся до этого от стыда глаза и впервые стонет. «А-а-ах», — срывается с пересохших губ. Он краешком сознания цепляется за остатки себя до, но этот человек ускользает от него с каждым оставленным Ильёй на его спине поцелуем. Может, он и не человек вовсе, а просто масса, которая от тепла готовится перейти в другое агрегатное состояние. Он может стать паром или стечь на жёсткий ковролин жидкостью. Боже мой. Илья резко разворачивает его лицом к себе. Они оба попадут в ад, потому что выражение лица Ильи подобно греху: в глазах пляшут искры пламени из преисподней, на припухших губах играет улыбка, которую Петя уже никогда не сможет забыть. Возможно, только после смерти. Он, кажется, вечность смотрит в голубые глаза, глотая воздух жадно, как перед прыжком с высоты, а потом… падает. Делает резкий шаг вперёд и целует с размаху влажные от слюны губы Ильи. Люцифер был ангелом до падения с небес. Почему же сейчас Петя не чувствует, что у него забирают крылья и толкают вниз? Наоборот, он готов воспарить над зданием, над Италией, над всем и всеми. Внутри трещит лёд, разрываемый потоками горящей лавы, пробивающейся из глубин собственного желания. Он сейчас — раскалённое ядро планеты Земля, которое хочет — и будет — уничтожать всё живое на поверхности, пока не останется выжженная поверхность, на которой останется только он, центр этой катастрофы, его яблоко из Эдемского сада. Илья Малинин собственной персоной, который весь этот кошмар и породил. Илья целуется также, как катается: жадно, напористо и бешено. Он кусает его нижнюю губу, шумно выдыхает ему в рот, смешивая их дыхание, всем телом к нему прижимается, заставляя чувствовать. Он твёрдый и горячий. Петя опускает руки на его чётко очерченную талию, спину, плечи, обтянутые водолазкой, и цепляется пальцами за то, чего может дотянуться. То есть за всё. Он трогает и ласкает всё, к чему хотел прикоснуться, глядя на прокаты Ильи ещё в России в записи. Он упивается тем, что сейчас — пусть лишь на краткий мир — ему это доступно. Хотя бы раз в жизни. Ему хочется стянуть ненужную ткань, которая разделяет его и остатки самообладания. К чёрту, пошло оно всё к чёрту. — Oh my god, — шепчет ему в губы Илья, непроизвольно переходя на английский. — Oh my god, Петя. Бога здесь больше нет, зачем ты зовёшь его, Илья? Тот первым лезет под одежду и касается Петиной разгорячённой кожи. Петя вздрагивает, словно обжегшись. Каждое касание — огонь, каждый отпечаток остаётся на нежной коже выжженым пятном. Илья словно размечает свою территорию, проводя пальцами по линиям мышц, одной рукой ведёт по спине, а другой касается мгновенно поджавшегося живота; царапает очертания кубиков пресса, рисует круг вокруг пупка и слегка щекочет, указательным пальцем проводя по блядской дорожке. Петя готов завыть. Что он там говорил про то, что волк в цирке не выступает? Выпускайте клоунов и цепляйте на него красный нос, потому что он готов плясять под дудку Ильи, пока тот с ним так ласков. У человека лишь один идол; оставив своего на тумбочке в комнате отеля, он нашёл нового в человеке напротив. Илья улыбается ему в губы и разрывает поцелуй, заставляя Петю открыть глаза. — Снимешь? Для меня? — Илья оттягивает двумя пальцами край чёрной футболки. «Для тебя я всё сделаю», — проносится в голове у Пети, когда он, как в трансе, одной дрожащей рукой стягивает вещь через голову. Он сделает всё, что угодно, лишь бы горячие руки вернулись обратно выжигать дорожки греха на его коже. Ему стыдно, но он давит этот стыд между сжатых зубов. Если он сейчас пойдёт на попятную, то, наверное, умрёт, как только выйдет за дверь. Его поразит Божья кара, так и так. Было