TEACHERS PET.

Уилл Байерс больше не был просто «младшим куратором». За последние месяцы он превратился в легенду факультета — ту самую опасную, притягательную фигуру, о которой шептались на лекциях. Его популярность достигла критической точки: он больше не принадлежал себе. Студентки липли к нему после пар, осыпая просьбами «дополнительно позаниматься», а пару раз он ловил на себе откровенно голодные взгляды даже от парней-старшекурсников. Артур, видя такой успех и продуктивность, без колебаний повысил Уилла, вручив ему еще пару групп. Уилл стал неотъемлемой частью университетской элиты. Но внутри он чувствовал лишь холодное удовлетворение. Его жизнь превратилась в филигранную эквилибристику. Вечера в особняке Уилеров стали его любимым аттракционом. Он привозил туда Элеонору — холодную, статусную, идеальную для «картинки» — только чтобы видеть, как в глазах Майка закипает ярость, сменяющаяся унизительным желанием. Стоило им на минуту уединиться в коридоре, как Уилл прижимал Майка к стене, чувствуя его дрожь и яростный, безмолвный вопрос: «Зачем ты это делаешь?». И Уилл каждый раз наслаждался ответом: «Потому что могу». Джен перестала звонить. Уилл понимал, что она обиделась — его «новое я» не вписывалось в рамки их комфортного союза. Но он лишь пожимал плечами. Менять что-то? Нет. Он был на пике, он был на коне, и если Джен не готова принять его таким — это её выбор.

***

Вечер в доме Элеоноры тянулся медленно. Она сидела напротив, крутя бокал вина, и обсуждала их совместные планы на осень — ужины, поездки, благотворительные вечера. Уилл слушал её голос, как фоновый шум, разглядывая блики на гранях бокала. Его телефон на столе вибрировал. На экране высветился номер без имени. Уилл на мгновение замер. — Секунду, я сейчас приду, — бросил он, поднимаясь с кресла. Элеонора, чья напускная аристократичность в домашней обстановке сменялась требовательностью, тут же вскочила. — Мм, коть, ну опять ты со своими там болтаешь? — она потянулась к нему, её рука коснулась его предплечья, а вторая — уже тянулась к телефону, чтобы подсмотреть отправителя. Уилл среагировал мгновенно. Он резко, но без лишней агрессии отодвинул её руку, поправляя рубашку, которая сбилась на плечах. В его движениях была отточенная холодность. — Это по работе, Элеонора. Не сейчас. Он вышел в коридор, где было прохладно и тихо, и ответил. — Да? — его голос был сухим и настороженным. — Мистер Байерс? Добрый вечер, простите за беспокойство, мы можем поговорить? Уилл замер. Голос был женским, уверенным, с той стальной ноткой, которую невозможно спутать с кем-то другим. В голове пронеслось осознание, тяжелое, как удар под дых. Синтия. Блять. Это Синтия Уилер, мать Майка. Его сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Он сделал глубокий вдох, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Синтия...? — прошептал он, глядя в темноту коридора. — Что вы хотели? В трубке наступила короткая, оглушительная пауза, за которой последовал холодный, почти вежливый смех. — Я думаю, вы прекрасно понимаете, что именно, Уилл. У нас есть... темы для обсуждения, которые не терпят отлагательств. И, полагаю, вам не захочется, чтобы они обсуждались в стенах университета при свидетелях. Уилл почувствовал, как по спине пробежал холодок. Игра в «кошки-мышки» вышла на уровень, к которому он, возможно, был еще не готов. — Когда и где? — только и спросил он. — У вас есть время до завтрашнего обеда, — ответила Синтия. — Будьте в «Мираже». Один. Мы должны решить, насколько далеко зашел ваш... педагогический энтузиазм. Она отключилась. Уилл стоял в коридоре, глядя на черный экран телефона, а из гостиной доносился смех Элеоноры, которая, очевидно, решила, что он сейчас вернется.

