TEACHERS PET.

Утро следующего дня не просто не предвещало ничего хорошего — оно казалось Уиллу началом затяжного кошмара. Всё должно было быть идеально: безупречно выглаженная рубашка, папка с конспектами, амбиции молодого специалиста и престижное место в одном из лучших университетов штата. Но этот чертов Уилер, ворвавшийся в его жизнь как стихийное бедствие, методично превращал его идеальный мир в руины. Уилл до последнего надеялся, что вчерашний выпад Майка был лишь пустой угрозой, попыткой взять «на слабо». Он пришел в кабинет за двадцать минут до начала занятий, лихорадочно перебирая бумаги и стараясь не смотреть на дверь. Но щелчок замка разрезал тишину аудитории прежде, чем Уилл успел хотя бы сделать глоток остывшего кофе. Майкл вошел бесшумно, по-хозяйски накинув куртку на спинку крайнего стула. Уилл не сразу осознал, что парень, небрежно прислонившись к косяку, уже повернул ключ в замочной скважине. — Доброе утро, мистер Байерс! — голос Майка звучал бодро, почти издевательски жизнерадостно. Уилл вздрогнул, выронив ручку. Та с негромким стуком покатилась по паркету. — Как ваше настроение? Как ваш настрой на великие свершения? — Майк неспешно двинулся в сторону преподавательского стола, сокращая дистанцию с каждым шагом. Уилл решил, что лучшая тактика сейчас — тотальное игнорирование и профессиональный холод. Если не давать Майку ту реакцию, которую он ждет, ему быстро надоест. Байерс уткнулся в журнал, делая вид, что список студентов — это самая захватывающая литература в его жизни. — Вы сегодня какой-то молчаливый, — Майк остановился прямо перед столом, оперся на него ладонями и чуть подался вперед. — Неужели всё еще душно? Майк подошел к Уиллу почти вплотную, заставив того невольно вжаться в край стола. Он медленно протянул руку и накрыл ею ладонь Уилла, которая всё еще судорожно сжимала раскрытый журнал. Холодные пальцы Майка контрастировали с лихорадочно горячей кожей Байерса. — Вы так сильно вцепились в этот список, мистер Байерс, — Майк понизил голос, и Уилл почувствовал его дыхание на своей щеке. — Боитесь, что я из него исчезну? Или, наоборот, слишком хотите этого? Уилл заставил себя поднять взгляд. Очки Майка чуть сползли на кончик носа, и за ними блестели глаза человека, который точно знал, какую власть он имеет в эту минуту. — Убери руку, Уилер, — хрипло выдавил Уилл, хотя его собственное тело предательски отказывалось подчиняться здравому смыслу. — Мы в университете. Это... это переход всех границ. Майк лишь усмехнулся, и его пальцы чуть сильнее сжали запястье Уилла, нащупывая частый, неровный пульс. — Границы мы перешли еще позавчера ночью, Уилл. Сейчас мы просто уточняем условия. Тишина в аудитории стала почти осязаемой. Уилл почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Карьера, годы учебы, бессонные ночи над учебниками — всё, что он вкладывал в понятие «серьезный человек», рушилось из-за наглого студента. Майк смотрел на него так, будто сам владел этим университетом, а не просто числился на втором курсе. Уилл сглотнул, пытаясь вернуть самообладание. Он медленно убрал руку, стараясь выглядеть уверенно, хотя сердце бешено колотилось в ребра. — Ты понимаешь, что это значит? — голос дрогнул, но Уилл заставил себя звучать холоднее. — Это академическое нарушение. Ты играешь с огнем, Майк. Если об этом узнают, у тебя будут проблемы. И у меня тоже. Уилер лишь усмехнулся, небрежно поправляя лямку рюкзака. Он не выглядел напуганным — скорее, как человек, сорвавший джекпот. — Проблемы? — Майк сделал шаг назад. — Уилл, давай будем честны: единственный, кто пострадает, — это ты. Я — студент. Стоит мне сказать, что ты воспользовался своей властью... Кто поверит стажеру, у которого на шее красуются отметины от моих зубов? Он многозначительно подмигнул и направился к своей парте, оставив Уилла один на один с оглушительным звоном в ушах.