бы здорово, если бы молния ударила в него прямо сейчас, чтобы не чувствовать давление собственное морали и набухшего в штанах члена. — Good boy, — одобрительно кивает Илья. Он на шаг отступает, словно для того, чтобы полюбоваться длинным подтянутым телом. Петя чувствует, как капли пота стекают по шее. Конечно, ему жарко. — Ты красивый, — Илья склоняет голову на бок и глазами следит за настырной дорожкой пота, которая срывается с линии ключиц и стекает по груди Пети. Ему хочется её смахнуть, но он не может пошевелиться, пока его не попросят. — Очень красивый, — усмехается Малинин и приоткрывает рот, касаясь кончиком языка клыков. И делает невообразимое: мгновенно приближается и одним широким движением слизывает эту каплю, почти достигшую соска. А затем обводит влажно и его, заставляя Петю дёрнуться. Илья вбирает бисеринку соска в рот и посасывает, влажно причмокивая. У Пети сносит крышу, потому что это так правильно неправильно, так мерзко приятно, и так совершенно по-блядски. Пальцы Ильи находят резинку Петиных штанов и проводят по ней, дразнясь. Он одним широким движением облизывает раскрасневшийся сосок и переходит на второй — уже твёрдый и ноющий. Он совершенно точно знает, что делает, движения, ласка, вибрации, которые он пускает по коже — это всё кажется таким же отточенным, как кувырки в его прокатах. Петю подводят ноги и от слегка отшатывается назад. Илья следует за ним и подталкивает даже дальше, пока Петя не чувствует обратной стороной коленей кровать. Он шумно сглатывает и открывает глаза, чтобы посмотреть на белобрысую растрёпанную макушку. Её владелец отрывается от его груди и смотрит снизу вверх — совершенно, блять, бешено. У Ильи ошалелый взгляд, искры в глазах и распухшие донельзя губы, на которых блестит слюна. Тонкая ниточка ещё висит между Петиным соском и нижней губой, о чём Илья, кажется, прекрасно осведомлён, потому что он улыбается и мучительно медленно ловит её языком, кончиком задевая чувствительный сосок. И совсем не отрывает взгляд. Как один человек может совершенно разрушить Петину жизнь, наполнив её при этом таким большим количеством смыслов? Илья Малини — это грех, целовать его — это грех, возлечь с ним в постели… Боже, прости меня. Петя садится на кровать, не разрывая зрительного контакта. Теперь они — снизу вверх. — Чего ты хочешь? — хрипло спрашивает Илья. — Тебя, — также отвечает Петя, заводя руки назад, чтобы упереться ими о постель. — Скажи это, — Илья делает маленький шаг, чтобы встать между раздвинутых ног Пети. — Полностью скажи мне. — Я хочу тебя, Илья. Всего тебя. Илья удовлетворённо улыбается и кладёт руки ему на плечи. Правильный ответ, Петя. Ты молодец. Илья не отрывает взгляда, пока седлает Петины колени, заставляя того сдвинуть ноги. Его шорты ползут вверх по крепким бедрам, и Петя непроизвольно опускает взгляд на них. Он как в трансе видит собственные руки, опускающиеся на светлую мягкую кожу. Его широкие ладони смотрятся так… невероятно. На губах расцветает улыбка, когда он слегка сжимает ладони, заставляя податливую мягкость идти волнами. — Смелее, — шепчет Илья, наблюдая за его действиями. — Я разрешаю. Как будто Пете нужно разрешение. Но он всё равно кивает и проводит руками выше, кончиками задевая кромку шорт. Здесь кожа нежнее, и Петя не без удовольствия отмечает, что по ней бегут мурашки, когда он касается большими пальцами внутренней стороны бедра. Он предательски дрожащими пальцами проникает под тянущуюся ткань и ведёт ладони дальше, чтобы положить их на ягодицы. Илья без белья. Между Петиными руками и задницей Ильи сейчас — ничего. Он не знает, что ему делать, поэтому поднимает потерянный