***

Зал «Миража» был окутан полумраком, густым и неподвижным. Синтия выбрала столик в самом дальнем углу, скрытом за тяжелыми бархатными портьерами. Она сидела идеально прямо, глядя на пустую поверхность стола, словно ожидая начала шахматной партии, в которой она уже заранее расставила фигуры так, чтобы у противника не осталось ходов. Уилл подошел, стараясь сохранить маску спокойствия, хотя внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. Он чувствовал, как пульс стучит в висках, но внешне он был безупречен. — Добрый день, мистер Байерс. Присаживайтесь. Он сел и сложил руки на столе. Пальцы слегка подрагивали, и он крепко сжал их, чтобы скрыть это. — Здравствуйте, — коротко ответил он, вглядываясь в лицо женщины, чья фамилия теперь висела над ним дамокловым мечом. — Сразу к делу? Синтия слегка наклонила голову. В её взгляде не было ярости — только пугающее, расчетливое спокойствие человека, который привык убирать препятствия с пути. — Сразу к делу, — подтвердила она. — Знаете, я догадывалась, что мой мальчик... не совсем обычный. Это никогда не было секретом для тех, кто действительно на него смотрел. Уилл едва заметно напрягся. Его внутренний голос кричал о том, что это ловушка, но он продолжал сохранять ледяное спокойствие, впиваясь взглядом в её глаза. — Он как-то в классе пятом подошел ко мне и сказал, что ему нравится его одноклассник, — Синтия произнесла это будничным тоном, будто обсуждала меню обеда. — Артур сразу это пресек. Он был в ярости. Я его тогда еле отгородила, с трудом убедила, что это просто «детская глупость». Понимаете ли, после того случая всё наладилось. До вашего появления больше такого не было. Она сделала паузу, позволяя тишине в зале стать почти осязаемой. — К чему вы клоните? — Уилл подался вперед, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость на саму мысль, что кто-то — даже мать — может вот так «пресекать» чувства Майка. — Вам нужно уехать, Байерс, — голос Синтии оставался мягким, но в нем прорезалась сталь, не терпящая возражений. — Я всё оплачу, возмещу любой ущерб, любую вашу «потерю». В другом городе вы устроитесь на работу не хуже, чем здесь. Но главное условие — Артур не должен узнать ни о чем. Вообще ни о чем. Ни о вас, ни о ваших... занятиях. Вы сами напишете заявление об увольнении по собственному желанию, и, умоляю, забудьте про Майка. Уилл почувствовал, как по лицу расползается горькая, почти болезненная усмешка. Она предлагала ему деньги? Она предлагала ему сбежать? Как будто он был просто временной помехой, а не человеком, который перевернул жизнь её сына с ног на голову. — Вы предлагаете мне продать его? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. — Думаете, я просто так уйду, потому что вы решили, что «детская глупость» вернулась? Вы хоть понимаете, что после того, как мы были... после всего, что произошло, он не просто забудет меня? Синтия лишь едва заметно пожала плечами, и в этом движении было столько высокомерия, что Уилла едва не стошнило. — Майк молод, Уилл. У него еще будет много «увлечений», которые он перерастет, когда вы исчезнете из его поля зрения. Артур не простит вам этого позора. Если я не решу это сейчас — это решит он. И поверьте, методы Артура гораздо менее гуманны, чем мои предложения. Уилл молчал. В голове хаотично всплывали картинки: Майк в подсобке, Майк, захлебывающийся его именем, Майк, который ради него был готов идти против всего мира. Синтия не понимала одного: он не был просто случайным увлечением. — А если я скажу «нет»? — тихо спросил Уилл, и его голос в пустом зале прозвучал как вызов. — Тогда я уничтожу вас, ваше будущее и всё, что для вас дорого, — она произнесла это с той же легкостью, с какой давала указания горничной. — Надеюсь, мы поговорили, и вы примете правильное решение. Уилл смотрел на неё, чувствуя, как его собственное высокомерие, которое он так тщательно выстраивал последние месяцы, начинает трещать по швам. Она видела его насквозь. Она знала, что он амбициозен, что он ценит свою новую власть, и что он боится потерять всё, что обрел. Синтия медленно развернула к нему свой смартфон. На ярком