Красный шепот

В Лос-Сантосе никогда не бывает по-настоящему темно. Даже когда город накрывает густая южная ночь, неоновые вывески и свет фар разрезают тени, создавая иллюзию жизни там, где её уже давно нет. Мей сидела на балконе своей новой квартиры, глядя на огни Вайнвуда. В руках она сжимала бокал вина, к которому так и не притронулась. Холодный ветер с океана забрался под шелк её халата, заставив вздрогнуть. В последнее время холод стал её постоянным спутником — он исходил от стен, от улиц и, чаще всего, от Дитриха. Но это был странный холод, к которому тянуло, как к наркотику. Закрыв глаза, она попыталась вспомнить, в какой именно момент её жизнь превратилась в этот бесконечный «Бал Стеклянных Масок». Память, словно старая кинолента, затрещала и начала отматывать назад, стирая блеск Лос-Сантоса. Все дороги вели назад, в один дождливый вечер, когда кровь была для неё лишь физиологической жидкостью, а Дитрих — просто странным художником с плохим знанием анатомии. Это было полгода назад, еще до Лос-Сантоса. Серая, дождливая осень в Чикаго. Мей Мей попала на открытие его выставки «Красный шепот» совершенно случайно — подруга из администрации госпиталя вытащила её развеяться. Мей стояла перед центральным полотном. На нем была изображена женщина в терновом венце, из-под которого по шее стекала густая, вызывающе яркая струя крови. Вокруг толпились эстеты в шарфах, шепча об «экзистенциальной боли», а Мей Мей просто стояла, скрестив руки на груди, и хмурилась. — Вам не кажется, что здесь не хватает... драматизма? — раздался за спиной голос, от которого по коже пробежал легкий холодок. Она обернулась. Дитрих выглядел безупречно: черный костюм, бокал вина в руке, бледность, которая в свете софитов казалась аристократичной. — Мне кажется, здесь не хватает здравого смысла, — честно ответила она, снова поворачиваясь к картине. — У неё повреждена сонная артерия. При таком давлении кровь не текла бы так лениво. Она бы била фонтаном, заливая всё плечо и лицо. И цвет... он слишком венозный. Артериальная кровь ярче, в ней больше кислорода. В зале наступила тишина. Пару человек обернулись, шокированные таким варварством. Дитрих же медленно опустил бокал. Его глаза, обычно холодные и пустые, вдруг вспыхнули интересом. — Вы критикуете композицию с точки зрения... физиологии? — он подошел ближе, встав почти вплотную. — Я критикую фальшь, — Мей Мей взглянула на него снизу вверх. — Красиво, не спорю. Но недостоверно. Вы ведь автор? — Дитрих ван Эвертен, — он слегка склонил голову, не сводя с неё глаз. — И вы первый человек за весь вечер, который заговорил со мной о давлении в артериях, а не о «метафизике страдания». Позвольте узнать, чем вы занимаетесь, когда не громите современное искусство? — Я парамедик. Я вижу такие композиции в каждую смену на заднем сиденье реанимобиля. Там нет метафизики, только биология и страх. Дитрих замолчал. В этот момент он впервые почувствовал к человеку не просто голод или праздное любопытство Тореадора. Его зацепила эта честность. Пока все остальные видели в его работах глубину, она видела механизм. И этот механизм ей не нравился, потому что он был сломан. — Значит, вы эксперт по жизни, — тихо сказал он. — А я — по её имитации. — Имитация у вас получается неплохо, — она позволила себе легкую улыбку. — Но с анатомией шеи вам стоит поработать. — Возможно, вы согласитесь дать мне пару уроков? — Дитрих сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство. — За ужином. Обещаю, в ресторане будет правильное освещение и никакой неправильной крови. Мей Мей посмотрела на него — странного, холодного, явно слишком богатого для обычного художника. В его глазах было что-то такое, что заставило её сказать «да» вместо привычного «я устала». — Только если вы не будете пытаться написать мой портрет, — ответила она. — Обещаю, — соврал он. В ту ночь он понял, что нашел свой самый сложный шедевр. Она была живой, циничной и совершенно не боялась темноты.