взгляд на Илью. У того поплывшее выражение лица и дикая улыбка на губах — всё точно идёт по его плану. Стыд снова сжимает сердце, когда он смотрит на кажущийся таким светлым лик Ильи — он мог бы быть ангелом, купидончиков для открыток точно с него рисуют: облако кудрявых светлых волос, голубые глаза, нежная кожа и мягкие улыбчивые изгибы рта. — Что думаешь? — А? — поднимает взгляд Петя. — В смысле? Илья смеется и дыханием ерошит выбившиеся из Петиного пучка волосы, упавшие на лоб. — Тебе нравится? — Что нравится? — Петя чувствует себя на экзамене, к которому не готовился вообще. Илья тяжело выдыхает и кладёт ладони на Петины щёки, притягивая его ближе и упираясь лбом к его лбу. — Тебе нравится моя задница? — беззастенчиво спрашивает он, глядя расширенными зрачками. А Пете нравится. И от этого внутри ещё жарче — не только первобытное желание горит в нём, но ещё и всеобъемлющее чувство стыда. Перед Богом, перед отцом и матерью. Они говорят, что примут любой его выбор — даже если его избранница не будет воцерквлённой. Но тот выбор, которой он сделал стоя в номере в Олимпийской деревне Милана… его они не примут. Он просто знает, к гадалке не ходи. Не то, чтобы можно было. Чтобы куда-то деться от самого себя, он крепче сжимает упругие ягодицы Ильи, заставляя того зашипеть сквозь зубы. — That’s fair, — говорит он, прежде чем снова впиться в губы поцелуем. Петя закрывает глаза и тонет: в удовольствии, в жаре тела, сидящем на нём, в адском пламени собственной совести. Илья кусается, стонет, шепчет что-то на английском, на русском, на одном ему понятном языке. Водит губами по щекам и щекочет дыханием. Он топит Петю всё глубже и глубже, а тот и не хочет выныривать не поверхность. Пожалуйста, хоть бы скорее достичь дна. Поскорее бы толща воды раздавила его, сломала кости и заставила голову лопнуть, как воздушный шарик. Какая разница, что на там наверху, если здесь и сейчас такой благословенный мрак. Как плохо, но как же, мать его, хорошо. Илья отвлекается от поцелуев, чтобы прошептать на ухо Пете: — Готов идти дальше? Да. Нет. Наверное. Он тормозит с ответом, потому что не может найти подходящий. Он хочет, чтобы руки перестали дрожать, а ноги — превращаться в слайм. Он хочет, чтобы внизу живота развязался плотный узел, а мерзкое ощущение собственного намокшего от предсемени белья ушло. Илья отвечает за него, когда снимает правую руку с Петиного плеча и кладёт на ему на пах. Член мгновенно отзывается на прикосновение, и ток проходит через всё тело, заставляя Петю вздрогнуть. — Тише, тише, — Илья ведёт его голосом. — Мне можно…? — Да, — сипит Петя. Он звучит жалко, разбито, совсем не похоже на него самого. — Пожалуйста. Илья обхватывает его длину через ткань эластичных штанов и мягко ведёт вниз. Боже, это… Это не сравнимо ни с чем, что Петя испытывал до этого. Илья двигается медленно, но задаёт ритм: вверх, вниз с задержкой у самого лобка, потом чуть резче вверх. Петя чувствует, как по щеке бежит одинокая слеза. — Всё хорошо? — спрашивает Илья, замирая. Петя знает, что тот на него смотрит, но сам не в силах открыть глаз. Он жмурится плотнее и тяжело сглатывает. — Да, пожалуйста… Пожалуйста, продолжай. Он сбивается с словах, в мыслях, в движениях. Руки, сжимающие олимпийскую задницу, напрягаются сильнее. Скорее всего, он оставит фиолетовые синяки на коже, но сейчас не до этого. Удовольствие разливается по телу, пока он сам рассыпается на части. Илья шипит от силы, которую Петя прикладывает, чтобы найти хоть какое-то заземление. — Сними, — говорит он, намекая на водолазку. — Сними, если хочешь. Петя сходит с ума. Он вытаскивает руки из чужих шорт, чтобы