дисплее высветилась цифра. Уилл прищурился, пытаясь осознать масштаб: нулям, казалось, не было конца. Это было не просто предложение о переезде — это было состояние, способное обеспечить ему безбедную жизнь в любой точке мира до конца его дней. Цена его молчания, его отъезда и его предательства по отношению к Майку. — Если вы согласны, — её голос был холодным, как лед в бокале, — на этот номер напишите «готово», ничего более. Это будет означать, что вы приняли условия. Но учтите, мистер Байерс... — она подалась чуть вперед, и её глаза на секунду сверкнули хищным, почти нечеловеческим блеском. — Если я узнаю, что вы жульничаете, если хоть один контакт между вами и моим сыном продолжится хоть на минуту дольше положенного... я сотру вас в пыль. Не останется ни карьеры, ни имени, ни человека. Хорошего дня, мистер Байерс. Она поднялась, плавно расправила складки своего дорогого костюма и, даже не взглянув на него напоследок, направилась к выходу. Стук её каблуков по паркету звучал как метроном, отсчитывающий последние секунды его «старой» жизни. Уилл остался сидеть один в пустом «Мираже». Его руки, лежащие на столе, сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки. В голове стоял гул. Он смотрел на экран её телефона, который всё еще был разблокирован, пока она не убрала его в сумочку. Он думал о Майке. О том, как тот смотрел на него сегодня утром. О том, что если он напишет это «готово», Майк останется один — в мире, где такие, как Синтия, ломают всех неугодных. Но если он откажется... он станет мишенью для Артура. Уилл достал свой телефон. Экран был пуст. Тишина заведения давила на барабанные перепонки. Он понимал, что сейчас он находится в самой важной точке своей жизни: одна буква, одно слово, одна смс — и он свободен от этой опасной игры, но навсегда станет трусом в собственных глазах. Уилл смотрел на экран своего телефона, где в списке контактов маячило имя Синтии, выученное им за секунды, как смертный приговор. Пальцы зависли над клавиатурой. Он представил Майка — его горячие глаза, его покорность, его отчаянную попытку вырваться из-под контроля семьи. А потом представил Артура, который хладнокровно, как бумажный лист, разорвет его жизнь, если Уилл хоть на миллиметр оступится. Его трясло. Впервые за долгое время он почувствовал себя не кукловодом, а марионеткой, у которой начали подрезать нити. Ему нужно было место, где он мог бы выдохнуть, где его не считали бы ни опасным хищником, ни ценным активом. Он открыл чат с Джен. Последнее сообщение от неё было сухое, холодное, полное разочарования. Он знал, что она его презирает сейчас. Но она была единственной, кто знал его до того, как всё это безумие поглотило его целиком. Он начал печатать, стирая и переписывая каждое слово, пока буквы не сложились в самое честное признание, на которое он был способен в этом состоянии: «Я знаю, я мудак. Прошу, мне очень нужна ты сейчас. Пожалуйста». Он отправил сообщение и откинулся на спинку стула, чувствуя, как холод «Миража» пробирает его до костей. Он понимал, что просит слишком многого после того, как вышвырнул её из своей жизни ради игр с Уилерами. Прошла минута. Две. Тишина в зале давила, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Уилл не отрывал глаз от экрана, ожидая ответа, который мог стать его единственным спасательным кругом, или окончательным подтверждением того, что он остался совсем один. Телефон вдруг завибрировал в руке, заставив его вздрогнуть. «Где ты?» — пришел ответ от Джен. Коротко. Никаких «почему» или «зачем». Уилл почувствовал, как к горлу подступил ком. Он понимал, что если не увидит её сейчас, если не услышит голос человека, который не играет в игры, он просто не выдержит и напишет это проклятое «готово» Синтии, лишь бы всё это закончилось. Он встал, поправляя пиджак, который вдруг стал казаться ему тесным, как смирительная рубашка. Он вышел на улицу, где город жил своей жизнью — шумели машины, спешили люди, не подозревая, что прямо сейчас в одном из них решается, будет ли он завтра стоять у доски в университете или исчезнет в неизвестности, как будто его никогда и не существовало.