Звонок, возвестивший о начале лекции, прозвучал для Уилла как похоронный марш. Аудитория мгновенно заполнилась гулом голосов, топотом ног и шорохом сумок. Уилл стоял за кафедрой, вцепившись в ее края так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он старался смотреть куда угодно — в окно, на пылинки в луче света, на чистую доску — только не на второй ряд. — Тема сегодняшней лекции… — начал он, но собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. Он кашлянул и попробовал снова: — Тема занятия: «Влияние Великой французской революции на общественно-политическую мысль Европы». Уилл открыл журнал, стараясь сосредоточиться на именах, но буквы расплывались перед глазами. Он не заметил, как в этой суете Майк, до этого сидевший в одиночестве, ловко пересел на пару мест вправо. Теперь он сидел вплотную к той самой Стейси Фишер — блондинке с вызывающе-розовыми губами, которая еще пять минут назад накручивала локон на палец. Стейси вздрогнула от неожиданности, но тут же расплылась в довольной улыбке, придвигаясь к Майку. Тот сидел с абсолютно невозмутимым лицом, подперев голову рукой и глядя прямо на Уилла. Байерс начал говорить, цитируя учебник почти на автомате. Мышечная память отличника спасала его, пока мозг лихорадочно фиксировал изменения в зале. Спустя десять минут он заметил странное движение. Стейси вдруг перестала жевать жвачку и резко выдохнула, приоткрыв рот. Ее плечи чуть напряглись, а взгляд стал расфокусированным. Майк же продолжал смотреть на Уилла. Одной рукой он вертел ручку, а вторая… вторая рука Майка исчезла под партой. Уиллу не нужно было быть гением, чтобы понять, что происходит. Стейси сидела, закусив губу, и ее дыхание становилось всё более прерывистым, в то время как Майк сохранял пугающее хладнокровие. Он словно проводил двойную лекцию: одну Уилл читал для всех, а вторую — Майк читал лично для него, не произнося ни слова. В какой-то момент Майк чуть заметно наклонил голову и приподнял бровь, словно спрашивая: «Ну как, профессор, я всё еще ваш идеальный студент?» Уилл осекся на полуслове. Теория общественного договора Руссо вылетела из головы. Перед глазами стояла только эта издевательская усмешка и ритмичное движение плеча Майка. — Мистер Байерс? Вы остановились на Декларации прав человека, — звонко произнес кто-то с задней парты. Уиллу казалось, что воздух в аудитории превратился в густой, липкий сироп, который невозможно вдохнуть. Собственное тело ощущалось чужим, предательски отзывчивым на ту грязь, что творилась всего в нескольких метрах от него. Ему было тошно. Тошно от наглости Майка, от двусмысленности ситуации, но сильнее всего — от самого себя. От того, что, несмотря на ярость и стыд, его взгляд против воли возвращался к этой паре на втором ряду. Господи, он же преподаватель. Он должен пресечь это, вышвырнуть их вон, вызвать охрану... Но страх перед разоблачением парализовал его, превращая в безвольного зрителя. Пальцы Уилла, все еще хранившие фантомное ощущение хватки Майка, судорожно вцепились в ручку ящика стола. Металл холодил кожу, но не помогал прийти в себя. Ему нужно было пространство. Тишина. Холодная вода на лицо и пять минут одиночества, чтобы пылающие щеки перестали сигнализировать о его позоре всему миру. Он резко выдвинул ящик. Звук получился слишком громким, почти агрессивным, заставив пару студентов на первых партах вздрогнуть. Уилл выхватил стопку чистых листов — старый, проверенный способ заставить аудиторию замолчать и уткнуться в столы. — Напишем небольшую проверочную, — выдохнул он, едва узнавая собственный голос. В аудитории поднялся предсказуемый гул возмущения. — Как? Мы же только начали! — Мистер Байерс, вы же обещали только лекцию! Уилл не слушал. Он начал быстро раздавать листки, двигаясь по рядам, лишь бы не стоять на месте под прицелом внимательных глаз Уилера. Когда он приблизился ко второму ряду, Стейси Фишер быстро отпрянула от Майка, судорожно поправляя юбку и приглаживая растрепанные волосы. Ее лицо раскраснелось, а дыхание всё еще было сбитым. Майк же даже не шелохнулся. Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди, и с вызовом смотрел снизу вверх на подошедшего Уилла. В его взгляде читалось неприкрытое торжество. Он победил: он сорвал лекцию, он вывел «серьезного человека» из равновесия, он заставил его бежать. Когда Уилл протянул листок Майку, их пальцы на мгновение соприкоснулись. Байерс отдернул руку так, словно обжегся об открытое пламя, и почти бегом вернулся к своему столу. — У вас пятнадцать минут. Тема — причины падения монархии. Работаем молча, — отрезал он, садясь на стул и пряча лицо за раскрытым журналом. Сердце продолжало выбивать неровный ритм. Уилл чувствовал, как под воротником рубашки, там, где багровели следы ночного безумия, кожа горит от пота. — Я сейчас вернусь. Тишина! — бросил Уилл через плечо, даже не проверяя, услышали ли его студенты. Его голос прозвучал слишком резко, почти на грани срыва, но ему было плевать. Он практически заскочил в лаборантскую — небольшую подсобку, примыкающую к основной аудитории. Это было тесное, душное пространство, до самого потолка заставленное стеллажами с пожелтевшей исторической литературой, свернутыми в рулоны картами и старыми плакатами, на которых застыли лица великих деятелей прошлого. Здесь пахло пылью, старой бумагой и чем-то кислым — возможно, забытым кем-то из преподавателей кофе. Уилл привалился к тяжелому дубовому столу, заваленному стопками непроверенных рефератов, и в конце концов тяжело присел на его край. Ноги отказывались держать. Он стащил очки и с силой зажмурился, чувствуя, как веки обжигает от прилива крови к лицу. Тишина подсобки не принесла облегчения. Наоборот, она лишь обнажила то, что Уилл так отчаянно пытался игнорировать за кафедрой. Ужасное, тягучее напряжение внизу живота не просто не уходило — оно расцветало ядовитым цветком, отзываясь пульсацией в такт бешеному сердцебиению. Это было не только раздражение или страх. Это было постыдное, лихорадочное возбуждение, вызванное этой извращенной игрой, которую Майк затеял у него на глазах. «Господи, что со мной не так?» — пронеслось в голове. Уилл сжал край стола так сильно, что зазубрина на дереве больно впилась в ладонь. Он ненавидел Уилера за этот шантаж, за эту наглость, за Стейси, которая извивалась под его рукой под партой. Но еще больше он ненавидел себя за то, что его собственное тело предало его, откликаясь на каждое движение этого кудрявого дьявола. Он чувствовал себя грязным. Каждое воспоминание о прошлой ночи — о том, как Майк прижимал его к стене, как его зубы впивались в кожу шеи — теперь наслаивалось на реальность, создавая невыносимый коктейль из вины и жажды. Уилл тяжело задышал, пытаясь отогнать видение наглых глаз Майка, которые, казалось, видели его насквозь даже через закрытую дверь подсобки. Нужно было выйти. Нужно было собрать листочки. Но прямо сейчас Уилл Байерс, «серьезный человек» и подающий надежды преподаватель, просто сидел в пыльной каморке, пытаясь унять дрожь в коленях и спрятать стояк, который так не вовремя напомнил о том, что он — всего лишь человек, попавшийся в умело расставленную ловушку. — Черт... чертов мальчишка... — простонал Уилл, и этот звук, надломленный и постыдный, отразился от кафельных стен подсобки, замирая где-то между стеллажами. Контроль, который он выстраивал годами, рассыпался в прах. Уилл сорвал с лица очки, даже не глядя, куда их бросает; те с сухим стуком приземлились на пыльные мешки с гипсом, оставшиеся здесь еще с ремонта. Перед глазами всё поплыло, мир сузился до размеров этой душной каморки, пропитанной запахом формалина и старой бумаги. Он судорожно, почти до боли рванул ремень брюк. Металлическая пряжка звякнула — в тишине этот звук показался Уиллу оглушительным, как приговор. Его рука, всё еще сохранившая тонкий налет белого мела после лекции, нырнула под белье. Уилл наказывал себя за податливость, за то, что позволил сопляку залезть себе под кожу, но воображение работало против него. Стоило ему закрыть глаза, как перед мысленным взором вспыхивала картинка: Майк, вальяжно раскинувшийся за партой, и его рука, скрытая под деревом, доводящая девчонку до исступления. Ревность — жгучая, иррациональная и совершенно неуместная — ударила в голову почище вчерашнего