стянуть чёрную ткань с тела Ильи, и открывает глаза. Возможно, он больше никогда не увидит тот вид, что сейчас откроется перед ним. У Ильи Малинина светлая кожа; грудь покрыта бледными веснушками и едва заметными красными прыщиками; его пресс вылеплен с греческих статуй богов. Тех самых, которых Пете нельзя почитать, но прямо сейчас он готов написать новую молитву, чтобы воспеть тело перед ним. Илья поднимает руки вверх, чтобы дать Пете снять с себя такую мешающую сейчас одежду. Тот высвобождает его и скидывает водолазку куда-то на пол. — Подожди, — говорит Илья и поднимается с Петиных колен. Он что-то задумал, но Петя не хочет думать о том, что именно. Пожалуйста, вернись, пожалуйста, прикоснись ко мне. Но он всё равно поднимается и протягивает руку, мол, вставай и ты. У Пети ноги не слушаются, но он хватается за руку и поднимается на ватные ноги. Он точно развалится на завтрашней тренировке. Ну и пусть, она уже совсем не важная — всё нужное он уже откатал. Илья смотрит ему прямо в глаза, когда стоит. Улыбается, чёрт бы его побрал. Под шортами угадывается эрекция, а по ткани расползается небольшое влажное пятно. Он проводит большими пальцами по резинке, прежде чем одним движением опустить шорты вниз, освобождая член. Он слегка склоняет голову вбок и вытягивает руку, чтобы опереться на Петю, когда делает шаг из спустившихся на пол шорт. У Ильи тело Апполона. Не то, чтобы Петя знал, как он выглядит, но скульптуры видел. А ещё у Ильи красивый член. По щекам ползёт румянец, когда взгляд сам собой останавливается на аккуратной головке, влажной от смазки и очаровательно розовой, и покрытой набухшими венами длине. Боже, он совершенно гладкий в паху — ни пушинки, ни одного отросшего волоска. Петя теперь точно попадёт в ад, потому что ему хочется опуститься на колени и лицом, губами прикоснуться к нему. Но Илья первым, настырно глядя ему в глаза, опускается на пол. Словно перед алтарём, на который собирается молиться. Господи, прости меня и отпусти все грехи. Он работает быстрее, чем Петин превратившийся в кашу рассудок. Илья тут же приникает губами к прессу и гладит ладонями талию. Жаркие губы ведут влажную дорожку к пупку, к выступающим тазовым костям, язык широко мажет завитки блядской дорожки, исчезающие под кромкой штанов. Петя, должно быть, сходит с ума, потому что это нереально. Он опускает ладонь на макушку Ильи и зарывается пальцами в кудрявые осветлённые волосы, просто чтобы найти хоть какое-то равновесие. Голубые глаза убьют его, он клянётся себе, они уведут его туда, откуда прощения не вымолить ни за десятилетие, ни за век. Илья смотрит беззастенчиво, пока покрывает поцелуями низ живота и ласкает талию, пальцами водя вверх и вниз по её изгибам. Указательными пальцами он тянет резинку вниз и из-под неё показывается линия боксеров. Глаза внизу смеются, а губы не останавливаются, исследуя кожу и проверяя лимиты дозволенного. — Илья, — выдыхает Петя, не в силах сдерживать напряжение. Его слишком много: и напряжения, и Ильи. И грёбанной истомы по тому, чего хочется, но что столько времени было под запретом. — Илья, Илья, — сухие губы движутся сами по себе, пока одна рука ищет чужое плечо, чтобы впиться в него коротко остриженными ногтями. — Да, ты можешь… Что он может? Уже не важно, потому что пальцы, слушаясь просьбы, тянут штаны вниз, опуская их к коленям. Между дыханием Ильи и тяжёлым, желающим… чего-то членом — тонкая ткань нижнего белья, уже позорно мокрая от нетерпения. Но Илья заставляет его терпеть. Тот словно хочет, чтобы Петя испытал всю гамму эмоций, пока находится рядом с ним. Пока подчиняется его полной власти. Он никогда не