***

Студия Джен встретила Уилла тяжелым, знакомым запахом скипидара. Свет был выключен, работали только точечные лампы, создавая длинные, пугающие тени. Уилл замер на пороге, чувствуя, как его сердце — еще минуту назад бешено колотившееся в «Мираже» — вдруг стало тяжелым, как свинец. Джен стояла у окна, скрестив руки на груди. Она не обернулась, когда он вошел, но он услышал, как она выдохнула, словно подавляя в себе вспышку гнева. — Ты пришел, — сказала она, и в её голосе было столько разочарования, что Уиллу захотелось просто развернуться и уйти. Но у него не было сил. — Джен... — он сделал шаг вперед, но ноги почти не слушались. Он чувствовал себя сломленным, сбитым с толку человеком, который только что осознал, что его личная «империя» держится на песке. Она резко развернулась. Её глаза, обычно такие живые, сейчас были холодными и сухими. Она окинула его внимательным взглядом, отмечая помятый воротник и то, как он судорожно сжимает телефон, в котором до сих пор светился номер матери Майка. — Что случилось? — спросила она, подходя ближе. Она не собиралась обнимать его, не собиралась предлагать чай. Она смотрела на него так, как врач смотрит на неизлечимо больного. — Тебя кто-то уволил? Или твой «проект» наконец-то взбрыкнул? Уилл опустил взгляд на свои руки, потом снова посмотрел на неё. — Синтия Уилер, — выдохнул он. Имя прозвучало в тишине студии как приговор. — Она всё знает, Джен. Про Майка, про... всё остальное. Она вызвала меня в «Мираж». Джен замерла. Её лицо, до этого бесстрастное, исказилось от искреннего, неподдельного ужаса. — Боже мой... — прошептала она, отступая на шаг. — Уилл, ты идиот. Ты же понимал, что это не может длиться вечно. Что она сказала? — Она предложила мне сделку, — Уилл почувствовал, как к горлу подступил ком. — Она хочет, чтобы я уехал. Навсегда. Предлагает деньги, обеспечивает карьеру в другом месте... если я напишу «готово» и исчезну из жизни Майка. Но если я откажусь или попробую «жульничать»... — он осекся, не в силах повторить угрозу матери Майка. Джен подошла к нему вплотную и грубо схватила за лацканы пиджака, заставляя встретиться с ней взглядом. — Ты хотя бы понимаешь, что она не шутит? — её голос дрожал от злости и страха за него. — Уилл, послушай меня, посмотри мне в глаза! Она не просит. Она требует. Если ты сейчас же не напишешь это «готово», тебя просто сотрут в порошок. — Я знаю, — глухо отозвался Уилл, чувствуя, как внутри него рушится тот образ уверенного в себе человека, который он лелеял последние месяцы. — Но я не хочу писать это сообщение. Я не хочу оставлять его одного в этом дерьме. Джен с силой оттолкнула его. — Оставлять его? Майк — Уилер! У него есть всё, у него есть семья, у него есть ресурсы! А у тебя — ничего, кроме твоего таланта и этого чертового университета, который ты только что сам же и подставил под удар! Ты действительно думаешь, что ты ему нужен? Ты для них всех — просто эпизод, досадная ошибка в воспитании наследника! Уилл молчал. Слова Джен, такие жесткие и честные, били по самому больному месту. Он всегда знал это, но сейчас, когда правда была озвучена вслух, она жгла его изнутри. — Пожалуйста, — сказал он, его голос сорвался, — Просто скажи мне, что мне делать. Я не хочу уезжать. Я не хочу... я не могу просто стереть последние месяцы. Джен стояла неподвижно, её руки застыли в воздухе, а лицо выражало смесь шока и глубокой, почти болезненной жалости. Она смотрела на Уилла — всегда такого собранного, язвительного, расчетливого — и видела, как этот фасад рассыпается на глазах, оставляя лишь обнаженного, напуганного человека. — Что тебя останавливает? — её голос звучал тише, уже без того напора, что был минуту назад. — Ты таких