юность

Боря шмыгает и тычется носом в рукав своей кофты – болеет. Он в последнее время только и делает, что болеет, но продолжает таскаться и в школу, и к друзьям, потому что без этого всего он совершенно точно сойдёт с ума. Его успокаивает чужой смех за кухонной дверью в квартире Егора и Ванины руки на его голове. Он сейчас до трепета под рёбрами задумчивый и отрешенный от всей суеты. Боре искренне хочется забыться, раствориться в этом моменте навсегда и остаться вот так – на коленях своего друга под песни Стрыкало на промерзшей кухне, которую окутывала вечерняя прохлада. Начало марта всё ещё кусалось холодом, но по-доброму. Природа оттаивала. У него в голове куча дурных мыслей: о поступлении, о будущем, о том, что, может, стоило бы после девятого уйти в колледж МВД. От одного воспоминания о ЕГЭ он скрипит зубами и прикусывает язык, потому что свои 𝘴𝘸𝘦𝘦𝘵 𝘴𝘪𝘹𝘵𝘦𝘦𝘯 он хочет проживать ярко, а не забивать голову этой ересью. И это даже почти получается. У Бори в жизни две радости – грейпфрутовый «Хугарден» в хрущёвке возле машиностроительного завода и друзья. Он пропускает сквозь себя электрические импульсы, когда дело доходит до развязанных пьяных нежностей – обычно о таком не принято говорить, но он сидит в рыхлом, таящем сугробе и клянётся Ване с Егором, что любит их больше жизни. И думает, что они, наверное, любят его точно так же. И рано или поздно они разъедутся – перестанут собираться все вместе по выходным, бренчать избитые песни под гитару и курить на балконе, – но это сейчас настолько далёкое и необузданное, что ворошить их гипотетическое будущее совершенно не хочется. Он тут. Они тут. Эта мысль – его почва под ногами. Поэтому когда Ваня запускает на чужом компе «Доту», Боря снова шмыгает и плетется на кухню, чтобы забрызгать нос морской водой.