отмолит то, что чувствует каждой клеточкой собственного тела, когда Илья опускает губы на головку члена и втягивает его в рот через ткань. Он чувствует себя грязно, но блядский Илья не оставляет ему ни секунды, чтобы обдумать, что с этим делать, потому что тут же добавляет язык: ведёт мякотью языка по всей длине вниз, чтобы упереться в мошонку. — Блять, — Петя давится воздухом, пока сердце заходится в бешеном ритме. Он чувствует пульсацию собственного члена и знает, что Илья ловит каждый удар его сердца губами и языком. — Боже, блять, боже… — стонет-шепчет он. Илья рушит последнюю преграду и снимает боксеры, высвобождая член. Прохлада комнаты не успевает остудить влагу на головке, прежде чем он берёт её в рот и опускается вниз. Он ведёт губами вниз, и Петя чувствует, как его нос упирается в лобок и щекочет его тёплым воздухом дыхания. Его член расширяет горло Ильи и, кажется, в этот момент Петя окончательно и бесповоротно сходит с ума. Пауза, чтобы втянуть воздух в лёгкие, и Илья влажно поднимается назад к головке, по пути ведя языком по вене. Потом опять насаживается горлом на член, глубже и ниже так, что Петя чувствует заднюю стенку его горла. Илья сглатывает — специально или нет — и Петя слегка шатается от того, как это ощущается. Илья водит вверх и вниз ещё несколько раз, прежде чем с чмокающим звуком выпустить головку и жадно облизнуться, глядя затуманено наверх. Петина рука всё ещё запутана в его волосах, немного силы, и он мог бы вернуть Илью обратно. Но он, блять, слишком хорошо воспитан. Какой же кошмар. — Сядь, — просит-приказывает Илья, сглатывая слюну, и Петя тут же опускается обратно на кровать. — Нет, — он кивает головой на изголовье, — залезь… туда, — подбирает слова. — Knees, э-э-э, колени. Больно. Точно. Голыми коленками стоять на ковролине — это, наверняка, не самое приятное занятие. Петя неловко забирается глубже на кровать, чтобы спиной упереться в мягкие подушки. Илья забирается следом. — Раздвинь ноги, — улыбается дьявольски. — Я не умещусь. — Ты уверен? — Как же ему хочется услышать положительный ответ на вопрос. Илья кивает: — Абсолютно. Поверь мне, — он руками раздвигает обмякшие ноги Пети, — я знаю, что делаю. Не то, чтобы Петя сомневался, но сердце пропускает удар. Конечно, Илье всё это не в новинку. Как иначе он смог бы сразу вобрать в горло всю длину? И всё равно — ревность ко всем тем, кто был до, неприятно жалит в районе груди. Скоро Илья улетит на другой конец планеты и то, что происходит сейчас, останется лишь воспоминанием для него и вечной тяжестью ляжет на совесть Пети. Однако сейчас, здесь, в эту минуту, Илья выбирает его и пусть так и будет. Пусть это длится столько, сколько нужно, чтобы Петя окончательно потерял себя и забыл о том, как звучит его имя, сколько у Иисуса апостолов и какие молитвы ему надо будет долго-долго шептать перед сном, прежде чем он заслужит прощения от Всевышнего. Он должен бы ненавидеть себя, но он ему слишком нравится то, что происходит сейчас. — Расслабься, — Илья смотрит на него прямо и огонь в глазах вытесняет призрак тревоги. — Хватит думать, прекрати… overthinking. То, как он не может найти слов на русском, очаровательно. То, как он при этом сплёвывает на ладонь и опускает её на Петин член — совсем дико. Петя прикрывает глаза и откидывает голову на подушки, когда Илья начинает ритмично ему надрачивать. Он сплёвывает на головку и размазывает собственную слюну по всей длине, чтобы ладонь свободно скользила. Его пальцы, сжатые в кольцо, ощущаются правильными; хлюпающие звуки смазки, смешанной со слюной, звучат правильно; вся ситуация — Петя, раскинувшийся по кровати Ильи, и тот — на коленях между его ног — вот это всё совсем не правильно. Но так-так сладко. Ноги Ильи касаются Петиных обнажённых бедер. Ему хочется посмотреть, как это выглядит — мёд и молоко. Но если он откроет глаза и увидит Илью, наблюдающего за ним, пожалуй, он здесь на подушках и умрёт. Он чувствует, как длинные кудри касаются его тазовых косточек раньше, чем ощущает прикосновение губ и языка к члену. Руки цепляются за простыни и крепко сжимают белую накрахмаленную ткань так, что вены вздуваются. Боже. Боже, боже, боже. Илья Малинин делает ему минет. Он опускается вниз, втягивая щёки, и заглатывает его полностью. Это абсолютно невозможно, это невероятно крышесносно. — Бля-ять, — выругивается он на выдохе, когда горло Ильи сжимается и он чувствует это каждой своей грёбанной клеточкой. — Блять, Илья… Тот каким-то невероятным образом улыбается, не выпуская его, кладёт руки ему на бёдра, чтобы найти баланс и начинает мучительно медленно двигаться вверх и вниз. У Пети внутри фейерверки и брызги сварки, он сам — динамит, к которому слишком близко поднесли зажжённую спичку. Вот-вот и фитиль загорится и их обоих разнесёт на куски. Но он не хочет, чтобы всё закончилось вот так. С большим усилием Петя отрывает собственные руки от простыней и берёт Илью за запястья, чтобы резко потянуть на себя. Член мокро шлёпается на живот. — Что? — спрашивает Илья, когда Петя открывает глаза и смотрит на него, зависшего над собой. Господи, какой же неимоверный пиздец. Илья — икона: кудри обрамляют лицо, голубые глаза поблёскивают влагой слёз в уголках, а губы розовые и приоткрытые. Петя хочет целовать эту икону, хочет оставить свою метку на каждой клеточке этого лица, вдохнуть запах каждой пряди, чтобы окончательно убить того человека, которым он был до этого вечера, до этой ночи. «Не убий», — гласит шестая заповедь, но он готов задушить маленького Петю, который часами слушал службы по воскресеньям и наслаждался запахом церковного ладана. Илья — его икона, его запах — это его ладан, его губы — это его грех. Он будет на коленях вымаливать прощение у того, кому обещал не создавать себе кумира; со слезами на глазах пить кислый кагор и жевать безвкусную просфору, но ни за что не расстанется с этим моментом прямо сейчас. — Что не так, Петь? — ещё раз спрашивает Илья, высвобождая правое запястье, и кладёт ладонь на его горящую щеку. Пальцы аккуратно вытирают уголок глаза, и Петя выдавливает смешок: надо же, он опять заплакал. Какое позорище. — Ты такой красивый, Илья. Ты такой… я не знаю. Я тебя хочу, я так тебя хочу, но это так неправильно. Илья хмурится и наклоняется, чтобы оставить лёгкий поцелуй в лоб. — Почему неправильно? Это просто… natural. Натурально? «Естественно» — то слово, которое он ищет. Хотеть и желать кого-то — это так естественно. Также как дышать, видеть солнце и есть пищу. Но в союзе двух мужчин ничего естественного нет. Потому что Петя сейчас дышит воздухом, который выдыхает Илья, и ему не хочется выдыхать, чтобы выпустить его из лёгких. Потому что он видит солнечно-светлые волосы Ильи, словно нимб вокруг его головы, и ему не хочется зажмурить глаза. Потому что он хочет, чтобы Илья стал его хлебом, его сладкими ягодами летней малины, его таблеткой от всех забот и мыслей. И всё это так далеко от естественного и натурального. — Поцелуй меня, пожалуйста. Пожалуйста, можешь… Я не хочу думать, Илья. Пожалуйста, дай мне забыть… Два раза просить не нужно. Илья целует его дрожащие губы и зарывается в чёрную смоль волос, наваливается крепким телом, касается горячим членом его живота. Он наваливается всем телом и выбивает воздух из лёгких. Илья целует жадно и