Майков с этими деньгами можешь лопатами грести, Уилл. Зачем тебе этот ад? Зачем этот риск? Ты же не дурак, ты сам знаешь, что это за семья. Уилл стоял, опустив руки, его пальцы безвольно подрагивали. Он чувствовал, как внутри него прорывается плотина, которую он строил месяцами. Предательская влага застелила глаза. — Они... они другие, — выдохнул он, и голос его сорвался на хрип. — Майк — это Майк. Это невозможно объяснить, Джен. — Байерс, не говори мне... — она покачала головой, отступив на шаг, словно боясь заразиться этим безумием. — Ты же не хочешь сказать, что влюбился в этого заносчивого мальчишку? Ты же сам его «проектом» называл! Уилл закрыл лицо ладонями, пытаясь унять дрожь. — Не знаю я, ничего не знаю, — он почти всхлипнул, и этот звук в тишине студии показался ему самому омерзительным. — Я так устал, Джен. Так чертовски устал от всех этих игр, от Элеоноры, от Синтии, от того, что нужно постоянно быть кем-то другим. Эти его кудри дурацкие... эти руки... Он сделал глубокий, рваный вдох, пытаясь собрать мысли в кучу, но слова сами вырывались наружу, как признание под пыткой: — Он один раз мне голову на плечо положил, просто в тишине, после... после всего, что мы делали. Я там чуть не умер, Джен. У меня внутри всё перевернулось. Он еще пошутил тогда, что щетина у меня колется, так я с тех пор каждое утро за этим слежу, чтобы комфортно ему было, понимаешь? Чтобы он не морщился, чтобы ему было... хорошо. Его голос дрожал, переходя почти на шепот. — Я спал с Элеонорой, она девушка хорошая, правда, отличная я бы сказал... Но ни одно её действие, ни один взгляд, ни одна ночь — всё это даже рядом не стояло с тем, как он сопит у меня на плече после. Как он... как он смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. Я не могу просто встать и уйти, понимаешь? Я не могу оставить его там, в этом их золотом склепе, где его ломают точно так же, как его мать сейчас ломает меня. Джен смотрела на него, и всё её раздражение, вся злость на его «двойную жизнь» испарились, уступив место тяжелому осознанию. Она поняла, что Уилл не просто играет — он вляпался так глубоко, что обратного пути нет. — Ахуеть, Уилл... — выдохнула она, делая шаг вперед. — Иди сюда. Она обняла его, прижимая к себе, и Уилл, чья гордость всегда была его главным щитом, наконец позволил себе уткнуться ей в плечо, ощущая, как горячие слезы все-таки катятся по щекам. Он был раздавлен, измотан, но в этом объятии — пусть даже это была лишь передышка перед бурей — он впервые за долгое время почувствовал себя не «мистером Байерсом», не «проектом» и не «злодеем». Он был просто человеком, который слишком сильно любил того, кого не имел права даже касаться. — Я не хочу отправлять это сообщение, Джен, — прошептал он ей в плечо. — Я не хочу. Джен отстранилась, взяв его за плечи, и заставила посмотреть на себя. Её глаза, обычно насмешливые, сейчас горели решимостью — той самой, с которой она бросала вызов любому, кто пытался диктовать ей правила. — Уилл, послушай меня, — она слегка встряхнула его, заставляя сфокусироваться. — Хватит скулить. Ты сейчас не преподаватель, не любовник-интриган и не сломленный парень. Ты — человек, который только что осознал, что у него есть то, за что стоит бороться. Она глубоко вздохнула, поправила выбившуюся прядь волос и, понизив голос до заговорщического шепота, продолжила: — Может, заберешь Уилера и свалите вместе? Обманите Элеонору как-нибудь, заберете эти чертовы деньги... Да к черту всё! Вам даже работать не надо будет, просто исчезнете, пока они не поймут, что к чему. Я что-то придумаю, помогу, куплю билеты, спрячу вас, если надо. Только не плачь сейчас, слышишь? Ты мне нужен в здравом уме, а не в