алкоголя. Уилл зажмурился до цветных пятен под веками, подменяя образы. Теперь это не Стейси Фишер извивалась в руках Уилера; это он сам, Уилл, сидел на его коленях, чувствуя жесткую хватку пальцев на своих бедрах. Или нет — он представлял, как сам вжимает этого наглеца в стеллаж, как карты и книги осыпаются им на головы, пока он заставляет Майка забыть имена всех женщин в этом здании, вытравливая из его памяти любое присутствие, кроме своего собственного. Он двигал рукой быстро, рвано, в такт сбившемуся дыханию. Каждый толчок отзывался тяжелой пульсацией в висках и внизу живота. Уилл прижал свободную ладонь к губам, заглушая рвущиеся наружу стоны, боясь, что звук просочится сквозь тонкую дверь в аудиторию, где тридцать студентов писали тест о падении монархии. Какая ирония: его собственная внутренняя монархия — разум, логика, достоинство — пала первой, не выдержав натиска одного-единственного захватчика. Звонок с урока пронзил тишину подсобки, словно электрический разряд. Уилл вздрогнул, его рука замерла, а дыхание прервалось на полувздохе. Этот резкий, дребезжащий звук вырвал его из лихорадочного марева и швырнул обратно в реальность — в тесную каморку, пропахшую пылью и позором. Он сидел на краю стола, оглушенный собственным сердцебиением. Пальцы всё еще дрожали, а кожа под воротником рубашки горела так, словно его прижгли клеймом. В коридоре послышался нарастающий гул: сотни студентов покидали аудитории, смеясь и обсуждая планы на обед. А за тонкой дверью лаборантской тридцать человек ждали, когда их преподаватель выйдет, чтобы собрать работы. Уилл судорожно начал приводить себя в порядок. Ремень поддался не сразу — пальцы не слушались, путаясь в ткани. Он едва не задохнулся, затягивая его на одну дырочку туже, чем обычно, словно пытаясь физически задавить в себе остатки возбуждения. — Очки... где очки? — прошептал он, озираясь по сторонам. Он нашел их на мешке с гипсом. Тонкая оправа была покрыта слоем белесой пыли. Уилл вытер линзы краем рубашки — жест, ставший почти ритуальным, — и водрузил их на переносицу. Мир снова обрел четкие, безжалостные контуры. Он плеснул в лицо ледяной водой из крошечной раковины в углу, вытерся бумажным полотенцем и, глубоко вздохнув, толкнул дверь. В аудитории было непривычно тихо для конца занятия. Студенты не вскакивали с мест, не переговаривались. Все они смотрели на дверь подсобки. И в самом центре этого безмолвного внимания, на своем месте во втором ряду, сидел Майк. Стейси рядом с ним выглядела недовольной и помятой, но Уилер... Уилер светился. Он крутил в пальцах ручку, и на его губах играла та самая торжествующая улыбка. — Время вышло, — голос Уилла прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё сжималось от ледяного ужаса. — Сдавайте работы на край стола и свободны. Студенты начали подниматься, потянулась вереница людей. Листки ложились на полированную поверхность один за другим. Уилл старался не поднимать глаз, механически кивая каждому. Когда очередь дошла до Майка, тот не стал бросать листок в общую кучу. Он подошел вплотную, дождался, пока остальные отойдут на безопасное расстояние, и положил свою работу прямо перед руками Уилла. Байерс невольно взглянул на лист. Там не было ни слова о падении монархии. Вместо ответов на вопросы теста, по всей странице размашистым, наглым почерком была написана одна-единственная фраза: «У вас очень громкие стоны, мистер Байерс. Может, в следующий раз обсудим это в более удобном месте?» Уилл почувствовал, как кровь отливает от лица. Он поднял глаза на Майка. Тот стоял совсем рядом, так близко, что можно было почувствовать запах его парфюма — смесь табака и чего-то цитрусового. — Вы сегодня превзошли себя, Уилл, — негромко произнес Майк, выделяя его имя тоном, который не оставлял сомнений в его значении. — Отличная была... практика. Он развернулся и пошел к выходу, небрежно закинув рюкзак на одно плечо. Уилл остался стоять у стола, сжимая в руках этот лист бумаги, который теперь стал прямым доказательством его краха. Он понимал: это не конец. Это был только первый урок в школе Майкла Уилера, и правила в ней диктовал отнюдь не преподаватель.