жарко. Мучает губы, опускается на шею, где бьётся быстро-быстро пульс, и слизывает солёные капли пота. Кусает мочки, когда шепчет что-то непонятное на смести русского и английского. Илья тоже его хочет, и его ничего не останавливает и не смущает. Петю накрывает тяжёлыми волнами. Первая волна: Илья заводит Петины руки себе за спину и заставляет их лечь на задницу. Петя слушает, сжимает и шлёпает, как в порно, которое он подростком смотрел тайком. Илья довольно шипит куда-то между губами и ухом, и Петя чувствует улыбку в следующем поцелуе. Пальцы касаются прохладного металла, между раздвинутых ягодиц. Внутри Ильи — анальная пробка. Он будет снизу. Вторая волна: Илья тянет Петю вверх, чтобы встать на колени. А потом поворачивается к нему спиной и прогибается в пояснице, чтобы дать ему полный вид на его сегодняшний ужин — между приоткрывшихся половинок в неясном свете уходящего солнца поблескивает металл. — Pull it, э-э-э… вытащи, — с придыханием просит-приказывает он, упираясь лицом вниз, в кровать и смятое бельё. Петя словно в сне видит собственные длинные пальцы, цепляющиеся за игрушку и с влажным хлюпом достающие её из анала Ильи. — Под подушкой, — направляет тот. Второй рукой Петя шарит в указанном месте и натыкается на гладкий пузырёк смазки. Он сейчас реально трахнет Илью Малинина в задницу. Боже, прости. Третья волна: Илья под ним извивается и сдавленно стонет от ритмичных толчков. У Пети не сразу получилось найти ни ритм, ни позу. Спина Ильи — это произведение искусства: мышцы напрягаются, когда он упирается руками в кровать под его натиском, поясница прогибается глубже, когда Петя входит полностью. По коже бегут мурашки, когда Петя наклоняется, чтобы оставить россыпь извиняющихся поцелуев на лопатках, выступающих рёбрах и позвонках. Что-то внутри Пети ломается, когда Илья поворачивается и улыбается, глядя ему прямо в глаза. Он сущий дьявол, но Петя никогда не чувствовал себя ближе к небесам, чем сейчас. — Сейчас, Петя, — выдавливает Илья, — я почти… А затем его тело содрогается: он кончает, пока Петя трахает его быстрыми толчками. Илья вскрикивает, тут же вцепляясь зубами в собственную руку, чтобы заглушить громкие звуки, но Пете такого обрывка несдержанности достаточно. От сжавшихся вокруг его члена стенок и их давления, он кончает прямо внутрь, не успевая вытащить. Вот же чёрт. Они вместе идут в душ, когда приходят в себя и выдыхают жаркий воздух истомы. Петя только говорит, что всё в порядке, но он чувствует себя, как под гипнозом, когда Илья за руку ведёт его в ванную комнату и заводит в душевую кабинку. Илья лениво целует Петю, поливая их обоих горячей водой из душа. Кажется, он понимает, что тот нихрена не в порядке, потому что он без вопросов намыливает ему волосы и разводит пенные следы по плечам, спине и торсу, пока Петя смотрит на него из-под полуприкрытых глаз. — Хочешь остаться? На ночь? —спрашивает Илья, когда вытирает их обоих махровым отельным полотенцем каких-то невероятно больших размеров. Петя отрицательно качает головой и на ватных ногах идёт обратно в комнату, пока по плечам бегут дорожки воды с волос. Он также в трансе одевается, натягивает разбросанные по полу вещи на непослушные конечности и завязывает спутанные волосы в низкий хвост. Илья целует его в щёку у выхода и пытается поймать взгляд, который Петя старательно отводит, избегая смотреть в голубые глазищи человеку, которого он только же осквернил. — Эй, всё же хорошо? — Петя кивает. — Ты в порядке? Или, ну… будешь в порядке? — продолжает выспрашивать Илья. — Мне было хорошо, — улыбается легко. — Да, всё ок, — хрипло отвечает Петя, а затем выходит за дверь, которая с хлопком отрезает его от маленького рая и возвращает обратно на грешную землю.