соплях. Уилл медленно выпрямился, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Внутри него, под толстым слоем отчаяния, начала пульсировать горькая, опасная надежда. — Забрать Майка? — переспросил он, его голос был глухим, но в нем впервые за вечер появилась твердость. — Джен, это не просто... это же Майк. Он... он же не вещь, которую можно просто вынести из дома Уилеров в рюкзаке. — А он хочет быть там? — отрезала Джен. — У этой «золотой клетки» есть дно? Он хоть раз говорил, что хочет сбежать от этой жизни? Уилл вспомнил моменты их тишины. Как Майк иногда смотрел в окно — не с гордостью за свой статус, а с какой-то тоской, будто искал в небе дыру, через которую можно выбраться. — Говорил, — признался Уилл, чувствуя, как внутри него всё начинает выстраиваться в план. — Косвенно. Он ненавидит, как они его контролируют. Он ненавидит этот дом. — Вот видишь, — Джен отошла к столу и начала нервно перекладывать кисти, её мозг уже лихорадочно работал. — Значит, это не побег, это освобождение. Но если ты собираешься это провернуть, у тебя нет права на ошибку. Ты должен будешь сделать всё чисто: не подставиться под удар Синтии и... увести парня так, чтобы они даже не поняли, в какую сторону смотреть. Уилл посмотрел на свой телефон, который всё еще лежал на столе. Сообщение Синтии всё еще висело там — не отправленное, но отравляющее всё вокруг. — Она меня уничтожит, если я попробую играть против неё, — сказал Уилл. — Она уничтожит тебя, если ты напишешь «готово», — парировала Джен. — Потому что как только ты напишешь это сообщение, ты перестанешь быть для них интересным проектом. Ты станешь отработанным материалом. Ты станешь никем. А так... ты хотя бы попробуешь забрать то, что тебе дорого. Уилл сделал глубокий вдох, чувствуя, как холод в груди сменяется чем-то похожим на азарт. Это был самый безумный план в его жизни, но впервые за долгие месяцы он почувствовал себя по-настоящему живым. — Билеты, — сказал он, его глаза сузились. — Если я решусь, у нас будет совсем немного времени. — У нас будет достаточно, — Джен наконец улыбнулась, и эта улыбка была по-настоящему хищной. — Давай сначала выясним, готов ли Майк бросить всё ради тебя. А потом... потом мы решим, как обставить этот спектакль так, чтобы у них челюсти отвисли.

***

Уилл вышел из студии Джен в ночь, которая казалась необычно пустой. Город затих, словно затаил дыхание перед чем-то неизбежным. В кармане грел телефон — он всё ещё не отправил сообщение Синтии. Экран телефона был тёмным, как немой укор, но теперь в этом чёрном стекле отражалась не только угроза, но и крошечный шанс на выход. План был безумен. И поэтому он имел право на существование. Уилл направился к особняку Уилеров. Он знал, что в такое время охрана будет расслаблена, а Майк, скорее всего, не спит, запертый в своей «золотой клетке» на втором этаже. Уилл не пошёл через парадный вход — он знал узкий служебный проход, который использовал, когда приезжал к Майку «по делам». Сердце колотилось в горле. Каждый шорох гравия под ногами казался громом. «Синтия следит, — мелькнула мысль, — но Синтия думает, что я сломлен и сейчас сижу у себя дома, строча отчёт об увольнении». Эта игра в прятки с могущественной женщиной была самой опасной в его жизни. Скинув кроссовки, он с невероятной осторожностью взобрался по карнизу, чувствуя, как металл режет ладони, и перевалился через край подоконника прямо в спальню Майка. В комнате пахло дорогим табаком и озоном. Майк сидел за массивным столом из темного дерева, подсвеченный лишь слабым светом настольной лампы. Его силуэт казался высеченным из камня, пока он не повернул голову. — О, привет, препод, — Майк выплюнул это с такой холодной насмешкой, что Уилла передернуло. Он лениво откинулся на спинку стула, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Зашел попрощаться? Уилл застыл, чувствуя, как внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. — В смысле? — его голос прозвучал глухо. — Ну, в прямом. Элеонора, новая жизнь, другой город. Мама уже мне всё рассказала, — Майк горько хмыкнул, глядя на свои руки. — Зачем пришел? Потрахаться в последний раз? Ну давай, только быстро, у меня не так много времени. Майк начал бесцеремонно расстегивать ремень джинсов, его взгляд был направлен куда-то в пустоту, глаза — холодные, как зимняя река. — Майк, — выдохнул Уилл, делая шаг вперед, его сердце колотилось где-то в горле. — Прибереги слова, — перебил его Майк, продолжая свое действие. Уилл не выдержал. Вся та плотина, которую он строил месяцами, рухнула. Он рванул к столу, с силой хватая Майка за запястья, заставляя его замереть. — Майк, да остановись ты! Я люблю тебя! Майк застыл. Ехидная улыбка медленно сползла с его лица, оставляя после себя пустую, болезненную гримасу. Он поднял взгляд — и в его глазах Уилл увидел не насмешку, а настоящий, оголенный страх. Уилла трясло; его пальцы впились в тонкую ткань рубашки Майка, и он не врал. — Че, нежность привыкание вызывает? — тихо, с надрывом спросил Майк, его голос дрогнул. — Я совсем забыл, давай попробуем заново. Уилла «прорвало». Он пошел на Майка, шаг за шагом, заставляя того отступать, пока спина Майка не встретилась с холодным деревом шкафа. — Придурок малолетний, ты слышал, что я тебе сказал?! — прошипел Уилл, его голос сорвался на крик. — Я до последнего оправдывал твое мерзостное поведение! Терпел твое безразличие, наши объятия... они больше походили на удушение, чем на близость! Сейчас я вообще думаю — а есть ли я хоть в каком-то будущем, о котором так беспокоюсь?! — О чем ты вообще, блять? — Майк рванулся, но Уилл не отпустил. — Твоя мать знает всё! И про меня, и про тебя! И «свалить» я должен не потому, что мы милые женатики с Элеонорой, которым светит сладкий медовый месяц, как она тебе, наверное, наплела! Раскрыли нас, Уилер! Твоя мать предложила мне столько бабок, что я мог бы купить пять таких особняков, я всю жизнь мог не работать, если бы нажал одну кнопку! Но я здесь! — Уилл задыхался, его глаза горели от ярости и отчаяния. — Из-за тебя я здесь! Майк осел по стенке шкафа, обхватив голову руками. — Ты идиот... Ты серьезно верил в какое-то глупое завтра? — он поднял лицо, на котором застыла гримаса отчаяния. — Ты придешь, выпалишь мне всю эту чушь про чувства, когда последние пару месяцев я от тебя не слышал ничего ласковее, чем «щенок»? И я сбегу с тобой, счастливый, что снова стал «любимчиком учителя»? — Майк, да как с тобой общаться?! — Уилл ударил ладонью по шкафу рядом с головой Майка. — Ты весь из себя такой богатенький, свои правила, ничего не слушаешь! Мне что, перевоспитывать тебя?! Майк вдруг резко подался вперед, его лицо исказилось. — А может, я хотел! — крикнул он в ответ. — Может, я хотел, чтобы кто-то наконец заставил меня почувствовать, что я человек! Что я не кусок золота, оберегаемый всеми, на которого возлагали надежды еще до рождения! Ты меня спросил?! Вам легко, вы смеетесь в стороне, можете зайти в любую кофейню, купить дешманский горелый кофе и ни о чем не париться! А меня эти деньги душат, слышишь? Душат! Он вцепился в воротник своей рубашки, сжимая его до хруста в пальцах. — Тебе эти деньги нужнее! Забирай и уезжай, пока есть возможность! Начни нормальную жизнь, купи будущей жене кофемашинку, и состарьтесь вместе, никогда не работая! Уилл почувствовал, как внутри него что-то сломалось. Боль была такой острой, словно ломались ребра. — Я был обречен