***

В тихой комнате, где кроме шума вентиляции в ванной ничего не нарушает покоя, Пете всё равно упорно не спится. Что же он такое натворил? От сцен, которые произошли несколько часов назад и до сих пор на повторе играют в голове, по конечностям разливается тепло, а внизу живота ворочается желание. Оно, кажется, стало ещё сильнее, ещё горячее и теперь точно не пройдет просто так. Петя поднимается с мокрых от пота простыней и босиком идет к балкону, чтобы приоткрыть раздвижную дверь и пустить внутрь немного свежего воздуха. Может быть, хоть так удастся хоть немного поспать. «Звёзды такие яркие сегодня,» — думает Петя. По коже бегут мурашки от прохладного миланского воздуха. На тумбочке тихо вибрирует телефон, который он забыл поставить на режим «Не беспокоить». Но какая разница, кто там? Пусть все думают, что он спит, пусть каждый из них идёт к чёрту. Илья в каждой Петиной мысли. Завтра он увидит его на тренировке, а если повезёт — ещё раньше, на завтраке. Если повезёт космически, то они смогут провести какое-то время наедине в раздевалке. А если Петя каким-то образом задействует все крупицы удачи, данные ему при рождении, то Илья будет благосклонен и поцелует его. Даже несмотря на то, что он буквально был в нём этой ночью. Буквально оставил внутри него своё семя. Боже, прости Раба твоего за мысли такие грешные. Петя замирает, а потом в два шага подходит к тумбочке. Той самой, на которой оставил нательный крест. Вряд ли теперь он ему хоть как-то поможет. Но ему просто нужно за что-то зацепиться сейчас, хоть как-то вернуться мыслями к настоящему. Раньше крестик приносил ему спокойствие и твёрдую уверенность, что всё следует Божьему плану. А теперь… Он сомневается, что произошедшее было хоть в чьём-нибудь больном плане. Разве что, только в планах Ильи Малинина по экспериментам на Олимпиаде. Знаете, четверной аксель, кувырок с приземлением на одну ногу и ночь с Петей Гуменником. Он дрожащими руками находит холодную цепочку и надевает её через голову. Металл холодит грудь, и ему кажется, что он вот-вот выжжет на коже клеймо. Это пытка. Это какая-то грёбанная ментальная тюрьма: думать об Илье, о его поцелуях, стонах, изгибе талии и касаться чего-то такого святого, как собственный нательный крест, освящённый в церкви. Петя сжимает его в ладони, пока острые углы не впиваются в огрубевшую кожу. Губы сами по себе начинают читать молитву о прощении грехов. Тишина комнаты теперь наполняется его собственным судорожным задыхающимся шёпотом: Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистинну Христос, Сын Бога живаго, пришедый в мир грешныя спасти, от нихже первый есмь аз. Прощай, Илья. Еще верую, яко сие есть самое пречистое Тело Твое, и сия есть самая честная Кровь Твоя. Пожалуйста, не подходи ко мне. Пожалуйста, не говори со мной. Пожалуйста, не касайся меня. Молюся убо Тебе: помилуй мя, и прости ми прегрешения моя, вольная и невольная, яже словом, яже делом, яже ведением и неведением, и сподоби мя неосужденно причаститися пречистых Твоих Таинств, во оставление грехов, и в жизнь вечную. Пожалуйста, отпусти меня. Пожалуйста, не проси меня больше ни о чём. Пожалуйста, не смотри на меня, не думай обо мне, не веди меня больше в грех, Илья. Я умоляю тебя. Аминь. Телефон на тумбочке загорается тусклым светом от нового сообщения. Продолжая крепко сжимать в руке крест, Петя берёт его в другую руку, чтобы поставить наконец аппарат на «Не беспокоить». На экране последнее сообщение. От Ильи. «Спокойной ночи, Петя.» Блять. Он чувствует, как между пальцами выступает кровь.