еще тогда, когда первый раз тебя домой притащил... Я никогда не любил девушек, никогда! Это мой бред, и мне в нем жить! — Я тоже никогда не любил девушек! — выкрикнул Майк. — И что теперь? У тебя счастливое будущее на кону! Просто продай меня и беги! Чего ты ждешь?! Уилл смотрел на него, и слезы, которые он так долго сдерживал, наконец прорвались — Я не оставлю тебя, ты слышал?! — прошептал он, голос дрожал. — Как я должен уйти сейчас, после всего, что сказал? Я у Джен рыдал от осознания того, что ты мне нужен, а ты гонишь меня? Ты же любишь меня. Майк отвернулся, его плечи мелко дрожали. — Я не люблю тебя. Уилл молчал, чувствуя, как мир вокруг него превращается в пепел. — Врешь... — выдавил он. — Не вру, Уилл, — Майк повернулся, и в его взгляде была такая пустая, ледяная решимость, что Уиллу стало нечем дышать. — Просто съеби. Слезы, обжигая кожу, побежали по лицу Уилла. — СЬЕБИ! — рявкнул Майк, и этот крик ударил по Уиллу сильнее любой пощечины. Уилл медленно, почти механически кивнул. В комнате повисла мертвая, звенящая тишина. Он развернулся, сделал шаг к окну, чувствуя, как с каждым движением из него вытекает сама жизнь, и молча вылез обратно в холодную, безразличную ночь.

***

Машина превратилась в его личный склеп на колесах. Уилл едва разбирал дорогу — мир снаружи превратился в размытое, пульсирующее пятно из фонарных столбов и встречных фар, которые слепили его через пелену слез. Он не помнил, как проезжал перекрестки, как вписывался в повороты; руки на руле жили своей жизнью, сжимая обод до хруста в суставах, пока перед глазами раз за разом вспыхивало лицо Майка — холодное, отстраненное, требующее уйти. Когда он, спотыкаясь, ввалился в студию Джен, воздух внутри показался ему невыносимо густым. Джен сидела на старом кожаном диване, окруженная недописанными холстами. Она не спала. Она смотрела прямо на дверь, словно ждала приговора. Когда она увидела, в каком состоянии он вошел — бледный, с трясущимися руками, с глазами, в которых погасло всё живое — она не задала ни единого вопроса. Ей не нужно было ничего спрашивать. Уилл не произнес ни слова. Его горло сковало таким спазмом, что он не смог бы выдавить из себя даже хрип. Он просто, как сломанная марионетка, медленно покачал головой — короткое, безнадежное «нет». А затем его ноги просто отказали. Он рухнул на колени прямо посреди мастерской, и этот звук — тяжелый удар коленей о бетонный пол — отозвался в тишине студии как финальный аккорд. Уилл зарыдал. Это не был плач человека, который жалеет о чем-то мелком; это был вой того, кого только что выпотрошили. Он уткнулся лицом в ладони, содрогаясь всем телом, чувствуя, как внутри него осыпается всё, во что он верил. Джен сорвалась с места с такой скоростью, что, казалось, она преодолела пространство одним прыжком. Она упала на колени рядом, подхватывая его под плечи, ловя его на лету, не давая упасть лицом вниз. Её руки судорожно сжали его пиджак. Слова здесь были лишними — они превратились бы в пепел от того пожара, что бушевал в душе Уилла. Она просто притянула его к себе, позволяя ему спрятать лицо у себя на плече, прижимая его голову к груди, как самого дорогого, но разбитого вдребезги человека. — Тише, тише... — она гладила его по волосам, её собственный голос был хриплым, переходящим в шепот, который тонул в его рыданиях. Уилл цеплялся за неё, как утопающий за обломок мачты, чувствуя, как его слезы пропитывают её простую, грубую футболку. Снаружи, за стенами студии, город продолжал жить своей равнодушной жизнью, но здесь, в этом полумраке, замерло время. Всё, что у них было — тихий стук дождя по стеклу и осознание того, что завтрашнего дня, которого они так ждали, больше не существует.